Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

— Да ему там тепло, светло и мухи не кусають, — отшутился Руслан. — Можно считать: у них там боевой пост.

Марина махнула рукой и пошла проверить, не разбудили ли они Галочку. Укрыла дочку поплотнее, как маленькую, и вернулась к сыну.

Ратичи

С Леонидом, отцом Марининых детей, после возвращения с заработков в Польше приключилось что-то странное. Стал злой, как леший, начал чураться людей. Не то чтобы в выпивохи заделался — он человек сильный, крупный, его не перепьешь. Марина поначалу переживала, как бы он с тоски в тех болотах не повесился, а потом то ли привыкла, то ли просто устала для всех быть хорошей. Не маленький же мальчик. Да и свекор, Богуслав, был такой же — на весь мир обиженный. Кто им тут только ни был виноват: не немцы, так венгры; не венгры, так поляки; не поляки, так русские. И у каждого свой порядок.

Марининой матери, Яде, лучше жилось при поляках. Отцу, Павлу, и при поляках было хорошо, и при русских нормально. А вот брат его, дядька Петька, всё хотел как лучше: боялся, что грянет война с немцами и все тут погибнут. Увез семью на Волгу — там его на ту самую войну и призвали. Сложил дядька голову где-то под Радомом. А Павел остался дома, и война его почти не зайняла.

«Мне при любых законах надо соображать, как семью накормить да троих детей вырастить», — примирительно рассуждал отец. И надо отдать ему должное: работал от темна до темна. Машинистом тянул лямку, но и дома не ленился: что по хозяйству управиться, что в лес за косулей или грибами — всегда первый.

В начале девяностых, когда всё старое рухнуло, тогда Марина и хлебнула лиха. Родители тяжело болели, обезболивающих лекарств не достать. Перебивались кто как мог. С одной стороны — места заповедные, прокормиться можно, а с другой — лес начали нищить да продавать направо и налево.

Вроде как работа для людей, а доход — одним браконьерам. Хорошо еще, что нашлись в Зарубе «неравнодушные», воссоздали лесную стражу, переименованную нынче в «Варту». Поставили-таки местные хлопцы заслон чужакам. Но стала эта Русланова организация всё больше напоминать послевоенные времена: схроны, «раскопки» какие-то, вышколы, патрули… С одной стороны — дело благое, лес беречь. Но зачем знаков натыкали: «Осторожно, радиация!»? И это спустя почти десять лет после Чернобыля.

Местные-то понимали: тут дело нечисто. Старались помалкивать про «заповедник строгого режима» у Сырого болота. Ракетчики, когда уходили, не стесняясь, всё распродавали — и патроны, и гранаты. По радио тогда в новостях всё хвастались, как в Сарнах по договору «Меченого» последнюю ракету на металлолом пустили.

— И про нас на международном уровне вспомнили! — горделиво кивали тогда старожилы.

Может, с тех самых пор ребята и прятали доставшиеся за бесценок арсеналы, а теперь потихоньку ими промышляли? Иначе что там, в пустых лесах, с таким рвением охранять? И долго ли Киев будет смотреть на это сквозь пальцы? В воздухе явно что-то назревало. Хорошо бы, если к добру.

Руслан, словно уловив тревогу матери, подмигнул ей:

— Будем живы, мамо!

Но Марину беспокоили уже не про мальчишеские игры в «Варту». Её не покидало чувство, что Галя вернулась домой не в гости, а несолоно хлебавши в чужом городе.

— Сынок, ты уж помоги как-то сестре, — тихо попросила она. — Если у вас и правда всё налаживается, присмотри ей какую работу. Я вижу, твои приятели как-то выбивают себе места в урядах.

— Я подумаю, мамо.

Содействие армии и флоту

И были три брата: а один по имени Кий, а другой — Щек, а третий — Хорив, и сестра их — Лыбедь…21

И Руслан не просто пытался отделаться привычным кивком — он видел, как территория меняет лицо после мрака безвременья. Молодежь верила: пришло их время. Теперь у них были все шансы взять власть на этой земле в свои руки. И дело было не только в бестолковом Киеве, где царил разброд и никому не было дела до каких-то там Сарн. И не только в идеологах из Львова, старавшихся через новоявленные структуры социал-националистов СНПУ22 с их монограммой «Идея нации» оседлать патриотический дух молодых парней. Они просто хотели занять достойное место в новом мире, а не идти в «заробитчане» — батрачить на поляков или гнуть спину на стройках в России.

У них всё было впереди.

На завтра собрались гости — отпраздновать возвращение Галочки. Брат Руслан с женой и шумными племянницами-погодками: четырёхлетней Региной и трёхлетней Маричкой. Девочки унаследовали великолепные шевелюры, как у бабушки и тёти, — справляться с ними малышки ещё не умели, но обрезать категорически не разрешали. Мама Ярослава хлопотала над заплетанием косичек и сегодня уложила их в аккуратные корзинки.

Ухоженная для своих пятидесяти тетя Рая, родная сестра отца, и её мужик — Андрусь, любивший за компанию и похохмить, и выпить. В общем, глядя на родных, Галя как-то потихоньку приходила в себя, что не укрылось от радующейся переменам с дочкой Марины.

— Привезла нам подарки? — прямо с порога взяла быка за рога Регина, пока тётя Галя осыпала её поцелуями.

Галя заговорщицки подмигнула и повела девочек в комнату. Вскоре те вылетели оттуда с визгом восторга, сжимая в руках заветные яйца «Киндер-сюрприз». Ярослава с Галей тут же принялись помогать им разворачивать фольгу и собирать игрушки.

— А мы — по первой! — Андрусь уже по-хозяйски занял место во главе стола и разлил горилку.

— С возвращением, племянница! Ну, как тебе дома? — Рая поддержала порыв мужа, подняв рюмочку и кивнув Гале — за тебя.

Марина, между тем, опасаясь, как бы донька снова не «скисла» от расспросов бойкой на язык родни, поспешила ответить за дочь:

— Да она еще и не осмотрелась толком. Дорога сейчас такая — не приведи бог, всё прямо на глазах разваливается. Хорошо, что не простыла и ноги не отморозила. Завтра в баню её поведу, сегодня недосуг было. А Руслан мне поможет протопить!

Сын одобрительно кивнул. Баня у Ратичей была завидная: с просторным предбанником, изнутри вся отделанная липовой вагонкой. В такой зябкий, хмурый день баня — настоящий праздник души.

— Суббота — это святое! Мы тоже заглянем, — Андрусь уже «накатывал» по второй за завтрашний пар.

— Да погоди ты, хвацько плывеш! — утихомиривала его Рая. — Куда всех торопишь?

Тем временем девочки закончили возиться с «киндерами». Регинке достались четыре зверушки в лукошках: собака, котик, свинка и кролик.

— Это заяц! У него уши во какие! — Маричка забавно показала руками длину ушей. — И никакой это не кролик, это заяц! Он в лесу живет, у дедушки Лёни.

— А чего это брат не приехал? — Рая явно клонила к тому, чтобы Руслан съездил за отцом, но тот лишь отмахивался: захочет — приедет, у хлопцев там своя машина есть.

Чтобы увести разговор от отсутствующего мужа, Марина поспешила переключить внимание на Маричку:

— А ну-ка, внученька, покажи, какой сюрприз в твоем желтом бочоночке?

— У меня мамы с детками! По одной детке! — радостно объявила Маричка.

Из всех зверей она узнала только кенгуру и медведя. Еще один медведь оказался коалой.

— А это морской котик, — наставительным учительским тоном объяснила внучке Рая.

Но возбужденная Маричка заспорила и помчалась искать кота Рыжика, чтобы показать, как выглядят настоящие, не игрушечные коты. Рая и правда была учительницей — преподавала историю в одной из городских школ.

Разговор за столом под горячую картошечку, котлеты и горилку становился всё оживленнее. Галя, расслабившись, рассказывала забавные истории из своих странствий. Руслан, приструненный вчера матерью, ни разу не вклинился с колким замечанием о её неудачах. Напротив, он уже выстроил для сестры план:

— Ты у нас, Галка, учиться пойдешь! Времена теперь другие. Раньше у мамы не на что было тебя учить после школы, теперь мы наверстаем.

Андрусь тут же оживился:

— Зачем ей учиться, мозги сушить? Я её к себе возьму, старшим продавцом. Подучу малёха, конечно. Мне за всеми самому не усмотреть, а тут — свой глаз будет!

В городке Андрусь развернул торговый бизнес, и довольно успешно. Именно дядька когда-то и пристроил вчерашнюю школьницу к Семёну Глусю, пытавшемуся поднять придорожный сервис на деньги Немировского спиртзавода. Но когда начались «тёрки» между государством и частниками, желавшими оседлать производство горилки, Глусь прогорел, а Галя, как и многие тогда, уехала за лучшей долей в Россию.

Галя отчего-то притихла и погрустнела, зато Рая приняла предложение с воодушевлением:

— Что ты каркаешь? — осадила она мужа. — Ругаться с твоими безбашенными торгашами у нашей Галинки здоровья не хватит! Пусть учится.

Тёте и правда хотелось иметь повод для гордости перед соседями — за своих детей, за племянников…

Руслан тут же изложил план: учеба в частном медицинском колледже, на фармацевта.

— Это ж дорогущее удовольствие — такой диплом! — крякнул Андрусь.

Ярослава, понимая, что у Галиных родителей лишних денег нет — не дом же им продавать, — серьезно уточнила:

— Мы только на ноги становимся. Кто заплатит за твой колледж?

— Во-во! Именно! — подхватил Андрусь, явно испугавшись, что сейчас начнут просить в долг.

Марина же спросила о другом:

— Это где? В Ровно? Или в самом Киеве?

— Во Львове, мама. Частный колледж, я и название уже выучил — «Монада». Мона Лизой будешь! — Руслан поднял стопку. — За аптекарями будущее в нашей стране! За будущего фармацевта!

Все чокнулись, одобрительно отозвавшись на план Руслана. Лишь Андрусь прилип как банный лист: откуда, мол, «гроши»?

В новые реалии Сарн всё чаще наведывались бывшие комсомольские идеологи. Только теперь они агитировали не за Советскую власть, а за национальную идею в рядах объединения «Патриот Украины». Тема для бывших военных городков с их офицерским составом была горячая: содействие Вооруженным силам и флоту. Среди лидеров движения во Львове у Руслана появились знакомые врачи, через кого можно было выбить спонсорство на обучение Гали. В частных колледжах такие программы для привлечения молодежи в патриотические организации не были секретом.

— Так я и понял! — вспыхнул Андрусь, наслышанный о «национальных силах обороны». — Еще одни нахлебники на нашу голову. Корми их, дармоедов…

На это Руслан резонно осек дядьку:

— Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую.

И тут же был поддержан своей теткой:

— Все верно, Руслан, не слушай их! Кожне місто має свій характер і права. Они ж дальше своего носа видеть ничего не хотят, — камень был явно в огород мужа. Про таких, как Андрусь, Рая говорила: «Хохол — это не национальность, а профессия».

Андрусь, конечно, надулся как сыч, но спорить не отважился: кто этих «лешаков» знает? А ну как и вправду за ними власть? Лучше промолчать.

— Я своим в школе постоянно твержу: народ, не знающий своей истории, не имеет будущего! — продолжала Рая. — Мы вот еще добьемся мемориальной доски на нашем вокзале. Это же памятник архитектуры республиканского значения! Десять дней в восемнадцатом году Сарны были столицей Украины.

Тут уже Андрусь нашел повод поквитаться:

— Ты сначала денег на ремонт выбей, «історик міста». А то завалится скоро ваш пам'ятник с такими-то «господарями».

Молчаливая до этого Галя удивилась, обрадовавшись, что тема сменилась:

— Неужели правда — столица?

— У нас еще не все документы для музея собраны, — с сожалением кивнула Рая. — Однако можно утверждать: когда большевики захватили Киев, власти УНР тикали на Житомир, а потом через Коростень и Овруч — к нам. Вагон Михаила Грушевского защищал «бронепоцяг». Здесь, в Сарнах, десять дней была его ставка. Сечевые стрельцы удерживали город, пока делегация во главе с министром «закордонных справ» Голубовичем договаривалась в Брест-Литовске с австро-немцами об освобождении Украины. В тех боях погибло сто сорок пять юнакив…

Рая говорила с выражением, с расстановкой — видимо, так она вела уроки патриотизма. Недаром её в прошлом году делегировали во Львов на съезд учителей истории.

— Аукнется вам ещё этот Грушевский! Добра от воскрешения такой истории точно не жди, — Андрусь выпил уже никого не приглашая, будто запивал свою правду. — И скажи-ка мне лучше, племянничек: что это у нас в лесах забыли чечены? Откуда они тут?

— На лечении, — отрезал Руслан, ему не понравился язвительный тон дядьки, — у них там только что кончилась война.

— И они тут как тут! — Андрусь давно наблюдал за странной с его точки зрения дружбой местных и пришлых чеченцев.

Марина, чувствуя, что политическое напряжение в доме нарастает, мягко вмешалась:

— Вот и хорошо, что Сарны — одна из столиц. Давайте лучше споём, Раиса. Запевай, донь.

Галочка, когда в городе еще стояла военная часть, занималась в Доме культуры народными танцами и хоровым пением. Голос у неё был отменный.

— Давайте, — сбавила пафос Рая. — Для внучки: «Чарівна Марічка»!

— Почекаймо, — Андрусь уже разливал по новой. — Щось у горлі деренчить, треба горло промочить.

А як усміхнеться, ще й з-підлобагляне — Хоч скачи у воду! — кажуть парубки.

Глава 6. Не воюй с собственным сыном

«На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.»

А. С. Пушкин

Князь Леван

Несколько дней Леван провёл в общежитии меда, обдумывая своё положение. Всё сводилось к тому, что он и впрямь «мамкин пупс», как обидно изрёк Густав.

Именно, как в детстве, ему казалось: ситуация как-то разрешится сама собой, придёт кто-то сильный и умный, знающий, что и как следует сделать.

В конце концов он совсем запутался в своих планах. Ни на один из них у него элементарно не хватало денег, а небольшая карманная сумма позволяла лишь совершить пару поездок и купить хлеба с молоком. Леван решился отправиться к дяде Гураму — посоветоваться. Он составил речь: записал основные фразы в блокнот, чтобы не запнуться и не растеряться, когда дядя начнёт убеждать вернуться домой.

Мальчишка не учёл одного: в будний день Гурам с сыновьями не сидели дома. Ехать следовало позже, ближе к вечеру.

Нетерпение и безысходность сыграли с Леваном злую шутку. Дома оказалась тётя Нана, отреагировавшая на его появление с той самой шумной, суетливой тревогой — такой знакомой, свойственной женщинам его рода.

Левану и в голову не приходило, что мать уже дважды наведывалась сюда, разыскивая сына. Она даже оставила деньги — «на всякий случай», на еду или такси до дома. Леван, обуреваемый гордостью и желанием казаться взрослым, разумеется, денег не взял, но станет ли грузинская тетя вникать в резоны глупого мальчишки? Нана была готова тут же мчаться ловить такси или отправить дочерей, пусть только вернутся из школы, за мужчинами, чтобы те «уладили дело». Тетя искренне боялась оставить племянника одного, опасаясь, что беглец снова что-нибудь «отчебучит». Левану пришлось покориться и сесть за стол. Только тут он понял, насколько зверски голоден — все те дни, что он скитался, он стеснялся объедать одногруппников. Сытый и разомлевший от тепла, Леван, еще недавно рвавшийся в бой, мирно уснул на диване братьев в ожидании дяди.

Гурам вернулся пораньше — Дина, дочь тети Наны, успела «слетать» за отцом. К великой радости Левана, дядя не стал устраивать выволочку при женщинах. Напротив, пригласив племянника к столу, он заговорил с ним так, будто они расстались лишь вчера — спокойно и по-мужски. Женщины в разговор не вмешивались. Все, на что их хватало — это сочувствующие возгласы да кивки: иногда одобрительные, а когда — и полные немого протеста.

Пропустив детали, которые казались ему несущественными, Леван изложил историю своего бегства и отчисления.

— И что ты решил? — Гурам задал вопрос спокойно, но в его интонации читалось недвусмысленное: раз ты заявил о своей самостоятельности, пора бы за нее отвечать.

Это был самый сложный момент. У Левана не было ни планов, ни идей о том, что делать дальше. Гурам, будто почувствовав это, начал издалека, словно рассказывал усталому ребенку сказку на ночь — только чтобы успокоить. — Жизнь вынудила меня увезти семью далеко от дома, — негромко начал он. — Когда я приехал в Россию, у меня тоже не было ясности, как мы здесь устроимся. Но мы не могли остаться там, где не было ни света, ни газа, ни воды, ни работы. Помнишь ли ты, как на улицах торговали дровами из священного бука? Люди набивали ими хозяйственные сумки — те самые, с которыми раньше ходили на рынок за овощами. Твоему отцу повезло: у него российский паспорт, он переехал вовремя. Он уважаемый человек, никогда не отказывал родным в помощи. Мы здесь пока живем… не совсем по закону, скажем так. Но мы работаем, девочки учатся. У нас есть свет, тепло и еда. Там, дома, нет ничего — только каменный век. И нам еще повезло, что Сандро и Котэ были мальчишками и не успели взять в руки оружие.

Леван слушал, и это было уже не просто вежливое внимание. В словах дяди он чувствовал реальную, осязаемую опору. Тревога, давившая на сердце, начала отступать. Если дядя справился, если Сандро и Котэ смогли выстоять — с чего бы ему, Левану, оказаться слабее?

— Видишь ли, Леван, — дядя Гурам чуть подался вперед, и свет лампы выхватил его натруженные руки, — твой тезка, князь Леван, был, как у нас говорят поэты: «Поладис каци абрешумис гулит». Железный человек с шелковым сердцем. В те времена Грузия походила на разбитый кувшин: осколки вроде бы рядом, а вина не нальешь. Мегрелия была сильна, а её властелин Леван Дадиани — богат и амбициозен. Князь понимал: пока мы грыземся между собой, враги лишь ждут у ворот. И тогда он решил сшить эти лоскуты… любовью и политикой. Он предложил свою сестру Мариам в жены царю Ростому.

— А она была красивая? — девочки вообще любят сказки про невест и принцев.

Отец только покачал головой: вах-вах.

— Главное! Она была мудра, как святая Нино, и величественна, как горы Сванетии, — улыбнулся дядя. — Это был не просто брак. Это был мост через Риони и Куру. Когда Мариам ехала из Зугдиди в Картли, за ней тянулся шлейф надежды на мир. Она везла с собой не приданое — она везла дух единства.

Дядя сделал паузу, вглядываясь в племянника:

— И Леван, и Ростом — оба понимали: чтобы построить что-то великое, нужно уметь прощать старые обиды. Иногда нужно быть мудрым князем, чтобы разглядеть во «враге» брата, а в споре — лишь временную тень на солнце. Это и есть главный урок для тебя, Леван.

Гурам выжидательно посмотрел на племянника: дошло ли? Леван, несомненно, понял и ответил коротким, но твердым кивком. Вековая мудрость старших: исподволь вывести неразумного мальчишку из роли «разрушителя» в роль «созидателя» — сработала безотказно.

Два Давида

— Хочется ли вам узнать, как получилось, что когда-то целый кувшин упал и разбился? — спросил Гурам, с теплотой глядя на детей: он всегда любил вспоминать родину.

Разумеется, им хотелось.

— Конечно, вы помните царицу Тамару?

— Мепе — царь, — поправили его сыновья, которые, в отличие от девочек, успели поучиться в грузинских школах.

— Да. Именно, царь. Так решил её отец, Георгий, лично возложив девушке на голову корону. Но если твоя жена — царь, то ни один князь не возьмет её в жены по нашим обычаям. Тамаре пришлось искать мужа среди равных — царя-консорта. И это почетно сегодня, но в давние те времена нравы были куда суровее. Существуют разные версии, кто был её супругом. Турки-историки утверждают: это был крещеный турок Дмитрий (о происхождении которого во дворце запрещено было даже заикаться под страхом меча). Русские летописцы считают: это был сын князя Андрея Боголюбского. Одно точно — у Тамары родился сын Давид. Но у царя Георгия был и другой наследник — незаконнорожденный сын от наложницы, о котором тоже молчали под страхом меча, ведь законных мужских наследников у царя не было. Однако знать на то и знать, чтобы держать руку на пульсе.

Когда оба Давида выросли, страна раскололась: одна часть знати признала власть по женской линии — дочерней, а другая — вопреки воле покойного Георгия — пошла за мужской линией. Был даже момент, когда правили оба: Давид Улу и Давид Нарин. Но знать тянула одеяло на себя, пока не началось вооруженное противостояние. Дом, разделившийся в себе, не устоял. Так Грузия раскололась на Западную и Восточную.

— И вот тогда пришел Леван, — тихо проговорила маленькая Илона, похоже, решив, что их красивый и большой брат — тот самый герой из сказки.

— Да, — Гурам улыбнулся и погладил дочь по туго заплетенным косичкам. — Через много веков князь Леван, поставивший целью объединить Грузию, сумел преодолеть противостояние и победить.

Дядя Гурам, уставший за долгий рабочий день, подвел итог:

— Пойми, Леван не был жестоким самодуром, ломающим жизнь сестре. Он просто понимал: личные желания не всегда должны стоять выше долга.

Каждый выбирает по себе

Разгоряченный этим сравнением, племянник попытался возразить. Он обоснованно полагал, что дядя просто пытается остудить его мальчишеский пыл: времена изменились, его родители не искали выгодных союзов, да и Гурам с тетей Наной выбирали друг друга по любви.

— Да, мы выбирали сами, — согласился дядя. — Но мы выбирали из своего круга. Мы брали девушек своего воспитания, своего понимания жизни.

Дочери Гурама явно готовы были поддержать брата, однако и сам дядя развивать эту тему не стал. Он прекрасно понимал: «того круга» больше не существует. Он просто хотел примирить отца и сына, объяснить, что Реваз в чем-то прав, как бы сильно Леван ни сопротивлялся этому факту.

В ту ночь Леван остался у дяди. А утром за ним приехала мать — Сандро по приказу отца помчался за ней ни свет ни заря.

Леван проснулся в безмятежном состоянии — видимо, под впечатлением от ночных легенд. Снились ли ему горы или только показалось, но в миг пробуждения он будто наяву ощутил кожей горный ветер и запах альпийских трав. Он давно не был так спокоен и счастлив просто от возможности быть среди людей. Мать, появившаяся в дверях, лишь довершала эту цельную картину мира.

Ия долго говорила с сыном наедине. Она не кричала — рассказывала, как все эти дни прочесывала город, обивала пороги больниц и едва не заявила в милицию. В её голосе была не злость, а та тихая, выстраданная усталость, которая ранит сильнее любого упрека. Почувствуй Леван хоть каплю вины, он, наверное, вернулся бы домой, как «хороший сын», — ведь она только этого и ждала. Но князь Леван укрепил в нем уверенность: уход из дома был правильным. Ему нужно было это, чтобы понять, наконец, кто он такой. Не сын Реваза и Ии, не студент меда и не «мамкин пупс», а самостоятельный человек, способный отвечать за свой выбор.

— Или отец примет мой выбор, или я не вернусь.

Леван смотрел на мать прямо, без вызова, но с той пугающей твердостью, какая бывает лишь у тех, кто сжег мосты к прежнему себе. В его сознании все метафоры слились: он уже перешел свой Поцелуев мост, крепко держа за руку Эвридику. Имени Полины он не произнес — всё и так было очевидно.

Ия старательно сдерживала слезы. За десять дней она измоталась, оббила пороги больниц и милиции, едва не рассорилась с мужем — и теперь, когда сын нашелся, ей хотелось только одного: обнять его и не отпускать. Но Леван, хоть и был рядом, казался бесконечно далеким. Его нельзя было провоцировать на новый порыв, на очередное бегство. Ия решила: сейчас не время настаивать на своём. Мальчику и так пришлось несладко — избиение, исключение, скитания… В сыне что-то изменилось, и это её пугало. Сама того не осознавая, поддавшись цепной реакции этих перемен, Ия приняла его сторону.