Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

Родится какой мальчик. И назовет она его Сергеем. Серго звали школьного приятеля Реваза, оттого он и переиначил имя соседа в Серго, что мальчику пришлось по душе. И будет этот Сергей жить в этой комнате с мамой, к которой ходят какие-то качаги, пока им не дадут десять лет или не пристрелят вместе с непутевой мамашкой.

— Этого не может случиться. Это грех.

— Кто так решил? — Галина как-то слишком спокойно задала странный вопрос.

— Так решил Бог.

Реваз понял, что именно его, человеческая прихоть любодеяния и появление незаконного ребёнка, вызвали нарушение Божественного Закона, и это создало не зависимо от участников неконтролируемую цепную реакцию хаоса, затянувшую в своё жерло законного сына Левана, потому просто следовало восстановить закон и порядок вещей (в эту минут на память Реваза пришла ночная страница из книги: фреска царя Давида со стены в Атени Сиони: «кто бы это не читал — помолитесь за меня»).

Реваз не озвучил подробностей, что имелось ввиду и без дополнительного уточнения было очевидно.

Галина не впала в истерику, чего слегка опасался Реваз, не знающий как обычно женщины реагируют в таком положении. Не стала перечить. Не приняла вид обиженки.

Она неожиданно задала странный вопрос:

— А если бы не было жены — вы бы взяли меня в жены?

Выканье Галины было не совсем продиктовано иерархией. Хотя на работе Галина, как и все, обращалась к хозяину ресторана: Реваз Шалвович.

В той местности, откуда была родом украинка, оказывается, по традиции к старшим, даже к родителям, обращались на вы.

Неуместное слово, произнесенное Галиной — жена, как-то переиначило ситуацию. Разумеется, Реваз знал женскую уловку — разбить старую семью и выйти замуж за обеспеченного человека. У русских так поступали часто. Но он не помнил случая, чтобы русские были так наивны и пытались через беременность разрушить грузинскую семью. Она хотела стать его женой просто так. Не вдаваясь в реалии мира. Просто его женой.

А жена — пусть и в словах бестолковой девчонки — это уже совсем не то же самое, что «иди и не греши».

На этой минуте не чувствующий себя ничем Галине обязанным, Реваз понял, что его притча про разумных и неразумных дев — это не про беременность. И тогда он пообещал заплатить очень хорошую сумму за частную клинику. Он не откупался. Это было бы глупо. Реваз хотел оказать Галине помощь: лучше и с меньшими потерями для здоровья выпутаться из ошибки. Ясно же, что сама девушка не найдет достойных денег на достойную клинику.

Единственное, что услышал в ответ Реваз:

— Хорошо.

Уходя от Галины, которая пообещала уволиться, чтобы слухи не расползлись по коллективу, Реваз считал себя правым — он и без посторонней женской помощи Ирмы нашел достойный выход из ситуации.

Глава 5. Чужие тут не ходят

«Остання в світі казка сидить під образами.

Навшпиньки виглядають жоржини через тин…»1718

Ліна Костенко

Так само случилось вдруг

Дивными распевными и высокими голосами две девчонки подпевали двухкассетнику «Галактика»:

— Ах, какая женщина, какая женщина… — пели девчонки. — Мне б такую.

У украинок, пожалуй, самые мелодичные голоса на всём пространстве бывшего Союза — неоспоримый факт. Может быть, ещё и поэтому соседи не стучали в батареи или в дверь: похоже, им тоже пришлось по душе это довольно громкое исполнение.

— И что ты решила? — «Фристайл», взяв последний аккорд, погрузил комнату в тишину.

— Что мне решать? — пребывая в волнах кем-то обещанной, но пока не случившейся романтической встречи, пожала тонким плечиком Галина. — Он уже все решил за нас.

Юлька добавила чуток «Южнобережного Токая» в бокал Галине и побольше — себе. Галина к вину не прикасалась, потому что её уже мутил обычный в необычном положении токсикоз.

— Будем живы, сестрица!

— Будем! — Галина радовалась приходу подружки.

Ей совершенно не с кем было перемолвиться парой слов по душам. Уже месяц как она уволилась с работы. Деньги пока имелись — Реваз дал ей хорошие «отступные» помимо суммы на аборт, и комната в коммуналке им оплачена вперед, до Нового года. Не на что жаловаться, и главное — некому.

Сегодня был прекрасный вечер: наконец-то Юлькин гражданский муж двинулся в Европу за тачкой. Вовчик перегонял «бэхи» и «мерсы» на заказ. Юлька работала официанткой на пароме, мотавшемся между Питером и финнами. Она окончила еще до развала страны училище в Николаеве и успела сходить в одну «загранку». В конце восьмидесятых в Николаевскую мореходку, их, наивных дурёх со всего Союза, ловили на «морскую романтику» как рыбу на блесну. Обещали красивую жизнь и белые теплоходы, а на деле — заперли в вечернем училище при обувной фабрике.

Это был честный украинско-советский развод: днём ты за копейки гонишь план на конвейере, а вечером, полуобморочная, слушаешь про обслуживание кают. Тех, кто не справлялся с нормой или ерепенился, быстро спускали с небес в «чёрный цех» — клеить подошвы и каблуки. В довольно ядовитой вони, от которой слезились глаза и дурела голова, быстро объясняли: сама виновата, не тянешь — травись химией.

Именно там, в удушливых парах клея, Юльку закалило посильнее, чем в любой одиннадцатибалльный шторм: через пот и вредное производство, система отбраковывала будущих стюардесс, приучая их к тому, что за право увидеть Марсель нужно заплатить своим здоровьем.

— Мы с тобой, Галчонок, Золушки без фей в крестных, — Юлька прошла в торец комнатки-пенала и посмотрела в окно: горизонт не украшал какой величественный питерский дворец — серела громада обычного городского колодца. — И кареты наши в гарбуза нам никто не превращал. Мы сами в эти тыквы вгрызались, чтоб хоть как-то выжить. Сами себе и феи, и кони…

Немного подрасстроенная накатившими воспоминаниями Галина не ответила. Она тихо, почти прозрачно, запела, глядя в серое небо так много ей обещавшей столицы:

— Дивлюсь я на небо та й думку гадаю. Чому я не сокiл, чому не лiтаю? Чому менi Боже ти крилець не дав? Я б землю покинув i в небо злiтав…

Сами себе волшебницы: Средиземноморье тоже так и не исполнило мечту Бегущих по волнам и растаяло за Босфором с крушением гражданского флота на Черном море. Отчего дипломированные официантки небольшим коллективом, сговорившись, рванули на Балтику, где курсировал разрекламированный паром «Анна Каренина».

— «Каренина» эта закончила так же плохо, как и героиня у Тургенева, — сегодня Юлька из-за каких-то наездов между собственниками вновь оказалась без работы. — Надо было догадаться еще в Одессе и рвануть к румынам.

— Во-первых, не у Тургенева, а у Толстого, — не взирая на отмашку Юльки: какая разница, поправила всё же с улыбкой подругу Галина, — и, во-вторых, обслуживала бы надоедливых толстяков, пока бы тебя не скормили рыбам у Констанцы.

— Почему это? — удивилась захмелевшая от крымского «Токая» Юлька.

— Потому что надоела бы — и чтобы не тратиться на зарплату: чик-чик и за борт.

Юлька еще раз перемотала кассету и ошеломительным голосом подпела: «Вся в луче ночного света…»

Галине становилось отчего-то легче на сердце: Юлька своими подтруниванием делала её стремную ситуацию вполне себе заурядной — с кем из девчонок не бывало? До ресторана грузинской кухни в Питере у Реваза Галя тоже училась «не отходя от производства» — в сети придорожного сервиса украинского коммерсанта-спиртопроизводителя Степана Глуся. Именно оттуда в ней отработана вышколенность английской прислуги высшей пробы, которая, как предполагала девушка, и помогла быстро найти отличное место в Питере.

— Глусь тоже отличился: назвал сеть «Hedgehog»19. «Ёжик в тумане» … вот и искололся, и постигла его участь мужа Анны Карениной, — молодо-зелено: им было смешно, невзирая на сложность выживания в бесчеловечной системе нового мира.

Выпускница школы народных танцев при доме офицеров

На этой веселой ноте девочки перешли к танцам. Когда Галина кружилась, показывая настоящие па своей художественной школы народных танцев, в такт движениям за плечами прыгала змеей толстая темно-русая коса, сразившая своим щелоковым бархатистым блеском с первого же взгляда горячего горца. Сегодня «красавец-мужчина» поставил девушке условие: уничтожить их общего ребенка. И даже выделил четыреста пятьдесят долларов.

— В знак уважения, — кивнула Юля. — Все же хорошо, что ты связалась с грузином. На его месте кто-то из русских просто послал бы тебя куда подальше: выкручивайся сама.

Гале было все равно: от перемены мест слагаемых сумма не менялась. Был бы питерский интеллигент — нищеброд, лишившийся смысла жизни без привычного антуража каких-то искусственных «женщин с веслом» (тоже мне, работы мирового значения!). Или того лучше — местные боевики. Хазы да малины. Все то же, что и дома, только хлещут более паршивый самогон. В общем выходило, что конец всех этих историй практически как под одну гребёнку.

Юлька тряхнула своим отлично уложенным каре — локоны послушно легли на плечи — и провела указательным пальцем по плечу Галины, имитируя погон.

— Я и на этих, пока устроилась, насмотрелась, — её голос звучал уверенно, почти вызывающе.

— Не фонтан… — уловила Галчонок.

— И даже не Мойка, — хохотнула подружка, прильнув щекой к тёплой шее Гали. — Ишь, вся взмокрела от своих кос.

Юля давно подбивала Галину отрезать старомодную косу до попы и сменить гардероб на более городской — чтобы не выделяться «сельской» внешностью. В Питере таких кос никто не носил отродясь.

Галя сидела у окна и машинально перекинула косу через плечо на другую сторону. Пальцы нервно перебирали выбившиеся пряди.

— Потому что у них климат паршивый, — упрямо стояла на своём девушка. — Вот у местных и осталось три волосинки в два ряда. Какие уж тут косы, Юль, до пят!

Вволю натанцевавшись, девчонки упали на диван. Юлька растянулась во весь рост, закинув руки за голову, сорвала с головы модную чёрную бандану в белый горох и принялась обмахиваться ею, как веером. Галя села рядом, поджав под себя ноги и обхватив колени.

— У тебя здорово получается, — Юля потянулась к бутылке и налила себе ещё бокал вина. — Ты зажигательно танцуешь, могла бы вести свадьбы или банкеты. Это же отличный заработок! Ты очень искренняя, Галь, твоя энергия бьёт ключом — и всех вокруг заряжает!

Галя пожала плечами. В детстве она постоянно брала призы на конкурсах в Домах офицеров, разбросанных по всей Западной Украине. Но ей никогда и в голову не приходило, что на этом можно зарабатывать — идти, скажем, петь в ресторан или развлекать публику на юбилеях. Вне сцены она совершенно не умела быть лидером и вести людей за собой. Открывать своё дело? Становиться тамадой? Да и кому сейчас нужны эти народные танцы?

— А вот ты не права, — захмелевшая Юлька попыталась закружиться под очередной хриплый шансон из магнитофона, но не удержала равновесия и снова плюхнулась на подушки. — Это называется — возрождение традиций! Так что твои танцы не просто не устарели, они скоро будут на самом пике. Готовься, подруга, не теряй форму! А потом мы могли бы открыть бизнес на двоих. Представь — тандем «Белые Королевы»! Я бы держала салон проката свадебных платьев, а ты вела этим же невестам банкеты. Так что мы точно не пропадём.

Свет факелов над Невой. И тьма не объяла его

— Как ты себя чувствуешь? — посерьёзнев, уточнила Юля. Она повернулась к подруге, опершись на локоть. В её глазах читалась неподдельная забота.

— По-моему, отлично, — Галя вздохнула. — Только боюсь идти на операцию, а срок всё растёт.

— А ты вообще никуда не ходи! И всё тут! — Юлька резко села, её глаза расширились от возмущения.

— Нельзя, — Галя опустила взгляд на свои сцепленные пальцы. — Я же взяла деньги, значит, согласилась. Реваз настоял: это грех, если ребёнок вырастет безотцовщиной. Наверное, он прав.

Юлька едва не подскочила на месте:

— Он накосячил — а ты согласилась?! То есть аборт — не грех? А выжить — грех? Все же они сволочи, независимо от группы крови!

Девочки замолчали. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Галя смотрела в окно, где первые капли дождя начали стучать по стеклу. Юлька нервно теребила край подушки.

— Па-перше, — собралась с мыслями Юля, слегка понизив голос, — у тебя вполне может наступить бесплодие.

Юля знала тему не понаслышке: два аборта — один ещё в Николаеве, второй в Одессе. Она на мгновение замолчала, вспоминая, потом продолжила:

— С одной стороны, Вовчик убеждал, что в Европе вообще не рожают детей и это нормально. Но всегда ли он будет равняться на Европу?

— Па-друге, — Юля подалась вперёд, её голос стал убедительнее, — кто может знать, что это мальчик? А что, если это дочка? Допустим, Ксюша. Ты вполне способна вырастить девочку без какого-то там залётного отца. Сколько женщин так вырастили себе поддержку и помощь? А ты сидишь тут в четырёх стенах, как замурованная. Чем ты вообще занимаешься?

Галя подняла глаза на стену. Там, над диваном, висела её вышивка: Ростральные колонны, аккуратно выполненные подбором ниток. В соседнем магазине продавалась канва с нанесённым рисунком — теперь работа украшала комнату.

— Вот! — Юлька вскочила на диване и указала на вышивку. — Это же как пить дать — у тебя будет дочь. Она мне ещё вышиванку подарит за всё хорошее.

Её глаза загорелись энтузиазмом. Дома стены всегда украшались вышивками, а что на этой не цветы, так ведь времена изменились.

— И самое важное! — Юлька встала на диване в полный рост, раскинув руки, словно пророк. — То, что его бог сказал ему, это ещё доказать надо! Возможно, наш Бог скажет: «Нельзя идти на аборт». А потом посмотрим, чей бог круче — твоего Реваза или наш, из твоих Сарн!

Галя долго смотрела на подругу — на её пылающее лицо, на решительную позу. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу, словно отсчитывая секунды. Наконец она медленно кивнула:

— Ты, Юль, вероятно, права, — тихо согласилась Галина. — Я не пойду на неё, на эту чёртову операцию.

И этот вечер решил судьбу ребёнка. Галя, явно искавшая сторонней поддержки в своём колебании на весах «или — или», наконец её обрела.

Долгие проводы — лишние слёзы

Девочки обсудили дальнейшие действия: как и что Галя заберет домой. Пересмотрели гардероб, в котором обнаружилось новенькое, еще с этикеткой, французское платье-комбинация полночно-синего цвета на бретельках-спагетти.

— Ты потратила такие деньжищи? — Юлька покрутила платье и так, и эдак. Оно было ей явно мало. — Тебе дома его некуда носить. Мы его продадим. Зачем ты его вообще покупала?

Юлька обернулась от зеркала в шкафу, поправив рукав блузки. Её взгляд скользнул по комнате и остановился на Галине — та сидела на подлокотнике дивана, сгорбившись, глаза блестели от непролитых слёз, а уголки губ подрагивали. Юлька на мгновение замерла, осознавая глубину переживаний Гали, и тут же её лицо исказилось от возмущения.

— Ты, Галь, полная дурочка! — выпалила она, шагнув к подруге. — Куда?.. Ну куда бы он тебя пригласил, если его тут каждый перец знает?

Через неделю Юлька проводила Галю на киевский поезд.

Реваз, в глазах Юльки был верхом порядочности, не выселив Галю на улицу до разрешения всех дел. По договорённости ключи Галина пообещала Ревазу в любое удобное ей время до истечения срока аренды. И здесь в голове Юли созрел план: «Что добру пропадать?» Она решила подзаработать, сдавая комнату посуточно парам для конспиративных встреч. Свободного времени теперь у безработной официантки было в избытке.

Перед девушками замаячил соблазн: «с паршивой овцы хоть шерсти клок». Конечно, конкуренты-сутенеры могли пронюхать о Юлькиной самодеятельности, но та уповала на связи и удачу.

— Может, ну её, эту кухню и паромы? Подамся в «мамки»? — рассуждала Юлька.

Идея представлялась Галине сомнительной, но лишать принцессу на бобах возможности подзаработать она не решилась. Подружка — девушка боевая, не чета Галке, сама разберётся.

«Любой может сделать20 из тебя верёвки», — с сожалением сказала бабушка. «Ты, моя голубка, не из моего теста.

Бабушка Ядя

И в самом деле Галинка пошла не в бабушку с её польским норовом, а в дедовскую породу — тех русских железнодорожников, что приехали строить Сарны еще в конце XIX века.

Чуть что шло не по её, бабушка выпрямляла спину и смотрела так, что и без всякого «нет» становилось ясно: этого не будет никогда — она так решила. В этом взгляде свысока читалась порода истинной польки, слишком хорошо знающей себе цену, чтобы опускаться до споров.

— Вот именно из-за таких «неприхильных» дивчин сам царь Александр-освободитель не позволил тянуть дорогу до Белостока! — подначивал жену дед Павел.

Конечно, дед едва ли знал всю подноготную упоминаемых им событий, но история была громкая. Когда империя только вступала в эру железных дорог, полесские магнаты подали Александру II прожект: ветка от Белостока через Пинск на Волынь. Царь поначалу сомневался — боялся, что на полесской дрыгве ничего не построишь. Припятская пойма по непроходимости могла поспорить с джунглями Амазонки.

Но за проектом стояли интересы куда более тонкие, чем просто логистика. Орден иезуитов, прикрываясь заботой о нищем крае, пытался создать здесь замкнутую экономическую систему. План был в том, чтобы воссоединить католические и униатские очаги Полесья с Варшавой, повысив лояльность местных элит.

Все эти невидимые процессы перечеркнуло восстание 1863 года Кастуся Калиновского. Когда страх «Мужицкой правды» прошел и Александр «прозрел», то похоронил идею консолидации Полесья вокруг Белостока. Специальный комитет по надзору за мятежным краем вынес вердикт: цель правительства не в том, чтобы соединять западные губернии с Польшей, а в обратном — центрировать их на Москву и Петербург.

На волне освоения края российскими инженерами в Сарны потянулись добровольцы из центральных губерний — так здесь оказались родители Павла.

— Зачем же ты за деда пошла? — подначивали родные Ядвигу, стоило той обиженно надуть губы. Венчались они в тридцать седьмом, как раз перед приходом Советов.

Ответ Ядзи был прост: после войны народу на Полесье было мало, выбирали из тех, кто выжил. А Павел — машинист паровоза: зарплата добрая, паек, по тем временам — завидный двадцатипятилетний жених. Когда Красная армия неожиданно вернулась в сорок четвертом, многие не верили, что это надолго. Сарны ведь до тридцать девятого были польским пограничьем. Надеялись: постоят и уйдут. Кое-кто из родни под шумок перебрался подальше — во Львов и Люблин, но дед уперся. Наотрез отказался уходить на Запад — точно так же, как в тридцать девятом жена отказалась ехать с ним на Волгу. Старший брат Павла, Пётр, при первой же возможности увез свою семью подальше от границы, но позже был призван и погиб где-то в Польше.

За то, что бабуся послушалась мужа и осталась в Сарнах, отрезанная от своих, она всю жизнь вымещала обиду на «упертом как баран» Павле. Дед же, привычно приструненный женой, только посмеивался:

— Ты же у меня серна! Лань лесная! Сарны — как раз место для таких косуль.

Когда Галина вышла из чуть протопленного вагона на перрон, воспоминания о счастливом детстве рассыпались. Ни добрейшего дедушки, ни волевой бабушки Ядвиги уже не было — онкология, «подарок» Чернобыля, скосила их быстро. Добротный дом в Сарнах достался матери, Марине. Родне из Львова и Франковска болотные топи были неинтересны, да и совесть не позволяла обирать сестру, годами досматривавшую лежачих родителей.

Галю не встречали. Сумерки скрывали обшарпанность роскошного каменного вокзала — памятника имперского величия, который когда-то выбили у царя полесские магнаты Витгенштейн и Сангушко. Этот вокзал был немым укором их несбывшемуся проекту дороги на Белосток. После года в Питере, куда Галя уехала на заработки от украинской нищеты, вид родных стен принес облегчение. Юлька предупреждала: «Береги себя, в твоем положении чемоданы не тягают», но Галя лишь упрямо подхватила поклажу.

Это сестра Руслана

— А я вглядываюсь — кто это такая знакомая? — удача шла в руки в лице одноклассника Сашко. Он подхватил чемодан и махнул в сторону «копейки»:

— Догоняй! Это сестра Руслана! — бросил он водителю. Через пятнадцать минут Галя уже стояла на пороге своего дома.

— Мама, это я! — только и успела промолвить дочка, как Марина залилась слезами счастья.

Вечером Галя, измотанная почти двумя сутками пути в ледяных вагонах украинской «зализницы», только и успела, что помыться в натопленной кухне да заглушить голод картофельной бабкой с копченым салом. Сон накрыл её внезапно, мягкой детской волной. Мама уже разобрала постель в комнате дочки, прогрела на печи одеяло и теперь сидела на краю кровати. Она едва сдерживала расспросы, то и дело тревожно оглядываясь: не забыла ли чего важного?

Позже заехал брат Руслан, до которого быстро дошел слух о приезде сестры. Галя слышала сквозь сон их шепот с мамой, но встать и обнять брата было выше её сил.

— Устала она, не тревожь, — вздохнула Марина. — Завтра приходите с Ярославой, и девочек возьмите, пусть у меня на выходных побудут. Какая-то она… как в воду опущенная. Может, болит что. Да и поезда эти — как после войны: грязные, стылые.

— Говорили ей: не едь ты к расейцам, — брат тихонько позвякивал ложкой, уминая любимую с детства бабку с сальцем, пахнувшим дымком от груши-дички.

— Сынок, не мучай ты её. Поехала бы за Олесей в Италию мыть жопы старым пердунам — лучше бы было? Кто сам не досматривал стариков, не понимает, сколько они сил выпивают.

Руслан видел, как быстро сдаёт мама, чьей красотой он так гордился в детстве. В её глазах уже не было того света, а руки, когда-то такие ловкие, теперь слегка подёргивались.

— А вы ещё: «Внучек привези да привези…» — пробормотал сын. Ему казалось, что мама из последних сил пытается окружить заботой каждого из них, будто боится, что иначе её просто не станут замечать.

Марина задержала долгий взгляд на старшем сыне. В нём она видела их отца в молодости — красивого, высоколобого, только более собранного, более жёсткого.

«Не Лёнин характер, — пришло ей на ум. — Леня был порывистее, труднее было удержать, но проще понять. А этот… будто сталь закалённая».

В такое тяжёлое время маме виделось особенно важным, что сын умеет держать себя в руках, просчитывать шаги. Но тревожило другое: «Где ты берёшь эту суровую ясность? Не сжигает ли тебя изнутри этот расчёт?»

Марина провела рукой по коротко стриженому выбившемуся вихрю волос на виске Руслана — жест, который она повторяла, когда он был ещё ребёнком.

— Нет, сынок, растить детей — это вкладывать в будущее, это даёт силы. А когда тратишь себя на чужих стариков — это не возвращается. Свои родители — понятно, тут долг, тут «не хочу» не бывает. А вот чужие… Да ещё больные, с помутнённым рассудком, что душу выматывают, лишь бы твоей молодостью подпитаться да протянуть ещё лишний год. Этого ты желал сестре?

Руслан спорить не стал, приутих. Марина отметила это с облегчением: значит, завтра не будет досаждать Галинке.

— Добре. Подумаем. У нас теперь есть на кого надеяться, — глухо ответил он.

Марина тут же переключилась на местные дела — мутные, по её мнению, но притягивающие молодых парней, желающих заявить о себе.

— Далась тебе эта Заруба… Ну, жили же мы все спокойно.

— Когда это мы тут жили спокойно? — Руслан моментально повысил голос, но мать строго приложила палец к губам. Он перешел на полушепот: — Я что-то не припомню спокойных времен. То одни, то другие, то табор, то хабор… Деда моего кто раскулачил? Местные горлопаны верх взяли — и всё пустили по миру.

— Руслане, сынку, тебя же еще на свити не было! Зачем ты вспоминаешь и на сердце копишь этот гнев? — Марина не любила тему раскулачивания. Тогда и правда всякая голота да бездельники пролезли в уряд и пошли шнырять по дворам, объявляя недовольных кулачьем. Сколько об этом говорено-переговорено — только воду в ступе толочь. Она перевела разговор на отца: — Как там Лёня? На завтра пригласила Раю с мужиком, может, и Лёня заглянет? Что ему зимовать в этих болотах…