Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

Они договорились, что пока снимут Левану отдельную комнату. У Ии была отложенная сумма — она тайком заняла у родственников, ведь в их доме деньгами заведовал Реваз. Это отступление казалось Ии временным — всего на пару месяцев до Нового года. Праздник, елка, семейный уют… Может, если собрать всех вместе, случится чудо?

Единственный сын

Несмотря на согласие в главном, Ия надеялась, что в мелочах сын уступит: пусть бы дал слово не сближаться с той девушкой, пока не познакомит её со всеми. Но Нана её остановила:

— Возможно, я вмешиваюсь зря, но ты не должна связывать мальчика таким обетом. Если эта русская девочка действительно завладела его сердцем, ты сделаешь только хуже. Нарушив обещание, он начнет стыдиться и будет тебя избегать. Ты же не хочешь потерять его окончательно?

Ия обиделась на мули Нану:

— Легко тебе рассуждать, когда у тебя четверо, а у меня один-единственный. Я должна отдать его этой… — Ия задохнулась от возмущения, вспомнив встречу в ресторане. — Ты бы видела, как она себя вела! Короткая кожаная юбка, блестящая кофточка, пупок наружу… И этот её белый живот, задорно прыгающий в танце на глазах у всех! Я должна смотреть на это и остаться совсем одна?

Нана не обиделась: разве мать в своём горе поймет, что четверо детей — это в четыре раза больше тревог? Чтобы успокоить Ию, она поступила так же, как вчера Гурам утихомирил детей. Как бы невзначай она напомнила притчу о царе Соломоне и двух матерях, каждая из которых криком требовала признать право на ребенка. Тогда Соломон приказал: «Принесите меч и разрубите мальчика пополам — пусть каждой достанется поровну».

Одна из женщин замолчала, пытаясь осознать решение царя, а вторая закричала:

— Нет! Не нужно! Не трогайте малыша! Я признаю, что мать — она!

И Соломон отдал ей ребенка: «Возьми его. Ты — истинная мать»

Ия, долго сдерживавшая себя, наконец расплакалась. Хорошо, что мудрый Гурам увел парней — Левана, Сандро и Котэ, — попросив помочь с разгрузкой: он понимал, что матери и сыну нужно прийти в себя порознь.

— Послушай меня, Ия, — Нана гладила мули по спине, подливая ей травяной настой. — Для русской девушки мать мужа — всегда конкурентка. Не унижай себя в глазах сына, не вставай между ними. Он возомнил себя взрослым, и если ты начнешь спорить, он просто хлопнет дверью и уйдет к ней. Потому что она его якобы «понимает».

Дошло ли до Ии предупреждение Наны или она просто смирилась, но, когда Леван отказался от помощи с поиском жилья, желая устроить всё сам, она лишь вздохнула. Нана примирительно кивнула:

— Пусть. Он знает город, у него друзья. Справится.

Позже, в кругу женщин, Ия тихо призналась мули:

— Ничего он не справится. Всё за него будет решать она… — И в голосе её прозвучала вечная горькая печаль. — Кто придумал эту войну дома? Чтобы наши сыновья уходили от матерей, будто чужие дети.

Между двумя мостами

А тем временем Полина с подругами уже вовсю подыскивала Левану жилье. Благо в салоне «Эгоист» его теперь знали все. Администратор язвительно называла его «сыночкой-корзиночкой», но помалкивала — Реваз сполна оплатил и разбитые зеркала, и выбитые стекла. А девочкам просто нравилось быть хозяйками положения: они бурно обсуждали варианты и даже сами вызвались съездить на просмотры. И — о чудо! — комната нашлась: аккуратная, чистая, без тараканов и сомнительных соседей. Леван мог переезжать.

— Видишь, какая я молодец? — Полина сидела на подоконнике их новой комнаты и с торжеством любовалась улицей Пугачева.

Леван, уткнувшись в локоны высоко забранного хвоста, вдыхал кружащий голову аромат и молча кивал. Ему тоже понравился квартал: трехэтажные сталинки — как здесь называли дома начала пятидесятых — напоминали старый Тбилиси. Кроме того, отсюда было рукой подать до Суворовского госпиталя, где Леван договорился работать санитаром. Мужские руки для тяжелых и послеоперационных больных были так нужны, что грозный главврач закрыл глаза на историю с дракой. В распоряжении ребят был третий этаж с видом на перспективу улиц, а не в удручающие дворы-колодцы. И целых тринадцать метров площади.

— Тринадцать и три, — подчеркнул хозяин, хитроватый мужичок с цепким взглядом. Он медленно пересчитывал мелкие доллары, словно они липли к его рукам. — Если бы не русская девушка, я бы взял с тебя дороже.

— Вы не любите грузин? — тут же вспыхнул Леван.

— Напротив, очень люблю, — парировал тот, не отрываясь от купюр. — У ваших всегда есть бабки.

Так «апартаменты» достались Левану со скидкой. Полина тут же закрепила за собой права на эту территорию — иначе пришлось бы искать жилье в районе Волковой деревни, куда трамваи ходят только засветло, или у промзоны Борова моста через Обводный — настоящих «чертовых ворот» на тот свет.

Они с Полиной как раз перед этим были там на встрече с агентом Женьком. Тот, напитавшись питерской «достоевщиной» не меньше школьных отличниц, сам и поведал им легенды этого места.

— Почему самоубийцы так полюбили Боровой мост? — спросила Полина. Она радовалась дешевизне, но с суеверием относилась к проклятым местам.

— Почему самоубийцы так полюбили Боровой мост? — спросила Полина. Она радовалась дешевизне, но с суеверием относилась к проклятым местам.

— Да бесы, кто же еще. Сидят под мостом и ждут: чуть пойдет кто «не в себе» — под руки и в воду, — агент, похоже, тоже неплохо знал классику, где нечисть от Гоголя до Достоевского раскрывалась во всей красе.

Маркус, опрошенный по городским легендам на всякий пожарный, тоже подтвердил:

— Есть такое дело, Лёв, говорят там какие-то могильный гранитные плиты местных шаманов были раскопаны, когда строили теплотрассу в двадцать третьем году в Петрограде.

Марк, разумеется, быть выше мистики, но от Достоевского предлагал не отмахиваться: понимал, мол, «чел» с кем дело имеет.

— Знакомец моего прадеда из Белоруссии, Янка Купала, написал даже поэму: «курганы шмат аб чым нам гавораць». Камни умеют говорить — и не всегда про любовь и дружбу.

— Тогда, это не наш Поцелуев мост, — отрезал Леван, посмотрев под новым углом на пристанище «бесяр» у Борового моста.

Где тот ребенок?

В итоге администратор «Эгоиста» через свои каналы нашла вариант у снесенного стадиона металлического завода. Тихое место в центре, адекватные соседи — редкость для перестроечного Питера. Программа «легализации» Полины в жизни Левана завершилась. Ия еще несколько дней назад предвидела именно такой исход.

За суетой переезда у Левана лишь мимолетно мелькало предчувствие: вот-вот они с Полиной окажутся не просто один на один. Этот вечер должен изменить всю его жизнь. Но продумать, как всё пройдет, Левану было отчего-то страшно, и осознание неминуемого события постоянно заглушалось чем-то приземленным: перенести вещи, что-то купить, помочь с уборкой.

Если бы Леван рос в обычной грузинской семье с кучей старших братьев, ему бы и в голову не пришло опасаться или мучиться вопросом: «А вдруг я не способен на большее, чем поцелуи?» Но всё сложилось как сложилось. Опираться на рассказы школьных или институтских приятелей не хотелось: бравады и грубости в них было в избытке. Откровения ребят ясное дело рассказывали не про любовь, а про «в Советском Союзе секс есть!» — причем говорилось примерно с интонацией «к борьбе за дело Ленина будь готов!».

Суматоха с переселением в комнату на Пугачёва наконец закончилась, и Леван неожиданно для себя оказался оглушен тишиной. Пять лет назад они переехали в Ленинград, сменив просторную солнечную квартиру в Тбилиси на коммуналку. Там, дома, на третьем этаже, у него осталась большая комната с красивым шерстяным ковром. На его светлом поле переплетались узоры — говорили, что это стилизованные драконы, что-то вроде битвы святого Георгия со змием. В детстве Леван прокладывал между ними автодороги и тропы для игрушечных лошадей из шахматной коробки. Когда драконы «оживали», он с братьями вступал в неравный бой и всегда побеждал.

После переезда в Ленинград Левану выделили отдельную комнату, но проходную. Отец всё обещал, что дела вот-вот наладятся, он непременно купит светлую квартиру, и Леван станет её полноправным хозяином своей собственной комнаты в ней. Однако время шло, покупка откладывалась из-за нехватки денег. Леван со временем даже привык к неудобствам и тому, что он постоянно на виду: кто-то идет в туалет, кто-то на кухню, шепот родителей за перегородкой, висящий едкий запах чужой еды…

И вот теперь воспоминания детства нахлынули и изменили всё вокруг. Леван будто оказался не просто в другой комнате каменного Питера, а у себя — далеко-далеко, дома. Такие же высокие потолки, запах старых книг от большого полированного шкафа, аромат чисто вымытого паркета. И удивительная тишина. Всё это сливалось в один запах — любви к чертовски обаятельной девушке. Если бы не Полина, ничего бы этого у него не было. Были бы только строгий, требовательный отец, слезы матери из-за его неприятностей в универе и скандалы за стенкой у Ленки с очередным то ли гостем, то ли приятелем её отбывающего срок мужа. В лучшем случае — комната где-нибудь на Волчьем болоте, куда и трамваи-то ходят только засветло.

Собственный твой дом

В эту минуту, целуя тонкую кожу девушки, парень будто целовал весь мир. Полина пахла не только улицей или парфюмом из её салона красоты — это был какой-то неуловимый, забытый запах. Возможно, Леван помнил его из прошлой жизни? Ведь говорят же в иных верованиях, что человек живет на земле не однажды. Если это правда, то аромат этой женщины всплыл из каких-то закрытых для нынешнего Левана воспоминаний.

— Ты слышишь, какая тишина? — от его голоса шевельнулись мелкие локоны, выбившиеся из-под заколки на её затылке.

Полина кивнула, обернулась, и от прикосновения её губ по телу Левана тут же рассыпались мурашки. Он почти простонал. Хорошо, что Полина вдруг предложила:

— А давай попьем чаю? Зря мы, что ли, купили новый чайник? Ты же целый день не ел.

На блошином рынке они и правда купили чайник — ярко-красный в белый горох, показавшийся Левану слишком крикливым. И зеркало, которое сейчас стояло в углу на подоконнике. В отличие от чайника, зеркало Левану сразу понравилось: средних размеров, прямоугольное, в металлической оправе с изящными завитушками.

— Бери, — убеждал Полину продавец, похожий на беженца военных лет. — Этому зеркалу цены нет. Оно же в бронзе! Скупщики металла давно бы у меня его с руками оторвали. Но я не отдам.

— Почему, дядя? — Полина совершенно не собиралась покупать зеркало. Они с подругами составили четкий список покупок на всю сумму, что была у Левана.

— Потому что они его уничтожат, в лом сдадут.

«Не всё ли ему равно?» — удивилась Полина, вопросительно взглянув на Левана: нужно ли им это зеркало? И Леван, встретившись глазами со стариком, неожиданно кивнул. Он пойдет работать — у них обязательно будут деньги.

Пока Полина кипятила воду, Леван достал упакованное мамой новое белье. Он замер в нерешительности: не то чтобы парень не умел заправлять постель, но он никогда не делал этого для женщины. Вдруг Поля видит за происходящим совсем не то, что он? Леван просто уселся на полуторную деревянную кровать прежней владелицы, которую новая хозяйка сегодня до блеска вымыла с содой, и попытался нащупать верную линию поведения.

Вернувшаяся Полина, как ни странно, не проронила ни слова. Она поставила чайник, засыпала в заварник принесенный из общежития чай и переложила в лозовую корзинку печенье. Только тогда она будто уловила растерянность Левана, замершего с простынями и наволочками в неброский фиолетовый цветочек.

Можно ли научится играть на виолончели с нуля

— Ты знаешь имя какого-нибудь знаменитого виолончелиста? — обернувшись, уточнила девушка.

Леван пожал плечами. Он не помнил, знал он или нет — его мысли были бесконечно далеки от того, о чем говорила Полина. Она подошла почти вплотную:

— Представь, как бы ты меня обнял, если бы я была виолончелью, а ты — музыкантом мирового класса.

Леван улыбнулся и зажал ноги Полины между коленями. Её грудь оказалась как раз на уровне поцелуя. Чтобы придать парню смелости, девушка медленно принялась расстегивать пуговицы на рубашке.

Сварга

Конечно, Левану и в голову не могло прийти, что Полина заранее советовалась с Кристинкой, как вести себя наедине с ним. Всё это было придумано и отрепетировано. Подруги сошлись во мнении: у Левана никогда не было ничего подобного, поэтому Полине следовало держаться увереннее.

В своей Старой Руссе, где они девчонками играли в леди Ровену и рыцарей, она когда-то прошла инициацию в Даму Сердца. В конце восьмидесятых комсомол превратился в подобие муляжа груши из кабинета ботаники. Партия еще делала вид, что ничего не происходит, но молодежь уже «забила» на лозунги, стараясь быть честнее приспособленцев-карьеристов с партбилетами.

Тогда-то их школьный исторический кружок и подтянули к себе идеологи «славянских богов». Это тоже была история, но доисторическая, в школе не изучаемая. Новые пастыри рассказывали захватывающие вещи о том, как жили и во что верили славяне до прихода христианства с его огнем и мечом. Так воскресали уничтоженные церковниками праздники — например, Ивана Купала.

Ребята выезжали в лес, жгли костры, подражая пионерским лагерям, в которых многие еще успели отдохнуть до их развала. В верованиях этих «воскресших» богов женщине отводилась особая роль, претендовать на которую можно было лишь после инициации. Как и в канувшие в лету века, разбившись на пары, самые смелые пробовали пройти очищение огнем — прыгнуть через костер. Полина была отчаянной, ей не было страшно. Она и одноклассника Витьку, свою первую любовь, подбила на этот шаг. Вот только существовало одно условие: девушка, прошедшая огонь, для полноты образа Берегини должна была пройти еще и воду.

— По воде будет ходить? — смеялись слушатели.

— Лучше. Она своей кровью закрепит границы территории Русских богов. Потому что то, что завоевано кровью, только кровью можно отвоевать обратно.

Полина согласилась. Таких отважных нашлось всего пять человек, остальные просто плели венки, чтобы пускать их по реке. У Юрчика, одного из их компании, был фотоаппарат, но снимать на таких «турслетах» строго-настрого запрещалось. Считалось, что вспышки и фотопленка отгоняют Духов Местности.

— Точно! Моя бабка всё время крестится: мол, это у вас от сатаны, — припоминали поклонники славянских богов.

— Это у них всё от сатаны, — резонно замечали «русские боги», — у них всё, что не по-ихнему, то от лукавого.

Костер полыхал высоко и ярко. Полина, сжимавшая руку Вити, даже испугалась — ладонь мальчишки пульсировала. Если бы она отказалась, Витёк бы вздохнул с облегчением: что взять с девчонки? В одиночку всё равно никто не прыгал. Но Полина, словно подзуживаемая кем-то, уже не могла отступить. Теперь она была не просто «обращенной староверкой», а будущей Берегиней. Чтобы волосы случайно не опалило искрой, всем девушкам плотно повязали головы платками.

Первой в паре прыгнула её подруга Наташка. Потом еще кто-то. Третьей была Полина.

— На раз, два… — прошептал Витя.

И оказалось, что Полина способна на многое. Как писали в сочинениях по Некрасову: «в горящую избу войдет» — нужно было только не испугаться в первый раз, в ночь на Ивана Купалу. Витька был счастлив: «Мы очистились!» Теперь у них, по его мнению, была новая судьба.

А следом шло испытание водой. Полина даже толком ничего не поняла. Старшие ребята подняли «избранных» девочек на руки, отнесли подальше от берега и окунули в Русу. Остальное произошло само собой. Так Русские Боги ставили на девушках свой оберег. А сами Боги от крови девственниц получали силу и закрепляли право на земли предков.

Посвящение Полины произошло так стремительно, что она не уловила границы перехода в новое воплощение. Охваченная стихией огня, девушка влетела в воды Руси, словно парашютист в затяжном прыжке. Ночная река бодрила прохладой — именно такой и должна быть вода, чтобы унять внутренний жар. Это позже Полину забил нешуточный озноб, а в минуту высшего таинства от неё буквально пылало: на реку, на посланника древних богов, на сам воздух. Ей казалось, будто в ритуальном танце вокруг кружится хоровод светлячков — древних, как и сама сила, рождённая близостью мужчины и девственницы.

Новоявленные «пастухи Сварога» ни о чем подобном не предупреждали. Возможно, они и сами не представляли, в какую стихию окунают девушек с легкой руки новых небес. Если бы Полина могла зафиксировать те мгновения в памяти, она обязательно поделилась бы ими с подругами, чтобы сравнить ощущения и понять: не привиделось ли всё это? Однако переход в иную реальность был настолько молниеносным, что память тут же заблокировала детали.

Никаких лекций о том, как вести себя дальше, не последовало. Подразумевалось, что теперь у посвященных особая роль и ими водительствуют духи.

Наташа, например, с того дня стала нареченной своего Сашки; они занимались любовью при каждой возможности, и Ната была в восторге.

— Дуры те, кто отказался, — смеялась она. — Это тебе не позы из видиков повторять!

А Полина во вкус так и не вошла, хотя наставники твердили: богам нужна энергия сексуальной раскрепощенности, энергия творцов мира. Может, её остановил Витя? Он так и не решился предложить «попробовать это» с ним. Напротив, их первая любовь переросла в почти братскую привязанность. И именно Виктор позже познакомил Полину, приехавшую поступать в питерский вуз, с Густавом — человеком из более узкого круга служителей Сварги.

Наташка настаивала:

— Не трусь. Ты и представить не можешь, какое это блаженство. Первый раз не в счёт, ты тогда ничего не поняла.

— Витька предложил мне братство, — отшучивалась Полина. — Как я могу… такое с «братом»?

— Ну и замудрил твой Витёк, — Ната едва сдерживалась, чтобы не выболтать Сашке его трусливые отговорки, но Полина взяла с неё клятву «на судьбе» помалкивать об их отношениях.

Знал ли Виктор, что передает Полину по эстафете? Он и помыслить не мог, что она отправится искать астральную любовь в «Планетарий». Полинку подстегнуло любопытство: что это за секс на высшем уровне, о котором твердила Кристина? В итоге она едва не стала легкой добычей для питерских братков, искавших повес для развлечений и кутежей. Именно в тот вечер, как знак свыше, появился Густав — её спаситель от тех, кто не понимал слова «нет».

Полине не приходило в голову, что перед ней сам Сварог, но она кожей чувствовала: защитив её, Густав получил на неё права. Права на то, чем она была по сути — на её тело. Обошлось, естественно, без ритуальных танцев у костра. Густаву не нужно было спрашивать согласия: у них оказался один код восприятия мира. Этот код и стал фундаментом их близости. Полина наконец-то вошла в роль Берегини. И не струсила, хотя помнила: боги не прощают измен. Еще тогда, на берегу Русы, некоторые девочки отказались от посвящения именно из страха, что не справятся, накосячат и рано или поздно получат «удар русских богов».

По заветам Деда Мороза

Когда в салоне девочки устраивали негласный зачет — кто «снимет» больше парней за неделю, Полина оставалась равнодушной. Её берегла Руся. Те, кто прошел посвящение, владели иным паролем доступа — их словно охранял по завету отца Мороза Леший Руси, как Снегурочку из детской музыкальной сказки. К тому же Густав был отличным парнем; его авторитет ложился на Полину обережным кругом, отсекая лишние приключения.

Все было спокойно, пока не появился Леван. Точнее — пока Полина не коснулась его растрепанной волнистой гривы. В «Эгоист» молодого человека привела постоянная клиентка Алла. От обоих исходил тяжелый запах питерских подвалов — оказалось, они вместе занимались благотворительностью для местных бомжей.

Обученная манерам элитного мастера, Полина привычно включилась в ролевую игру, стараясь расположить к себе нового гостя. Но случай переиграл начинающую актрису. От волос парня исходила странная наэлектризованность. Полина и раньше замечала, что кудри обладают собственной энергетикой. Не зря девушки веками завивали локоны, имитируя эту природную силу, чтобы привлечь мужчин.

— Но кто в пылу увлечения успевает распознать: настоящая ли перед ним красота или работа модной туши «Ленинградская»?

В случае с Леваном никаких сомнений не возникало. Его мягкий, успокаивающий взгляд притягивал вопреки всему. Полина кожей чувствовала: эта глубина — настоящая. Его глаза, выразительные и зеленовато-голубые, обрамляли густые темно-каштановые ресницы в тон волосам.

Грузинский профиль с четко очерченными скулами мог бы казаться резким, но в Леване всё сочеталось настолько гармонично, что на колкости коллег Полина просто не реагировала.

— Когда ты уже бросишь свой «орлиный клюв»? — подначивали девчонки в салоне.

— Это они от зависти, — кивала Кристина, солидарная с выбором подруги.

— Было бы чему завидовать, — фыркнула как-то одна из мастериц, подслушав их разговор. — Вот папик у твоего грузина — это да… Ради такого можно лечь и не вставать… суток трое.

Когда между Густавом и Леваном вспыхнула неприязнь, Полина растерялась. Подруги советовали не лезть: «Пацаны сами разберутся». Но она понимала разницу весовых категорий. Густав был закаленным питерским бойцом, прошедшим через переделки, в которых запросто можно было лишиться глаза. А Леван — меланхолик и созерцатель, чья натура гармонировала скорее с тишиной грузинских гор, чем с жестокостью городских улиц.

— Ерунда, — успокаивал Леван, нежно целуя её в висок. — Ты разве не знала? Грузины — лучшие тяжеловесы в мире.

— При чем здесь спорт? — протестовала Полина, хотя его поцелуи и унимали выпрыгивавшее из груди сердце. — Ты думаешь, в подворотнях бьют по правилам?

Леван в ответ увлеченно рассказывал о тренировках с гантелями на школьном стадионе в Тбилиси. «Ребенок. Глупый, несмышленый ребенок», — обреченно решила Полина, уповая лишь на свой статус Берегини.

Ей и в голову не приходило признаться, кто она на самом деле. Выложить грузинскому юноше про отведенную ей кем-то роль хранительницы — то ли рыцарей из «Айвенго», то ли богатырей Руси? Оба мифа в её сознании давно слились в едину картину прошлого. Горец её бы просто не понял. Это Виктор, Вадим или Наташа знали цену «праву первого мужчины», который ставит печать на девственнице, взламывая код непорочности. Согласно учению о телегонии, теперь все дети посвященных должны были нести генотип Русских Богов.

— Уж лучше пусть дети будут от Бога, чем уродцами от случайного лопоухого кента с пьяной вечеринки, когда «хочется и колется», а на материнские советы плевать, — так рассуждали девушки, примеряя на себя роль леди Ровены, ставшей Берегиней.

Законы Рита

О том, какими будут её дети, Полина особенно не задумывалась. В сию минуту она вернулась из кухни с закипевшим чайником, Леван всё так же нерешительно сидел на краю кровати. Он комкал в руках стопку белья — пододеяльник и простыни, заботливо собранные мамой.

Уставший за суматошный день, он не смел даже прилечь, совершенно не понимая, как себя вести и на что рассчитывать. Полина просто пришла помочь с уборкой — и осталась. Но Леван так и не решился уточнить: будут они спать вместе или ему постелить себе на полу? В это мгновение его атлетизм и «грузинский профиль» ничего не значили — он был просто влюбленным парнем, оглушенным внезапным счастьем и страхом всё испортить.

— Представь, что ты великий виолончелист, а я — твой инструмент, — прошептала Полина, прижимая его губы к своей упругой обнаженной груди.

И Леван (сам того не ожидая) потерял себя. И во времени, и в пространстве.

Дальнейшее Леван осознавал фрагментарно: нараставшее ни с того ни с сего возбуждение требовало купировать эту нестерпимую реакцию — иначе он просто умрет, ведь умирают же люди от щекотки. Хорошо, что рядом была Полина. Только погружением в ее плоть можно было остановить приступ сладостной боли, пока она не переросла в органическую.