Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

Произвести впечатление

Вечер в ресторане катился как по маслу. Меню было заранее обговорено с администратором, Игорь докинул за себя — в итоге вышло по-божески, без лишних трат и ресторанных накруток.

Леван, что называется, не сводил глаз со своей спутницы. И не он один. Высоко собранные волосы Полины открывали изящную шею, придавая осанке почти балетную грацию. Густые локоны, уложенные в объемный узел, мягко поблескивали в полумраке зала. Прическа казалась сплавом высокой классики и современного искусства — особенно те две длинные кудряшки, что кокетливо подпрыгивали в такт движениям хозяйки.

Когда заиграла музыка, девчонки потащили парней на танцпол. Привыкшие к клубной моде девяностых, ребята не видели ничего вызывающего в экстремальном мини и открытых пупках, мелькавших в танце. Но грузинская девушка никогда не посмела бы вести себя так свободно. И это «свободно» — а для старшего поколения однозначно «бесстыже» — стало роковым приговором в глазах родителей Левана, как бы невзначай заглянувших в «Пиросмани».

Реваз не зря взял с собой Ию: присутствие жены действовало как громоотвод, сдерживая его буйный нрав. До последнего момента он надеялся, что сплетни преувеличены, а подружка сына — не безнравственная девица из Шушар. Посчитав ниже своего достоинства устраивать громкий скандал на людях, Гиоргадзе-старший молча увел жену из зала. Разговор перенесли за закрытые двери семейного дома.

Лето кончалось здесь и сейчас. Едва Леван переступил порог комнаты, он встретился с разгневанными глазами отца.

— Если я еще раз увижу тебя в кабаке с этими полуголыми девками, — жестко начал Реваз, — ты забудешь, что такое друзья. До самого диплома будешь ходить строго по маршруту «дом — институт».

— Отец, вы всё не так поняли! — вспыхнул Леван. Он и представить не мог, что обычный веселый ужин в глазах родителей превратится в вертеп.

— Я всё видел сам, — отрезал Реваз, и в его голосе звякнул металл. — Это не обсуждается. Иди спать. Завтра первое сентября, вы теперь второкурсники — вот об учебе и думай.

Медуза Горгона с доставкой на дом

— Считается, что «микробиология» и «фармацевтика» главные преграды на пусти к ЗАГСу, «выжившие» вполне могут чувствовать себя готовыми к семейной жизни, — этим откровением поделился со студентами второкурсниками на первой лекции преподаватель микробиологии.

— Бросим все силы на фарму, а потом на микру… С таким походом, быть нам старыми девами, — вздохнули всё еще мечтающие побыстрее выскочить замуж девчонки-второкурсницы.

— Когда на вас из чашки Петри поднимает голову Медуза Горгона — а именно так, уважаемые будущие коллеги, выглядят колонии сибирской язвы — шутки про Персея заканчиваются, вы, не понимая с чем столкнулись, рискуете не только семейным счастьем, но и собственной жизнью.

— Каждой Горгоне по Персею — и дело с концом! — отмахнулись студентки. Было ясно: мифами Древней Греции будущих врачей не пронять.

Тогда лектор, решив выбить из красивых, но легкомысленных голов остатки скепсиса, заговорил о событиях в закрытом городке «Свердловск» номер 19. Он рассказал о Фаине Абрамовой — заведующей патологоанатомическим отделением обычной городской больницы. В 1979 году тихий номерной городок на Урале накрыло ЧП — вспышка сибирской язвы, масштаб которого скрывали десятилетиями.

— Здесь каждый день ЧП, то трубу прорвет, то з/п выдадут итальянскими туфлями на картоне, как раз для покойников. И при первом дожде придешь домой босиком, — явно насмотревшись на прелести жизни девочки не боялись уже никаких ЧП в уральских военных городках, давно расформированных за отсутствием в стране денег.

— Тогда я предлагаю вам проявить смекалку. Имеем растущее количество смертельных случаев от возбудителя сибирской язвы. Имеем вводную государственной машины: вспышка вызвана зараженным мясом, — преподаватель облокотился на кафедру, понизив голос. — Но мы, глазами Фаины Аркадьевны, вскрывая тела, видим иную картину: лимфоузлы в легких превратились в «вишневое желе». Вы, как профессионалы, уже знакомые с анатомией, сопоставляете факты. О чем говорит поражение органов дыхания при отсутствии изменений в кишечнике?

Наиболее смелые с мест выкрикнули:

— Аэрозоль!

— Вдох!

— Легочная форма!

— Отлично. В вас говорят знания, а не методички, — кивнул лектор. — Как и в Фаине Абрамовой. И тут закономерен вопрос: если не мясо, если заражен сам воздух — откуда принесло смерть в жилые кварталы Свердловска?

Оружие прорывных технологий

Студенты молчали. Это было поколение детей, которых уже не убеждали на уроках политинформации, что любое ЧП в Союзе — дело рук иностранных диверсантов. Они ждали другой правды.

Преподаватель поднял указательный палец, призывая к тишине:

— Мы с вами в девяносто шестом можем только гадать о «начинке» закрытых городов. А вот врачи местных больниц тогда быстро сообразили: суета офицеров КГБ и изъятие историй болезни говорят громче их директив. Предвестник смерти, та самая «Медуза Горгона», вырвалась не из подполья шпионов, а из пробирок секретной военной лаборатории.

— Очередное «дело врачей»? — с задних рядов уже не смеялись. — Решили всё списать на медиков?

— На нее давили, КГБ требовал уничтожить протоколы, — кивнул лектор. — Но она совершила в нашем сегодняшнем понимании подвиг. Убежденная, что улики при обнаружении сожгут, Абрамова тайно сохранила фрагменты органов погибших.

— Спрятала в морге? — шепотом спросил кто—то.

— Она их законсервировала. Запаяла в парафин. Эти маленькие кубики ткани, распределённые среди тысяч других аналогичных стекол, годами хранили в себе ДНК «воскресшей Горгоны». Спустя тринадцать лет именно они, разгерметизированные парафиновые блоки, доказали всему миру: в Свердловске было применено биологическое оружие.

Аудитория, еще минуту назад мечтавшая о ЗАГСе и новых туфлях, замерла. Студенты наконец поняли: микробиология — это не картинки в учебнике, а невидимый фронт, где за правду иногда приходится платить жизнью.

Преподаватель подождал пока шум уляжется, чтобы добавить подробностей.

— Наш Президент, тогда еще не был президентом, он был первой величиной в Свердловске, и, когда в городе случилась эпидемия сибирской язвы, то, как истый парт—аппаратчик действовал в интересах государства.

Продолжение истории тянуло на отличный американский боевик. Оказывается, когда Президент занял свою высокую должность, он объявил медовый месяц между военными вирусологами России и Америки. И тогда было разрешено приехать в нашу страну выдающимся вирусологами — один был американец, второй — американец—эмигрант, из первой волны российской послереволюционной эмиграции через Харбин. Президент уже во всеуслышанье признал, что при советской власти партия, точнее Комитет, скрыли от народа величайшую трагедию — случайный выброс в атмосферу 1 грамма штамма боевой сибирской язвы. До сих пор никто не может ответить: каков смертельный выход этой страшной истории.

У каждого Абрама своя программа

В целом прошло 13 лет. Никто бы и никогда не раскопал детали, если бы не Абрамова и её подчиненные, умудрившиеся в силу знаний и опыта спрятать под носом у шныряющих по кабинетам—коридорам «смотрящих» гистологические «стекла» и парафиновые блоки. Русскоговорящий Шелоков (тот самый второй американец) сумел убедить Фаину Аркадьевну отдать ему архив, хранившийся в обшарпанных шкафах её кабинета и частично в архивном блоке. Добытые материалы были переправлены в Штаты. И послужили ценнейшим сырьем для изучения возможностей боевого оружия русских.

— Как они смогли вывезти? Это же не реально!

Все оказалось просто, как и бывает в настоящей жизни: без погонь и перестрелки. Президент дал им дипломатический зонтик — это раз. Ткани вывозились не в пробирках с жидкостью, а в виде парафиновых блоков (кусочки органов, залитые в твердый воск) — это два. В таком виде биоматериал считается биологически безопасным и неактивным, так как возбудитель «замурован» и убит химикатами в процессе фиксации. Таможня в начале девяностых была завалена нелегальным трафиком. Но если профессионалы осознавали, что передача штаммов «Горгоны» сопоставима с выдачей государственных секретов стратегического значения, то ресурсов для контроля у них просто не было.

— Боже! «Храни Америку!» — присягнул сам зачинщик операции «Горгона» в тамошнем Конгрессе.

— Теперь философию сдать — с закрытыми глазами, — вторым зимним экзаменом была темная для медиков наука — философия, переобувавшаяся от веяний времени как Золушка на балу.

— Наших привлекли за разработки генномодифицированных вирусов? — уточнил Магер, который относился как раз к категории студентов, знавших про дело еще тех, сталинских врачей, из первых, можно казать, рук.

— Фантастика. Но нет. Они обошли Конвенцию 72-го года. Кио отдыхает. Наши военные сподобились создать эталонное биологическое оружие — не генно—модифицированное. Боевая способность советской Горгоны была уникальна. И потому как раз и удалось их через 13 лет изучить до кончиков волос. Точнее ДНК. Бактерия в своих контейнерах явила собой спящую принцессу. Один поцелуй — и чудо ожило.

Лекция закончилась. Девочки сошлись во мнении: если они эту Горгону научатся распознавать, то никакие Персеи им уже не будут нужны. Американские гранты, которым как они решили эти засланные казачки и соблазнили врачей в Свердловске, вполне могут сделать твою жизнь интересной и без какого слюнтяя рядом.

Хотели как лучше

— Мы живем в удивительное время, — оценил историю Стас, — то, за что десять лет назад бы расстреляли, как за страшную военную тайну Мальчиша—Кибальчиша, сегодня лишь предмет купли—продажи. Когда-нибудь и нас самих станут продавать как негров в штате Аризона.

— Похоже свердловские патологоанатомы спасли американским исследователем сотни долларов и десятки лет поиска русской стратагемы… — Игорь понял, на что намекает Пасечник.

— Заметь, — оценив поддержку друга отозвался Стас, — и еще вилами по воде писано: нашли ли они бы этот путь.

Левану из обсуждения было неясно: продать чертежи советской атомной бомбы разведчикам Штатов, чтобы доказать виновность Советской военной доктрины — это хорошо, или не очень.

— Крошка сын к отцу пришёл… — Маркусу одному было всё как на ладони: евреи всего мира живут по своим законам и менять их не собираются.

— Вам проще, — согласился Морэ, — у вас есть Израиль.

— У меня тоже есть Грузия, — обиделся не уловивший тонкости замечания Леван.

Игорь намекал, что один из врачей, успел вовремя соскочить на настоящую родину, где его офицерам из «смерть шпионам» — не достать. Хорошо иметь ключик, как в детской игре: «чик—чик, я в домике». У русских домика не было.

И тут Леван припомнил горскую монастырскую легенду по поводу символики медной лошади с двумя всадниками.

— Медальона? — уточнил Стас.

— Да. Медальон.

Ребята уже вышли из студенческой столовой — впереди была следующая лекция. Погода стояла сентябрьская, располагавшая к тому, чтобы развеяться на свежем воздухе.

В легенде говорилось, что жизнь человеческой цивилизации — это цикл. Вначале бывает золотой век. Когда все живут легко и счастливо, как всемогущие боги. Потом золото мутирует в серебро.

— Трансформируется, — кивнул Маркус.

Это немного хуже, но еще ничего. Гордость делает их уязвимыми.

— Точно. Кто—то возьми и выпусти вирус сибирской язвы, забыв поставить на место фильтр. И все дело — труба! — мрачно пошутил Морэ.

Леван, чуть призадумавшись, кивнул «возможно»:

— Дальше еще хуже. Наступает медный век. Люди безумствуют и вооружаются медными доспехами и копьями — убивать друг друга. Выжившие так рады, что кто—то уцелеет: седлают своих медных коней и вывозят братьев в безопасные места — медные жилища.

— Так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль, — легенда представала довольно складной и Стас попросил принести показать медный амулет горцев, — хочется представлять ваши древние знаки.

После медных труб наступал последний — четвёртый век.

— Почему последний? А потом что?

— А потом четвёртый всадник вострубил, — подвел черту Маркус.

— Да. Потом окончание фазы, — согласился Леван, — наступает железный век. Как в Железном зале бывшего Планетария.

— Точно! У меня дома есть барельеф: Маркс—Энгельс—Ленин—Сталин. Сталь — четвертый. Ленин — уже железный век, то—то они хотели город Медного всадника переименовать в его революционную кличку.

— А Сталин? Сталинград — это как?

— Магнитка, — догадался Стас.

Случай показать друзьям старинную вещицу «Два всадника на одном коне» Левану представился не сразу. После череды неожиданных событий эта мелочь и вовсе выветрилась у парня из головы.

Тяжело в учении — легко в бою

Группа отправлялась на практику в армейский госпиталь. Малообеспеченная гражданская медицина не давала нужного объема наглядного материала, в то время как военная, при всем ее скромном финансировании, позволяла отточить навыки качественного ухода. Именно поэтому санитарное дело преподавали на базе Суворовского госпиталя.

Леван уже почти дошел до чугунной ограды и собирался свернуть с проспекта во внутренний двор, когда его окликнули. Голос доносился со стороны стайки «нефоров» — тех самых парней, что вечно ошивались на улицах в поношенных кожанках и спортивных костюмах «Adidas Bundes».

— Тебе че, жить охренело? До сих пор с горизонта не слинял? — пацаны явно наглели, хотя в открытую драку пока не лезли.

Леван присмотрелся: кажется, один из них был с Густавом у «Эгоиста» за пару дней до памятной стычки. Точнее, конкретного мордобоя, после которого «мамкин пупс» еще долго приходил в себя.

Ввязываться в историю прямо у стен больницы в центре города, да еще перед самой парой, было явной дуростью, поэтому Леван попытался обойти неожиданное препятствие. Не тут—то было. В среде, где он вращался, неумение «отвечать за базар» при грубом наезде расценивалось как трусость и ничего хорошего не сулило.

— Ты че, еще не оттянулся у своей мочалки? — проверка на слабо сработала мгновенно: Леван непроизвольно сжал кулаки и шагнул к крикуну.

Тот, почуяв внимание толпы, нагло уставился Левану в глаза и добавил, что салончик у его пассии — «системный». Мол, там для своих оказывают весьма специфические услуги строго по прейскуранту. Под улюлюканье и сальные смешки раскрасневшийся от ярости Леван развернулся и зашагал к главному входу. На удивление, путь ему преграждать не стали. Казалось, на сегодня акта публичного унижения «абрека» было достаточно.

Но стоило Левану войти в фойе, как по лестнице, словно финальный аккорд в этой травле, начал спускаться Густав с каким—то кентухой из своих. Леван замер. Юношу намертво переклинило на этих наглых стеклянных глазах, точь—в—точь как у той «адидасной гниды» на улице, и тонких губах в скользкой улыбочке победителя.

Едва Густав, двигавший напролом ради демонстрации превосходства, по принципу: «Посторонись, быдло», встал на линию огня, как Леван, сам того не ожидая, врезал волкодаву по физиономии. Однако сработала отточенная подготовка Густава, умевшего «ловить» удар даже в самых неожиданных обстоятельствах, поэтому кулак нападавшего лишь скользнул по его четко очерченной скуле.

Ответка же за атаку прилетела мгновенно. Сложно предугадать, чем бы закончился этот раунд игры без правил, не случись потасовка в главном корпусе на глазах у персонала. Рядом практически моментально оказались Игорь и Стас, которым не нужно было дважды бросать клич: «наших бьют» — друзья вписались в драку, не раздумывая, кто ее начал. Когда пятерку парней наконец разняли, вердикт главврача был суров: Левана, как зачинщика, отстранили от практики до принятия дисциплинарных мер деканатом.

Разгоряченный Леван, оказавшись на проспекте, не чувствовал ни капли раскаяния — он был убежден в своей правоте. Однако уязвленному достоинству этого казалось мало. Ноги сами несли его к «Эгоисту». Он хотел своими глазами увидеть эти «подвальные комнаты для своих». Не то чтобы он замышлял месть, но ситуация требовала немедленной ясности.

Полины на месте не оказалось. Точнее, ее не было в верхнем зале, что теперь, в свете грязных слухов, Леван не считал простым совпадением или выходным. С дебошем «горячего горца» в клубе справились не сразу: администратор Элина вызвала наряд, и в итоге Леван загремел в «аквариум» с протоколом на руках.

— Идешь по взрослой, — устало бросил одутловатый мент.

«Малява» от славянского глагола малевать

Леван сидел в камере в компании таких же «хулиганов». Под их россказни он уже вовсю рисовал в воображении небо в клеточку и друзей в полосочку, когда его снова вызвали к следователю.

В кабинете ждал Реваз.

— Распишись и свободен, иди с отцом, — приказал гражданин начальник.

Леван молча выполнил указание. Он даже хотел было по привычке бросить «до свидания», но вовремя осекся, вспомнив, где находится.

Всю дорогу до дома отец не проронил ни слова. Несмотря на гнетущую тишину, у Левана на душе становилось легче — «затмение» постепенно отступало. Дома все тоже оказалось не так страшно, как он себе малевал.

«Малевал — что—то новое», — заметил про себя Леван, явно делавший успехи в русском блатном: «ботали по фене про маляву».

Знали бы раздосадованные родители, чем занята голова их отпрыска в ту минуту, когда коротко отрезали:

— На сегодня с нас хватит. Ложись спать.

Из песни слов не выкинешь

Однако «сегодня» закончилось, а следом выяснилось: Левана всерьез грозятся отчислить из меда. Драка в военном госпитале и привод в милицию не прошли бесследно. Органы, хоть и отпустили его под поручительство, бумагу в университет направили незамедлительно — чтобы жизнь «распоясавшимся мажорам» медом не казалась.

И тогда в доме грянул небывалый скандал. Леван уже успел повидаться с Полиной, которая только и твердила:

— Тебя же просто взяли на понт!

Однако из песни слов не выкинешь — Левана с треском отчислили «в назидание остальным бездельникам». Подобные выходки иногда сходили с рук, но не в этот раз. Реваз в отчаянье пытался замять дело деньгами, но ничего из затеи не вышло. И разумеется, они с Ией быстро нашли виноватую: на вчера еще нормального и послушного мальчика «тлетворно повлияла эта полуголая шушарская бабочка». Столь грубых выражений в семье Гиоргадзе на памяти Левана не звучало никогда.

— Если вы не замолчите — я уйду из дома! — Леван впервые в жизни не просто перечил отцу, а откровенно дерзил.

Скандал не прошел мимо соседей по коммуналке. Те во всеуслышание обсуждали, что «от этих абреков с кинжалами всего можно ожидать».

Блудный сын

Спустя пару часов, ежась на питерском ветру, Леван пытался сообразить, что делать дальше. Вариант с дядей Гурамом или другими родственниками отпал сразу — и не только из—за нежелания объясняться. Стоило им узнать о побеге, как его тут же с позором спровадили бы обратно к отцу. Близких друзей, кроме одногруппников, у него не было. Самым верным решением казалось поехать к Игорю — в общаге всегда найдется свободная койка.

Леван не ошибся. Игорь, зная об итогах драки в госпитале, не стал лезть в душу. Про «Эгоист» Леван благоразумно молчал. Соседи по комнате потеснились, выделили место, и ночь прошла на удивление спокойно. Леван даже не обратил внимания на атаки пресловутых медовских клопов.

Утром народ разбрелся по делам. Левану было не по себе: непривычная пустота давила. Сначала в руки попался какой—то потрёпанный роман — полистал и бросил. Потом открыл толстый атлас по анатомии. Не зная, пригодятся ли ему эти знания теперь, он всё же погрузился в знакомые схемы и латинские термины, пытаясь зацепиться за остатки прежней жизни.

Вечером ребята скромно поужинали и угостили Левана. Только сейчас до юноши начал доходить истинный статус его положения: по его меркам парни жили на полуголодном пайке, а он еще и «расселся у них на шее». Выхода из тупика пока не просматривалось.

— Игорь, мне надо найти работу, — глухо произнес Леван. — Тогда всё станет проще.

Друг лишь пожал плечами:

— А что ты умеешь делать?

В комнате повисла тяжелая пауза. «Уеду домой, в Грузию», — мелькнуло в голове. Но следом пришла отрезвляющая реальность: «А деньги на билет где возьмешь?»

— С какого рожна ты сцепился с Вадимом?

Так Леван наконец—то узнал имя своего заклятого врага. Кроме того, Игорь выяснил: в госпитале лежит старший брат Вадима — Андрей, раненный на только что закончившейся чеченской.

— У этого нефора — брат военный? Как это получилось? — не понял расклад Леван.

Игорь пожал плечом: что здесь такого? Была война.

— Я хотел в санитары на скорую, а теперь войду в медицину катастроф, то есть, я пойду санитаром в Суворовский госпиталь, — подвел итог разговора Игорь.

— Тебя возьмут?

— Почему не взять? У них не хватает сильных мужских рук. Очень много наших попало под удар у этих свихнувших акбаров, — на минуту Игорь осекся, пристально посмотрев в глаза Левана, потом как бы припомнив что—то, улыбнулся — Леван был свой, он был христианин.

«Перуанский» бальзам

Поделился Игорь, кроме прочего, что теперь «товарищи легко и тяжело раненные» обращаются к нему как ко всем своим — брат. Кругозор парня в стенах военного госпиталя явно расширился:

— Распинаются за Гагарина — космос освоили! Ядерной бомбой чуть что жахнут! А бинты с ран у парней отмачивают как в Отечественную — хлоргексидином. Я тут узнал — по гуманитарке немцы поставляют нам мазевые повязки для ухода за ранами. Если правильно помню: перуанский бальзам. Видно, еще у инков научились. Можно три дня держать — и нигде не прилипнет! Ты догоняешь?

Леван пока понимал протест друга не очень. А Игорь признался, что обменял блок своего любимого баснословно дорого More на упаковку таких повязок.

Левана подмывало спросить:

— Где ты их раздобыл? — и поймал себя на мысли: вполне можно допустить, что там же в госпитале — гуманитарку из больниц не секрет переправляли на чёрный рынок.

— Был «Морэ» и весь вышел, — подмигнул Игорь, — поскольку врачу курить вообще не полагается.

Глава 4. Каскад

«Двух миров я граница,

я — веков безответных примета…

Отчего так страдаешь ты, сердце?

Солнце мёртвых я, солнце лишившихся света…»

Анна Каландадзе

Похоть от слова «охота»

У Реваза выдался не лучший день. Да, он давно осознал, что смена черной и белой полосы в жизни — разумные испытания, посылаемые мужчине для проверки его на жизнеспособность. Когда-то испытывали мальчишки на улице. Испытывал брат, склоняя к идее монархической Грузии. Испытывал отец, предлагая оставить страну, явно погружающуюся в военные междоусобицы по выдворению из страны чужаков — русских военных, чей выбор в своих предпочтениях неизбежно склонится к поддержке абхазской стороны. И хотя русский Пуго уже показал в нескольких операциях, что русские не станут мешать грузинской стороне не дать расколоть государство, однако достаточной уверенности не было ни у кого, потому что противостояние с осетинами и абхазами и было продиктовано желанием провинций Грузии уйти под руку русских. Когда Реваз послушался отца — совсем черную зону удалось проскочить как в армии полосу препятствий, он же был отличником боевой подготовки, поскольку рос как и все мальчишки на вольном горном просторе. Трудности подобного рода лишь закаляют характер.