Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

Сегодняшние проблемы выглядели каким-то безумным калейдоскопом, в котором сложно определить верную позицию. О, женщины! Всегда зло, приходящее с их стороны — самое коварное и искусительное. Змей ещё в раю подсунул им умение обманом и хитростью ломать любой человеческий план порядка и стабильности в угоду сиюминутной прихоти или похоти. Вот. Точно. Наконец-то, Реваз смог признаться самому себе, что его неожиданно переставший понимать отца, как авторитет, сын обольщён именно похотью. Леван как-то скоропостижно вышел из подростка в роль мужчины с его желаниями и искушениями, он, как беспечный отец, упустил в чехарде рутины этот момент, не дал сыну защитный барьер, и теперь, как говорят у русских, «ваши не пляшут». Да. Ваши, их довольно вольно относящиеся к нравственным законам девушки, танцуют у шестов и сверкают исколотыми ушами и пупками. Разве допускал Реваз, что мальчик как муха на мёд полетит, еще не оперившись, в сети шушарских бабочек?

И когда Реваз попытался раскрыть глаза на правду себе и сыну, то получил от жизни жестокий удар. Только дети умеют так оглушить своих родителей — не просто непочтением или непослушанием, а фортелем: «или ты признаешь моей право на любовь к Полине, или я ухожу из дома». Какое право? Какая любовь? Этот гормональный всплеск к голому женскому телу его сын принял за любовь? Да она милая девушка, возможно, мода диктует привлекать мужчин отрытыми ногами и руками. Но почему красота должна ходить по городу голая? Этот обнаженный пупок — настолько глуп его сын, что не чувствует разницу между смелостью и распущенностью?

Итак. Первый удар — Леван, хлопнувший дверью в коммунальной квартире, что тут же привлекло внимание соседей к скандалу между абреками.

— Не хватало еще поножовщину устроят. У них же у каждого кинжал в кармане, — немедленно прокомментировал кто-то бурный разговор за стенкой комнаты грузин.

Миром правит голод

Одного подобного события было достаточно — выбить из колеи. Но тут вмешалась Ия. Разумеется, Реваз моментально вошел в её положение: сын был центром вселенной, смыслом всего существования. Однако Ия неожиданно, как бы включившаяся во всеобщее неповиновение правилам дома, заявила, что Реваз немедленно обязан бежать за сыном и вернуть мальчика домой. Там, куда ушел без разрешения ребенок, царила жестокость и жесткость в отношении чурок, там с Леваном могло произойти бог знает что, по сравнению здоровьем и благополучием сына уязвленные принципы Реваза становились для Ии пустым звуком.

— Захочет кушать — вернется! Миром правит голод! — вспылил Реваз.

— Голод? — Ия ошарашенно озиралась. В их доме никогда не знали голода. Вначале, еще в советский период, голода не существовало в принципе. Семьи и Реваза, и Ии — обеспеченные уважаемые рода.

Когда в Грузии начался голод, война и настоящий голод, Реваз уже перевез семью в Ленинград. В этом городе рассказывали про голод, но очень давно. Во время блокады, когда ни Реваз, ни Ия еще даже не родились. Городом хотели управлять через голод?

— Ты что враг своему сыну? Ты хочешь им управлять как враги этим городом в блокаду?

Столь ужасного обвинения Реваз бы и представить бы себе не сумел.

— Думай, что ты говоришь, женщина! — это был крик отчаяния.

Реваз редко повышавший в доме голос, хотел остановить жену. Однако безумная опустилась на колени, как это всегда делают их женщины, когда все аргументы ими исчерпаны:

— Верни мне моего сына, Резо! Богом заклинаю! Я терпела всё твое безразличие, твоих посторонних женщин, твои колкости — только ради нашего мальчика. Потому что ему без тебя здесь не выжить. И дома война — нам нет дороги домой. Верни мне его, Реваз!

Миром правит голод и любовь. Где же Реваз слышал эту фразу? Он стоял на коленях своей секретной комнате в ресторане грузинской кухни, той кухни, что давно умерла в самой Грузии — и пытался найти точку поры. Наугад раскрыв Новый Завет прочитал знакомую притчу про блудного сына. Любовь! Любовь и голод правит миром — возможно, так Реваз решил сам. Как бы то не было — стоило поверить писанию предков. Любовь победит, и Леван придет к отцу и склонив голову признает правоту Реваза. И тогда Реваз накроет богатый стол — настоящий грузинский стол, и все обретут умиротворение и покой.

Если ты не служил в армии — ты не мужчина

Ободренный Реваз притворил дверь секретной комнаты, бросив прощальный взгляд на красные кресты грузинского флага на стене, и отправился заниматься привычными делами. Черная полоса была преодолена отличником боевой и политической подготовки — и это было не шуткой. Отец Шалва получил несколько благодарностей от командования Советской Армии, на каждого их своих сыновей. Отец верил, что его дети где-то там, далеко от родины, не посрамили Грузию. Сегодня Реваз тоже далеко от Родины. Почему он вспомнил за боевую и политическую. Если бы Реваз мог мысленно в эту минуту перенестись в любимый Тбилиси, и услышать, что воющие грузины, обстреливающие улицы родного города из артиллерийских орудий по отработанной за годы службы вводной среди чистого грузинского, отдают привычные русские команды с грузинским акцентом:

— Заряжай. Огонь!

Реваз бы почувствовал, что полоса препятствий еще только разворачивается перед ним своими непреодоленными пока каскадами.

Грузинки с золотыми глазами

Вечером, перед закрытием ресторана, последнюю каплю в чашу неопределённости сегодняшних событий добавила администратор Ирма. Ирма затмевала свой красотой глаза любого мужчины рядом. В сорок лет природная сила горских женщин, если им позволено мужем и обстоятельствами не померкнуть от заботы о хлебе насущном, является в полном своём расцвете. Реваз давно приметил присущую только этой женщине особенность: темно-карие глаза в минуту гнева или какой-то сильной радости меняли свой цвет на золотистый — такой взгляд присущ только благородным кошкам, обладающим ночным видением.

— Грдзнэба14, — таким словом определяла бабушка Нуца дар присущий в её домашней версии исключительно грузинкам.

— Ступа с бабою-ягой, — подначивал бабушку брат Темури, наконец-то после хорошей трепки, выучивший непонятный стих по русскому языку.

— Какая ступа? Чапи что ли? (чапи был редкостью, которую бабушка хранила как помять о своей маме, и использовала только для перетирания чеснока — чеснок в поверьях бабушки отгонял от дома злых духов, возможно, любовь к хорошей грузинской кухне, проявившаяся в Ревазе — это проявление его безмерной любви к бабушке Нуце).

— Нет, не чапи. Ступа — это для нечистой силы! Чтобы летать к людям!

Удивлению далекой от русской классики бабушки не было предела. Как можно заставлять ребенка учить стихи про полеты нечистой силы? Да еще в ступке для перетирания чеснока. Хорошо бы баба-яга летала на волке или диком кабане. Куда ни шло. На то они и оборотни. Но как может летать деревянный чапи? Бабушка сменила гнев на милость и попросила Шалву больше не наказывать мальчиков за непонимание русских сказок. Потому что так не бывает — зачем детей учить глупостям?

Вот из бабушкиных поверий и явилась к Ревазу колдовская сила грдзнеули Ирмы. Грдзнеули — женщины способные словно по волшебству менять свой облик и на лету управлять погодой. Управлять сложной кухней грузинского ресторана в северном русском городе для волшебниц — пара пустяков.

Меургело

Меургело15

Ирма справлялась со своими обязанностями лучше не могло бы и быть. Ревазу всегда казалось, что это дух Нуцы привел Ирму в его бизнес, как модно говорить у русских. Однако именно этот дух и создал Ревазу сложности, когда Ирма в отрытую стала проявлять свою женскую симпатию хозяину ресторана. Отказ от близости на основании того, что Реваз не хочет иметь дела с грузинскими женщинами, казался Ирме обманом:

— Неужели у тебя дома не было грузинок, помимо жены?

— Были. — от пристального колдовского взгляда влюбленной женщины не хотелось прятаться за явной неправдой. — Но это было дома! Ты можешь понять разницу? Ты — не вдова. Ты замужняя женщина. Я не смогу смотреть в глаза нашим мужчинам.

Сложность положения обуславливало то, что Мераб, муж Ирмы, преданный сторонник первого президента Гамсахурдия, сегодня воевал уже не в Грузии, а, по непроверенным сведениям, в Чечне. Он был одним из тех сторонников Звиада, которые ушли вместе с телом мертвого Гамсахурдия в Чечню. Мули Мзия, младшая сестра Мераба, воевавшая за целостность Грузии с сепаратистами в Абхазии, невзлюбила Ирму, когда та решила перебраться в Россию.

— Ты не грузика! Ты никто! Увозишь детей Мераба на чужую родину. Это всё твой отец — интернационалист, это он научил тебя оставить моих племянников без своей родины.

— Нельзя быть такой жестокой, Мзия. Ты хочешь, чтобы они тут погибли в пустой войне нашего народа. Зачем была война в Абхазии? Потому что вы хотели, чтобы все были грузинами. А абхазы не хотели быть грузинами. Они хотели быть абхазами. Батоно Валико тоже перевёз семью в Сухум — на другую родину. И вы с братом воевали за чужую родину.

— Какая же ты глупая! Мы воевали, чтобы везде была наша родина Грузия! Сухум — это же Грузия. Мало ли как оно было раньше, когда дедушка поселился в Сухум — это была Грузия. Не было такой страны Абхазия. Ты можешь это понимать? Я уважаю русских — но у русских есть своя земля. А здесь будет только Грузия! Больше никаких колоний России.

— Только для грузин?

— Да. Только для грузин. Русские пусть приезжают. Но в гости. И Абхазию нашу мы им не отдадим -потому что это наш с Мерабом город — я там выросла, там могилы дедушки и бабушки. А ты увозишь детей на чужую им родину. Пользуясь, что Мераб далеко.

Однако Ирма все же уехала с отцом и детьми в Питер.

Первое, что заявила эта удивительная женщина, когда вошла в кабинет Реваза:

— Мой отец тоже интернационалист.

Мы — дети интернационалистов

У Ирмы в венах текла не только грузинская, но и греческая, и русская кровь. Получалось: Мзия по-своему была права. Какая из полукровки грузинка с таким отцом.

В момент первой встречи ни Ирма, ни Реваз еще не знали, какая неразделенная любовь будет помехой в их теперь общем деле. Обделенность Ирмы мужским вниманием Реваз насколько мог переводил в жесткие рамки профессиональных обязанностей, с которыми женщина справлялась как истинная грузинская диасахлиси16. Ей как старшей хозяйке можно было доверить всё: от ключей до наведения порядка в коллективе.

И именно дочь интернационалиста (почти ругательство для Грузии, обуреваемой национализмом) Ирма не очень хотела брать на работу не своих.

Как бы не замечая мрачного настроения Реваза, целый день срывавшегося на подчиненных то на кухне, то в зале, Ирма выглядела как воин перед атакой:

— Резо, ты меня не послушался, — разговор начался с укола по самолюбию хозяина, проигнорировавшего мнение умной женщины.

— И что теперь? — уточнил не расположенный к долгой беседе Реваз.

— А теперь у тебя большие проблемы.

Реваз решил, что до Ирмы как-то дошли слухи о проблемах с Леваном, отчисленным из университета за дебош в салоне красоты и драку в госпитале.

— Мои семейные проблемы тебя не касаются, женщина, — отрезал окончательно разозлившийся на не заканчивающийся каскад осложнений Реваз.

— С каких пор Галина входит в круг твоих семейных проблем? — в голосе его администратора сквозило неподдельное непонимание. — Я что-то упустила?

Ия и Галина никогда не пересекались, и не могли пересечься. Ия редко бывала у мужа на работе и почти ничего не знала о его проблемах и бизнесе. Хорошей грузинской жене отводилась роль хранительницы очага и воспитательницы сына. Галина — молоденькая приятная во всех отношениях украинка, была принята на работу лично Ревазом, минуя мнение Ирмы, предпочитавшей персонал из тех людей, что воспитаны в одном духе, на одинаковых понятиях и ценностях.

— При чем здесь Галина? — о эта извечная женская ревность — и в лучше времена мужчине тяжело справиться с женскими прихотями и эмоциями.

— Ты, конечно, не в курс, Реваз, — глаза горянки сверкали магическим огнём, очевидно, что женщина сдерживалась из последних сил. И только справившись со своим волнением, Ирма смогла произнести. — Галина беременна от тебя.

Лестница на полосе препятствий

Реваз почувствовал, что лестница с сломанными ступеньками, на полосе препятствий называемая «каскад», уходит из-под ног — он больше не видел ни одной перекладины.

Галина понравилась Ревазу с первой минуты, когда кто-то привел девушку в обход Ирмы наниматься посудомойкой. Он не помнил кто это был, да и не важно. Перед ним стояла невысокого роста точеная славянка с тяжелой бархатной косой на груди. Девушке было что-то лет двадцать пять, она уже поработала у себя на Украине официанткой в кафе. Умела стоять по струнке — смирно, соблюдая иерархию обслуживающий персонал — посетители или хозяин. И все вместе сложилось не просто в согласие взять Галину с улицы в «дом грузинской кухни», но и в желание приблизить её к себе как женщину. Все равно недалек день, когда бы Галина пошла по рукам местных бригад.

И Реваз, чувствуя себя благодетелем, спасал Галину. Он дал той работу, снял за свой счет комнату в коммуналке. Близость, как благодарность за блага понималась Галиной вполне себе разумеющейся. Надо отдать должное за полгода с момента знакомства Галина ни разу не дала повод усомниться в её порядочности, что для Реваза в этом городе-притоне греха было как раз сверхважным.

Погрузившись в принятие ситуации, Реваз не вслушивался в речь Ирмы. А та настаивала на непростительной мужской безалаберности в выборе сказать бы наложницы для патриарха. Слово секс еще не вошло в моду в словарном запасе грузинского языка.

— Никогда ни одна грузинка не поставила бы своего мужчину в подобное глупое положение, — закончила Ирма.

«Ни одна — это она про себя», — вник в женские обвинения Реваз. Мужчина при всех своих интересах на стороне, ни до женитьбы, ни после ни разу не оказывался перед столь реальным фактом, как беременность женщины. Как решался вопрос ему и в голову не приходило уточнить. Может быть раньше, дома, семьи его женщин как-то выходили из положения — если такие уже было. Язык женщин Грузии — это очень скрытный язык. Возможно, имейся у него сестра, он знал бы что-то поболее, но у него был только брат — и Ревазу было невдомёк тайное женское языковедение. Как бы то ни было раньше — проблема явилась сегодня во всей красе, сверкая золотом глаз Ирмы.

— Хорошо, — устало махнул рукой Реваз, — можешь идти.

— Это все? — не поверила, воздев свой орлиный профиль, как бы призывая небо в свидетели, Ирма, убежденная, что без неё Ревазу не решить внезапную проблему. Лишь она одна понимает менталитет грузинских мужчин в создавшейся ситуации.

Реваз между тем ни слова ей не ответил. Однако красноречивый взгляд, скрестившись с глазами Ирмы, считывался лучше любых слов.

Неразумные девы

В притихшем ресторане только персонал закачивал поздний ужин, когда Реваз второй раз за сегодня попытался заручиться поддержкой Слова Божьего. Мужчина не был уверен, что таким простым образом он все правильно поймет в Воле свыше, однако это было лучше, чем ничего.

Перед отъездом в Ленинград дядя Корнели убедил Реваза получить благословение в Атени Сиони, для чего им пришлось ехать в Гори. В это время архитектурный музей уже передали под богослужения, и строгий старый монах предложил Ревазу купить на дорогу красиво изданный Новый Завет и еще советский буклет, где были собраны наставления грузинских царей и мастеров, выгравированные ими на стенах монастыря.

— Одна и та же уже знакомая надпись или притча в разные минуты жизни отрывается человеку с новой стороны.

Утренняя притча про возвращение блудного сына, точнее соблазнённого блудницей, убедила Реваза в верности его решения не поддаваться на безрассудное поведение Левана. Теперь же как бы невзначай на глаза попалась притча о разумных и неразумных девах. Галина в этом варианте развития событий получала статус неразумной девы. Поскольку тоже была христианкой, носила серебряный крестик, то спрос с неё был соответствующий. Когда Бог хочет наказать — лишает разума. Трудный день наконец-то завершился, хотя, по сути, он завершился еще час назад. На часах было ближе к часу ночи.

Когда Реваз вернулся домой его умиротворенность как рукой сняло. Первое что спросила заплаканная Ия:

— Ты нашел его?

Диван сына был пуст, хотя и заправлен для сна.

Их коммуналка состояла из двух комнат — побольше, проходная, использовалась как гостиная-столовая и как комната Левана. Меньшая была родительской.

Ия встретила его у порога, вероятно, наблюдала из окна: когда появится во дворе машина мужа.

— Он придет сам. Не нужно за ним бегать, — Реваз еще не потерял уверенности в своей правоте и Божественном провидении.

— Ты не искал Левана? Где же ты был полночи? — Ия уже не падала на колени, она становилась какой-то совсем чужой и странной.

— Почему его нужно искать? Он взрослый — раз решил спорить с отцом. Взрослый мужчина должен уметь отвечать за свои поступки.

Ия тяжело опустилась на стул у обеденного стола, её лицо стало каким-то распухшим, разочарованным, словно слезы слизали последнее женское обаяние. Или может быть Реваз давно не всматривался в лицо самой близкой его женщины?

За сегодняшний день он почти не вспоминал об Ие. Он гневался на сына, занимался делами, потому что ресторан не то место, где можно что-то пустить на самотёк, он возмущался Ирмой, неправильно, чисто по-женски, сообщившей о проблемах с Галиной, он искал точку опоры в созданной глупой девчонкой ситуации. Он искал Божественный промысел, когда молился. И ни разу не представил себе, каково сейчас его жене.

Ия сидела отрешённая, молчаливая, как будто неживая. И Реваз, убежденный в своей правде, тщетно пытался найти слова, позволившие бы предать женщине его убежденность. Он не сумел бы правильно перевести библейскую притчу о блудном сыне на житейский язык. Наверное оттого, что в той притче вообще не упоминалось о матери тех двух сыновей. Когда один ушел — второй остался дома. Может быть, это и было утешением для матери, отчего жено ни разу не упомянута в притче.

— В чем я неправ? Ты думаешь, что эта его любовь — калишвили?

— Резо! О чем ты говоришь? Какая разница девственница она или нет? Он же не жениться на ней собирается. Твой сын сейчас где-то ночью, один, в чужом городе! А ты совершенно спокоен? Тебя мучает лишь вопрос её чистоты?

— Это не просто вопрос! Это большая ошибка, которую может совершить мой сын.

— Его ошибка? А кто привез мальчика в чужой город? Здесь другие обычаи, Реваз. Ты же не слепой. Здесь не обязаны девушки выходить замуж девственницами. И потом — Леван не собирался на ней жениться.

— Он не собирался? Его уже отчислили из университета! Он уже подрался с какими-то местными националистами. Он устроил дебош в салоне этой девушки. Я выручал его милиции. Его отчислили из универа — и никто не стал меня слушать, когда я предложил деньги, чтобы этого не случилось. Что он творит, Ия? И ради кого? Кто она? Что она? Ты же видела её! Я должен был молча наблюдать это всё?

— Я знаю одно! — поднялась Ия, чтобы идти спать, раз уж пока ничего нельзя было поделать. — Кто-то из нас должен вернуть сына домой. Мальчик не выживет в этом городе в одиночку.

Внук корабелов

Утром Ия не посчитала нужным поняться и приготовить мужу завтрак. Реваз, конечно, мог не обратить на это особого внимания — ресторан не то место, куда нужно обязательно уходить хорошо подкрепившись. Поведение жены могло вызвать лишь досаду, потому что именно с утра Реваз принял решение заехать в Галине, поставить все точки над и, как говорят у русских.

Реваз сторонился общей кухни, не взирая, что все пять хозяек коммуналки поддерживали кухню в приличном виде. Столовой отводилось место в большой комнате. Однако сегодня Реваз заварил себе кофе и приготовил бутерброды с сыром, и остался завтракать в кухне. Еще было довольно рано — день был субботним, так что ему пока никто не мешал, кроме появившегося по делам Серго, мальчишки-соседа лет одиннадцати. Голодные глаза Серго, называемого так только Ревазом и Леваном, выдали мальчика с головой.

— Бери чашку — будем завтракать, — пригласил Реваз.

Сергей с мамой Леной, тридцатипятилетней усталой, но яркой рыжеволосой девицей, явно красившейся не в дорогих салонах, поселились в квартире года полтора назад. Мальчик, старавшийся заработать на карманные расходы, зачастую мыл по собственной инициативе машину Реваза — так они сошлись поближе.

До переселения в коммуналку у родителей Серго была отдельная квартира. Но что-то там случилось и когда отца посадили, то квартиру пришлось вернуть бывшему владельцу. Бригада отжала её в свое время за долги у какого-то торгаша. Чтобы семья сына не оказалась на улице родители, бабушка и дед Серго, разменяли свою квартиру на две коммуналки. У Лены была еще младшая дочь, но девочку пришлось отвезти куда-то под Вологду к Лениной маме. А Серго учился в школе и помогал маме на рынке.

— Ты опять идешь капать траншею?

Несколько раз Серго рассказывал, что мальчишек покрепче какой-то торгаш нанял копать фундамент под его строящийся где-то на Ржевке магазинчик. Реваз тогда все не понимал: почему стройка ведется кустарным методом.

— Экономит. Но копать тяжело, — соглашался на замечание дяди Реваза Сергей — это же не детский труд.

Родители Серго закончили легендарную «тридцатку» и должны были строить корабли, как дед Андрей, отец Серёжиного отца. Но тут грянул развал заводов, и мама оказалась на рынке, а отец в том самом рэкете, за который его и посадили. Серега считал, что это еще хорошо. Одного из их бригады расстреляли вместе с сыном, Серегиным ровесником.

Реваз не чувствовал сочувствия Лене и её семье, потому что сам столкнулся с беспредельщиками подобного пошиба. Когда его бизнес пробывали обложить данью. Грузинские авторитеты вписались за Реваза, и теперь платить приходилось своим. Благо бывшее кафе, а теперь ресторан грузинской кухни, не имели того масштаба, чтобы на него позарился кто-то из грузинских авторитетов. На сегодня в этом крылось препятствие к расширению бизнеса — кто мог знать, когда авторитеты захотят легализовать свои капиталы, через такие вот ресторанчики?

— Вырастешь — пойдешь сам строить корабли, раз это наследственное дело в вашей семье, — соглашался Реваз, когда Серго рассказывал про любовь покойного деда к кораблям.

— На это не проживёшь, — вздыхал Серега, — а мне надо собрать на квартиру, чтобы мы забрали назад Наташку. Она тоже хочет жить с мамой.

Посторонние мужчины, крутившиеся вокруг взбалмошной Лены, не вызывали уверенности, что мальчик когда-то осуществит задуманное. Для подобного накопления капитала женщина должна была вести совсем иной образ жизни.

— Отец вернётся — и мы вместе, — рассчитывал Сергей. По секрету Реваз узнал, что семье помогают из общака братки.

— И маме твоего отца тоже? — солидарность русского криминала показалась неожиданной.

— Нет. Только жене, мам они не помогают.

Да. Это другие обычаи. Тут все другое. И Реваз не поехал с утра к Галине. Он перенёс встречу на поздний вечер.

Правду ли сказал Бог?

— Это правда? То, о чем уже говорит Ирма?

Галина всегда терялась, когда Реваз проявлял в чем-то мужскую настойчивость.

— Правда, — девушка не нашла, что добавить.

Разговор происходил в её небольшой коммунальной комнатке. Ревазу и в голову бы не прожгло пригласить Галину куда-то для общения. Он всегда приходил к ней в удобное ему время, приносил что-то из продуктов: не вино, не сладкое или что-то подобное. Он приносил обычные продукты — не деньгами же рассчитываться, как с проституткой. У Галины и так была очень хорошая для посудомойки зарплата, где-то на треть выше принятой. У неё была бесплатная комната. У неё теперь был еще и лишний в этом мире ребенок.