Квантовая погрешность Батыя

— Снимите с меня это дерево, — твердо, без дрожи в голосе сказал Максим, кивнув на колодки. — И ведите меня к вороту. Мне нужны мои руки, инструменты, горячий горн и древесный уголь. И не мешайте мне.

Микула кивнул молодому ратнику. Тот точным ударом топора выбил железный шкворень из пазов. Плахи разошлись и Максима освободили. Руки затекли так сильно, что в первую секунду он едва не рухнул на колени, но пересилил слабость и заставил себя выпрямиться во весь рост.

Через десять минут его вывели на надвратную башню детинца. Здесь, в продуваемом всеми ветрами деревянном ярусе, находился массивный подъемный механизм ворот. Толстые дубовые бревна, кованые цепи в палец толщиной, уходящие вниз сквозь настил, и огромный ворот, который сейчас накренился под углом в двадцать градусов и намертво заклинил станину. Враги могли подойти к стенам в любой момент, а главные ворота крепости нельзя было ни закрыть до конца, ни поднять защитную решетку-герсу. Подмастерья Нечая растерянно стояли вокруг, чесали затылки и переговаривались. Они пытались выправить ось тяжелыми кувалдами, но сделали только хуже — хрупкий металл дал глубокую продольную трещину.

Максим подошел ближе, осматривая поломку. Никаких компьютеров, никаких лазерных измерителей или ультразвуковых дефектоскопов. Только личный опыт, знание школьной физики и примитивный средневековый инструмент.

— Так, — скомандовал Максим, мгновенно забыв о том, что он пленный. Голос его звучал уверенно и властно, как на заводской летучке перед рабочими. — Кувалдами по оси больше не махать. Прекратить это немедленно. Вы так всю станину расколете. Ваше кричное железо перекалено в горне, в нем слишком много углерода, угольного духа, поэтому оно хрупкое, как лёд. Мне нужен жидкий деготь, свиное сало для смазки, острое зубило и ручной мех для раздува. И тащите сюда самый тяжелый железный лом, какой найдете в кузне.

Нечай удивленно приподнял мохнатые брови, но спорить не стал — авторитет пришельца, сотворившего «молнию», давил на него. Кузнец кивнул своим парням, и работа закипела.

Следующие четыре часа превратились для Максима в адский, изматывающий марафон на выживание. Он лично встал к наковальне, несмотря на сильную боль в раненом плече. Используя классический закон рычага Архимеда, он заставил шестерых ратников приподнять многотонный ворот с помощью ломов, чтобы полностью разгрузить поврежденную ось. По его строгому указанию кузнецы нагрели деформированную деталь в горне не до белого каления, как они привыкли делать, а строго до вишневого цвета — Максим на глаз, по таблице цветов побежалости, определил нужную температуру отпуска стали, чтобы вернуть металлу пластичность без потери его прочности.

С помощью зубила и тяжелого молота он заставил Нечая полностью срубить поврежденный зубчатый венец, изменив саму геометрию зацепления. Вместо сломанных элементов он предложил высверлить в теле шестерни отверстия и вбить в пазы закаленные стальные штыри-пальцы, превратив испорченную шестерню в надежное цевочное колесо. Практически гениальное для тринадцатого века инженерное решение. Это было в три раза проще, быстрее в изготовлении и в разы надежнее в полевых условиях.

Руки Максима были покрыты черной копотью, кожей въелся деготь, лицо почернело от сажи, а дорогая куртка из будущего была безжалостно прожжена летящими от наковальни искрами в нескольких местах. Но к четырем часам утра примитивный механизм был полностью собран и зафиксирован на станине.

— Обильно смазывайте всё свиным салом с дегтем! — крикнул Максим, вытирая рукавом соленый пот со лба. — И пробуйте крутить ворот!

Четверо дюжих ратников ухватились за толстые деревянные рычаги ворота. Они налегли всей своей массой, упираясь ногами в бревенчатый настил башни. Механизм издал тяжелый, сытый, металлический гул. Цевочное колесо плавно, без заеданий пошло по зацеплению цепи. Снизу, со стороны проезда ворот, раздался нарастающий деревянный скрежет — тяжелая кованая решетка-герса медленно, но абсолютно верно поползла вверх по пазам, а затем, по команде Микулы, с грохотом упала точно в нижние пазы, наглухо заперев въезд в крепость.

Кузнецы и ратники замерли в немом изумлении. Нечай медленно подошел к Максиму, посмотрел на собранный штыревой узел, потом на свои огромные, покрытые шрамами ладони.

— Ну и ну… — выдохнул кузнец с суеверным благоговением в голосе. — Без единого нового прикова... На штырях простых… Да ты, парень, не колдун бесовский. Ты мастер от Бога, каких земля наша еще не видывала. Такого у нас на Руси еще никто не умышлял.

Микула, стоявший у дальней бойницы, довольно рассмеялся и со всей силы похлопал Максима по здоровому правому плечу так, что у инженера едва не потемнело в глазах.— Живем, московит! Спас ты ворота града нашего, а значит, и жизни наши спас. Сей же час пойду к воеводе, обскажу всё как есть. Снимет теперь Петр свою опалу, поверит, что ты не лазутчик!

В этот самый момент снизу, со двора детинца, послышался частый, панический топот копыт. К надвратной башне на взмыленной, покрытой хлопьями белой пены лошади подлетел молодой дозорный ратник. Он не успел даже вытащить ноги из стремян, как закричал во весь голос, сорвав связки на хрип:

— Воевода! Микула! Набат бейте! К стенам подходят! От старой просеки, со стороны болота идут! Много их!

Максим мгновенно подбежал к узкой бойнице башни и прильнул к ней лицом. Холодный предрассветный ветер ударил в воспаленные от дыма глаза. На горизонте, над заснеженной, черной кромкой леса, занималась бледная, холодная серая заря.

На белом фоне замершего мартовского поля медленно, пугающе разворачивался ровный конный строй. Но это были не монголы Батыя. Максим ожидал увидеть низкорослых степных лошадей, меховые шапки, кривые сабли и легкие доспехи кочевников.

Вперед из лесной чащи один за другим выходили огромные, тяжелые боевые кони, закованные в глухие железные попоны. На них сидели всадники в массивных, ведрообразных топфхельмах — шлемах с узкими прорезями для глаз. В их руках замерли длинные рыцарские копья, а на белоснежных плащах-сюрко и тяжелых щитах отчетливо выделялись прямые черные кресты Ордена.

— Тевтонцы… — прошептал Максим, чувствуя, как внутри все леденеет от суеверного ужаса. — Тевтонский орден.

Этого не могло быть. На дворе стоял март 1237 года. Батый только-только подходил к границам Рязанского княжества. Тевтонский орден в это историческое время вел упорные, кровопролитные бои в Пруссии и Прибалтике, за сотни и сотни километров к западу отсюда. Они физически, географически не могли находиться под стенами глухого суздальского острога в Северо-Восточной Руси. Хронология и история Земли были разорваны в клочья чьим-то чужим вмешательством.

Но самым страшным было другое.

Рыцарский клин остановился в полукилометре от крепостного рва. Из центра строя вперед медленно выехал один-единственный всадник на вороном коне. На его шлеме красовались огромные буйволиные рога — знак высшего комтура Ордена. Он высоко поднял правую руку, в которой держал длинный, тускло поблескивающий металлический шест.

Максим зажмурился, не веря собственным глазам, но, когда открыл их, видение не исчезло. На конце средневекового рыцарского древка, лениво развеваясь на холодном мартовском ветру, висел не крестоносный орденский вымпел и не знамя с ликом святых. Там, четко различимый в лучах утренней зари, колыхался сине-бело-красный прямоугольник — современный государственный флаг Российской Федерации, поверх которого черным маркером был размашисто, грубо нарисован тевтонский крест.

Глава 3

Над притихшим детинцем, разрывая морозное марево мартовского утра, яростно зазвенел, завыл всполошный колокол. Тяжелые неровные рваные удары набата колотили по темени, вырывая защитников крепости из остатков короткого сна. На стены-забрала с криками, бряцанием железного оружия, стуком щитов и глухими проклятиями бежали ратники, на ходу затягивая подпруги кольчужных рубах, поправляя съехавшие железные шишаки и цепляя на пояса сулицы.

Максим стоял у узкой щели бойницы, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от замершего в поле грозного клина тяжелой конницы. Сине-бело-красный флаг на рыцарском шесте, исчерканный черным маркером, казался безумным аппендиксом, ошибкой матрицы, уродливым шрамом на лице тринадцатого века.

— Что это за крестоносная рать под наши стены пожаловала? — прохрипел за спиной Нечай, тяжело дыша и вглядываясь в заснеженную даль сквозь соседнее окно. — Откуда немчура в суздальских землях взялась? Да еще со стягом этаким чудным… Не к добру сие знамение, ой не к добру.

На ярус башни, тяжело стуча коваными сапогами, стремительно поднялся воевода Петр. Его лицо было бледным от ярости, челюсти плотно сжаты, а на бровях замерз иней. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на работающий ворот, затем на Максима, но ничего не сказал — лишь сурово прильнул к соседней бойнице, хватаясь пальцами за дубовый брус.

— Петр воевода! — крикнул Микула, подбегая к нему со стены. — Ворот исправлен, герса опущена намертво! Московит пустил цепь по штырям, спас ворота. Но глянь в поле… Что делать-то будем? Сила идет великая, железом кованная.

— Обороняться насмерть, — отрезал Петр, даже не повернув головы к десятнику. — Кто бы ни пришел, под какими бы тряпками ни стоял — пришли они за нашей кровью и за нашими избами. Микула, людей на забрала! Готовить смоляные котлы, дикий камень к раскатам тащить! Стрельцам проверить тетивы у луков, чтобы от стужи не лопнули!

Воевода наконец повернулся к Максиму. В его серых, глубоких глазах, так пугающе похожих на глаза отца Максима, застыла глухая ярость человека, привыкшего командовать и просчитывать ходы.

— Ты, мастер… или как тебя там кличут, — процедил Петр, шагая вплотную к инженеру. — Ворот ты справил, жизнь свою на пару часов откупил. Но гляди туда, в поле. Твоих рук дело? Твоего племени знамя на шесте болтается?

— Нет! — горячо, срывая голос, воскликнул Максим, подаваясь вперед. — Это флаг моей страны, из моего времени, но… но эти люди не имеют к ней отношения! Это рыцари из Европы, тевтонцы, они по истории не должны быть здесь! Это какой-то бред, временной сдвиг, понимаете?! Их кто-то привел!

— Хватит мудрить да бесовские слова плести! — рявкнул воевода, хватая Максима железной перчаткой за грудки и с силой прижимая к бревенчатой стене башни. — Мой дед меня учил: если волк надел овечью шкуру, он от того волком быть не перестал. Немцы эти пришли с полуденной стороны, из степей, где татарские кочевья стоят! Они три наших дозора за ночь сожгли, никого живым не оставили. И у них есть оружие, которого земля наша отродясь не видывала. Если ты жить хочешь, московит, — думай своим инженерным умом, как остановить этот железный вал у рва. Иначе я сам тебя сброшу со стены под копыта их коней!

Воевода резко оттолкнул его и выбежал на стену, зычно выкрикивая приказы ратникам.

Максим тяжело перевел дух, потирая грудь под изорванной курткой. Мысли судорожно, на частотах выживания, цеплялись за обрывки информации. Тевтонцы пришли со стороны степей? Из лагеря Батыя? Значит, кто-то объединил или координирует эти силы, ломая историю. И этот «кто-то» явно имеет доступ к технологиям или знаниям будущего.

Рыцарский клин в поле пришел в движение. Они не собирались брать острог измором или осаждать крепость неделями. Вперед перед строем кавалерии выдвинулись три тяжелые деревянные повозки, которые натужно тащили упряжки волов. На повозках громоздились укрытые мерзлыми вонючими шкурами конструкции. Когда шкуры сдернули, Максим почувствовал, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.

Это были не классические средневековые катапульты-пороки. Это были компактные, собранные из двутавровых стальных балок торсионные метательные машины. Их пружины были навиты не из воловьих жил или женских волос, а из толстого, многожильного стального троса. Технологии XXI века, адаптированные под дерево и металл Средневековья.

— Нечай! — заорал Максим, вылетая на стену вслед за уходящим кузнецом. — Сюда! Бегом в кузницу!

Кузнец подбежал, на ходу утирая пот закопченным рукавом.

— У них машины дальнего боя, — быстро, глотая слова от волнения, заговорил Максим, перекрикивая колокольный набат. — Они разобьют эти дубовые стены за полчаса! Понимаешь? Прямые удары тяжелых снарядов выбьют бревна, вал поползет! Что у нас есть в амбарах? Горячая смола — хорошо, но ее мало, они потушат её снегом! Сера есть? Деготь? Мел? Сало? Конопляное масло?

— Сера есть, у меня в кузне бочка стоит, для пайки и травления железа держим, — растерянно ответил Нечай, округлив глаза от напора инженера. — Дегтя валом в бочках, конопляного масла три больших чана в воеводском подвале припрятано… А зачем тебе, мастер?

— Мы сделаем смесь, которая горит как адское пламя и не тушится водой! — Максим схватил кузнеца за плечи. — как греческий огонь! И нам нужны во что-то его наливать — глиняные горшки, пустые кринки для молока, амфоры, да хоть кожаные мешки! Быстро! Собирай всех баб, подростков и стариков, пусть тащат всё, что может удержать жидкость, к кузнечному горну! У нас четверть часа, не больше!

В этот самый момент со стороны поля раздался резкий, сухой металлический щелчок, похожий на выстрел из гигантского арбалета. Воздух над просекой рассек тяжелый, зловещий гул.

Огромный обтесанный каменный шар весом под центнер, пущенный стальной пружиной торсиона, врезался в верхний ярус соседней деревянной башни. Дубовые бревна лопнули с оглушительным, костистым треском. Стена толщиной в обхват разлетелась на тысячи мелких острых щепок, погребая под собой троих лучников. Острог содрогнулся до самого основания фундаментов.

— К бою! Сулицы готовь! — закричал Микула, увлекая людей к поврежденному участку стены.

Рыцарская пехота — кнехты в жестких кожаных полудоспехах и железных шапках — с диким ревом бросилась вперед сквозь наст, таща на плечах длинные штурмовые лестницы. За ними медленно, шагом, выдерживая строй, тронулись бронированные всадники.

Максим не стал смотреть на штурм. Он скатился по обледенелой деревянной лестнице во двор детинца и сломя голову бросился к кузне Нечая. Навстречу ему уже бежали испуганные женщины и подростки, таща в руках глиняные крынки, горшки и пустые кувшины.

«Так, вспомнить химию, вспомнить рецептуру, — судорожно соображал Максим, влетая в прокуренное, темное помещение кузни, где уже жаром пыхал горн. — Настоящий византийский огонь — секрет утерян, но базовый физико-химический принцип я знаю. Нужна легкая фракция углеводородов или деготь как горючая основа, сера как загуститель и катализатор горения, известь для поддержания адской температуры и химической реакции с водой, масло для адгезии — чтобы липло к доспехам и коням, не смывалось снегом».

Он подлетел к бочке с серой. Желтый порошок резко пахнул тухлыми яйцами, забивая легкие.

— Сюда деготь! Лейте прямо в чан! — командовал Максим подбежавшим подмастерьям Нечая. — Грейте конопляное масло в котле, но не доводите до кипения, чтобы не вспыхнуло раньше времени! Смешивайте один к трем! Сыпьте серу! Больше серы, не жалейте!

Стены кузни дрожали от непрекращающихся ударов каменных шаров. Сверху, со стен, доносились отчаянные крики раненых, звон стали и победный гортанный рев штурмующих кнехтов. Враг уже подошел к самому рву. Летящие через забрала стрелы с присвистом падали во дворе. Одна из них с треском вонзилась в деревянный косяк кузнечной двери, едва не задев плечо Максима и посыпав его щепками. Инженер даже не вздрогнул. Страх полностью уступил место ледяному, расчетливому безумию технолога, борющегося за свою жизнь и жизнь этих людей.

— Теперь добавляйте сухую негашеную известь! Быстро! — кричал он, ворочая тяжелым деревянным веслом в чане. Густая, черная, пузырящаяся масса испускала удушливый, едкий дым. — Разливайте по горшкам! До половины только! Затыкайте горловины тряпками, пропитанными чистым дегтем! Это наши фитили! Не пролейте на руки, сожжет кожу!

Через пятнадцать минут первая партия из двух десятков примитивных глиняных гранат была готова. Максим лично схватил два тяжелых, горячих горшка и побежал обратно на стену, спотыкаясь на обледенелых ступенях.

Картина, открывшаяся ему на забралах, была ужасающей. Две тяжелые штурмовые лестницы наемников уже были приставлены к стенам южного вала. Несколько кнехтов в железных шапках прорвались на настил, завязалась яростная, кровавая рукопашная схватка. Микула с окровавленным топором отбивался сразу от двоих щитоносцев. Воевода Петр, потерявший шлем, с залитым кровью лицом в упор рубил врагов у самого края стены, сдерживая напор.

Рыцарский клин внизу перед рвом готовился к решительному удару. Около тридцати тяжелых всадников выстроились плотной «свиньей» перед воротами, ожидая, пока пехота закрепится на стенах или прорубит проход через герсу. Их стальные доспехи и кольчуги коней тускло блестели в сером свете мартовского утра.

— Петр! Воевода! — заорал Максим, пробиваясь сквозь суматоху боя и летящие стрелы. — Вели лучникам поджечь фитили и бросать горшки в самую гущу всадников! На коней бросайте, под ноги им!

Воевода на секунду обернулся, оценил дикий взгляд Максима и тяжелые глиняные сосуды, от которых шел серный дым. Лидерские качества Петра сработали мгновенно.

— Стрельцы! — зычно, на весь вал скомандовал Петр. — Огонь от факелов берите! Принять у мастера горшки! Метать по коням у ворот!

Первый глиняный горшок, зажженный от факела, полетел вниз, описывая крутую параболу. Он упал точно на круп тяжелого дестриэ комтура, шедшего во главе клина. Глиняная оболочка с треском разлетелась вдребезги.

Черное, липкое вещество мгновенно вспыхнуло ядовито-ярким, пульсирующим пламенем. Загущенная серой и маслом смола намертво въелась в шерсть животного и стальную попону. Конь дико, страшно заржал, взвился на дыбы, сбрасывая рыцаря в железных латах, и начал слепо, в панике метаться по строю, разнося огонь на соседние упряжки.

Следом полетели еще десяток горшков, разбиваясь о щиты и шлемы крестоносцев. Нижняя площадка перед воротами в один миг превратилась в филиал ада. «Греческий огонь» Максима работал безупречно. Попытки рыцарей сбить пламя снегом привели лишь к обратному эффекту — негашеная известь в составе смеси вступила в бурную химическую реакцию с влагой, выделяя колоссальное количество тепла. Огонь разгорелся с новой, неостановимой силой, прожигая ткани, плавя кожаные ремни доспехов и заставляя стальные пластины раскаляться докрасна. Рыцарский клин смешался, кони в панике давили собственную пехоту, превращая организованный штурм в паническое бегство.

— Работает! — дико, со слезами на глазах закричал молодой ратник, сбрасывая сулицей обгоревшего кнехта с лестницы. — Московит истинно чудо сотворило! Огонь божий на немцев низвел!

Нападавшие начали стремительно отступать. Кнехты прыгали со стен обратно в ров, бросая штурмовые щиты и лестницы. Осада была сорвана за считанные минуты силой примитивной химии. На поле перед воротами остались лежать десятки обгоревших тел и бьющихся в агонии лошадей. Рыцари поспешно отходили к лесной опушке, утаскивая свои стальные баллисты.

Защитники острога разразились яростным победным ревом. Максим устало опустился на деревянный настил стены, привалившись спиной к брустверу и тяжело дыша. Его руки дрожали, лицо было полностью покрыто черной копотью. Он выжил.

К нему медленно подошел Петр. Он тяжело опирался на окровавленный меч, с его подбородка капала багровая кровь из рассеченной брови. Воевода долго, молча смотрел на Максима, переводя взгляд с обгоревших ладоней инженера на дымящееся поле боя перед воротами.

— Твоя взяла, московит, — хмуро, но уже без прежней ледяной злобы в голосе произнес Петр. — Силен твой огонь, черпаный из бездны. Без него не устояли бы мы сегодня, полегли бы все под железным валом. Обиду старую забудь, погорячился я в порубе. Ты спас мой город и моих людей.

Он протянул Максиму крепкую, мозолистую ладонь в помятой стальной перчатке. Максим слабо улыбнулся, чувствуя, как уходит дикое ментальное напряжение последних часов, и протянул свою руку для ответного рукопожатия. Напряжение спало. Опасность миновала.

В этот самый момент Микула, который спустился вниз, чтобы осмотреть тела погибших врагов у подножия стены, громко, испуганно крикнул:

— Воевода! Мастер! Сюда гляньте, Христа ради! Тут старшой их лежит, которого конь растоптал! Странный он какой-то… Одежа под железом не нашенская!

Максим вместе с Петром немедленно сошли по деревянной лестнице во двор и вышли через калитку ворот на залитое обгоревшим, черным снегом поле. Микула стоял возле тяжелого рыцаря в роскошных позолоченных доспехах с буйволиными рогами на шлеме. Забрало его топфхельма было полностью разбито подковой.

Максим подошел ближе, вглядываясь в лицо мертвеца. Но его взгляд упал не на черты лица, а на разорванную стальную кольчугу на груди крестоносца. Под порванными железными кольцами средневекового доспеха и обгоревшей белой тканью сюрко отчетливо виднелся плотный, матово-черный слой синтетического материала. Максим опустился на колени прямо в кровавую кашу и дрожащими пальцами рванул края кольчуги в стороны.

Это был современный армейский бронежилет скрытого ношения из кевлара, с характерными титановыми пластинами и лазерной системой креплений MOLLE. На левой лямке бронежилета на прочной стальной цепочке висел плотный металлический прямоугольник.

Максим поднял его. Это был стандартный армейский жетон военнослужащего США (Dog Tag). На нем латиницей были выбиты четкие, безжалостные строчки:

SMITH, JOHN K. US ARMY RE-004-2026-X BLOOD TYPE: A POS

Максим почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, а морозный воздух вокруг становится густым и холодным, застревая в легких. На жетоне стоял год выпуска — 2026. Тот самый год, из которого прибыл сам Максим. Этот «рыцарь» переместился во времени совсем недавно. И он был здесь не просто так.

Но самым страшным было то, что под жетоном, на внутренней стороне кевларовой панели бронежилета, обычным водостойким маркером было от руки написано одно-единственное слово на русском языке. Имя, которое заставило Максима забыть, как дышать, а сердце — остановиться:

«АЛЕКСАНДР».

Именно так звали родного отца Максима.

Глава 4

Холодный металл армейского жетона жег пальцы сильнее, чем недавние брызги кипящего дегтя на крепостной стене. Максим сидел на коленях в окровавленном, перемешанном с сажей мартовском снегу, тупо уставившись на написанное черным маркером имя своего отца. «АЛЕКСАНДР». Каждая линия, каждый излом букв были до боли знакомы. Этот размашистый почерк с характерной, острой, чуть заваленной влево буквой «Д» инженер видел сотни раз на полях лабораторных журналов, чертежах вакуумных камер и заявлениях на закупку химреактивов в НИИ Химфизики. Отец подписывал так всё — от важных научных документов до шутливых записок на холодильнике в их московской квартире.

— Что там у тебя, мастер? Чего застыл, аки изваяние каменное? — над самым ухом раздался тяжелый, подозрительный голос воеводы Петра. Он тяжело дышал, упираясь ладонью в кованое оголовье своего меча.

Максим судорожно, на чистых рефлексах сжал жетон в кулаке и спрятал руку в глубокий карман обгоревшей синей куртки. Он резко поднялся на ноги, превозмогая слабость во всем теле и стараясь, чтобы его голос звучал максимально ровно и спокойно.

— Ничего, воевода. Странный знак. Чужое клеймо на железе, — Максим сглотнул вязкую слюну. — Воевода Петр, мне нужно обыскать его вещи. Всё, что у этого немца было при себе в кофрах и под одеждой. Это… это жизненно важно для обороны нашего острога. Мне нужно понять, откуда у этих крестоносцев взялись стальные балки для машин и такие точные списки наших укреплений. Они ведь знали, куда бить.

Петр нахмурился, его серые глаза сузились, внимательно и недоверчиво оглядывая кевларовый жилет на трупе «Джона Смита», но спорить со спасителем детинца он не стал. Воевода коротко кивнул:

— Твоя правда, московит. Чудны дела твои, Господи… Забирай всё барахло этого чернокнижника железного, потроши его сумы. Микула, помоги мастеру. Оружие орденское и коней уцелевших — немедленно в оружейную избу сволочь, пускай отроки почистят от гари. А всё остальное тряпье тащите в келью под надвратной башней, где Максимка ворот правил. Там пускай и разбирается. И выстави у дверей двоих верных ратников с рогатинами. Чует мое сердце, не последний это набег был, ох не последний. Немцы просто так назад не побегут.

Через полчаса Максим уже сидел в полутемной, заваленной железным хламом и стружкой мастерской под надвратным ярусом. Окно-бойница было приоткрыто, впуская внутрь морозный воздух, но комната всё равно была насквозь пропитана запахом гари, дегтя и копоти. На широком деревянном верстаке перед ним лежали трофеи, снятые с мертвого комтура: тяжелый кованый кинжал с непонятными клеймами, поясной кожаный кошель с крупными золотыми монетами странной, идеально круглой чеканки (без единого изъяна по краям, какой бывает только при мощной промышленной штамповке на прессах будущего) и плоский, обтянутый грубой дубленой кожей блокнот.