Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

— Значит, бабушка увидела «этого»? — Маркус ткнул мизинцем в хвостатую тварь на рисунке.

— Почти, — улыбнулся Леван, вспоминая не на шутку встревоженную Нателу. — Она уличила свою соседку Мириам в чёрном колдовстве — в каком-то тайном обряде с этим невидимым духом. А Мириам в ответ пригрозила: мол, не суй нос не в своё дело, скоро война, и в твоём роду погибнут все молодые мужчины.

— И что в итоге?

— А в итоге случилась та бойня на Руставели. Совсем рядом с домом дедушки Шалвы. Только погибло там много женщин. Точнее там убили больше женщин, чем мужчин, хотя женщин там ночью было в разы меньше. И бабушка Натела как раз и говорила, что убивать будут не русские, а потом скажут: русские. И русских захотят прогнать из Грузии.

Прясть Куделю

В комнате снова на мгновение повисла тяжёлая тишина. Маркус задумчиво перелистнул страницу альбома:

— Да твоя бабушка — мисс Марпл.

— Кто это? — не понял Леван.

— Это одна английская леди, которая умела тайное делать явным.

Соревноваться с Маркусом в эрудиции, истории или литературе было бессмысленно, и Леван лишь понимающе кивнул.

Итак, из бабушкиных предположений следовало, что турки знали о беспорядках заранее. Кроме того, кого бы расследование не назвало виновным, дедушка Шалва, поверив сестре, отправил почти сразу Реваза в Ленинград, чтобы семья сына оказалась в безопасности. Второй его сын, Темури, не поверил старой тетушке: мало ли из—за чего ссорятся соседки от нечего делать. С Темури ничего не случилось во время Тбилисской войны. А вот два внука бабушки Нателы погибли. Причем они воевали по разные стороны фронта. Оттого бабушка как истая христианка не любит теперь мусульман вообще.

Звёздное небо

Такова предыстория дня сегодняшнего, когда Леван зашел в гости: посидеть—поболтать и взять что—то новенькое почитать на досуге.

— Ты слышал: что это за «Планетарий», — у Маркуса про Питер можно было узнать всё, или почти всё, как считал Леван.

— Почему «слышал»? Я и видел. Звёздное небо. Нас туда водили иногда от школы на уроки по астрономии. Когда в Советском Союзе появился Первый Искусственный спутник — то в Железном зале построили наш ленинградский планетарий.

— Что там еще за Железный зал?

— Это архитектура такая. Николашка еще построил — разнообразить досуг бессословного народа.

— Бедноты?

— В общем, да. Точнее, не сам Николашка додумался. У него был какой—то там родственник — принц Ольденбургский. Это рассчитал он. Нанял архитектора — и вот тебе железное чудо. Типа Эйфелевой башни — только не вверх, а вширь.

Второй дед Маркуса — Евгений — занимался архитектурой, Леван уже успел ознакомиться не только с ценнейшими книгами с картинками из библиотеки Магеров, но и узнать, что есть такое учение, где миром правит великий Архитектор.

— Там еще тогда висел крутейший маятник Фуко. Если ничего не путаю — самый большой на Земле.

Леван пожалел, что никогда не видел какой—то там классный маятник, парню все время казалось, что он чего—то такого важного не успевает увидеть, как оно уже ломается, умирает, забывается всеми.

— Да я не про школу, — махнул рукой Леван, — я про ночной клуб «Планетарий».

Маркус присвистнул:

— Ты ходил в «Планету»?

И на этом вопросе Левана прорвало. Пусть и сбивчиво, тем не менее довольно подробно он объяснил, как в его жизни появился этот сумасшедший дом.

— Класс, вот это я понимаю — наверстывание упущенного, — Маркус хлопнул себя по колену, его глаза блестели, орлиный профиль горел атакой. — То есть ты нашёл себе девушку для приключений?

— Никаких приключений, — Леван покачал головой, избегая взгляда друга. — Полина была там всего пару раз.

— И оттуда притащила ваш пресловутый куди, — Маркус поднял большой палец вверх, изображая одобрение. — Отлично!

— Ничего не притащила! — голос Левана дрогнул. — Девчонки успели сбежать.

Маркус откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди и прищурился:

— Ты уверен, что твои подружки не приобщались к таблеткам? Там это что-то типа перекура для зарядки.

— Она заявила — «нет», — твёрдо произнёс Леван, глядя прямо в глаза другу. Его пальцы всё ещё сжимали подлокотник, да так, что тот в итоге даже жалобно скрипнул.

Пауза повисла в воздухе. За окном послышался отдалённый гул проезжающего трамвая, нарушивший тишину.

«Чтобы чаще Господь замечал»

Про «Планету» выяснилось следующее: все купольные здания во всём мире — это Храмы. Типа житниц. Куда люди приходят за кайфом — а по-настоящему, чтобы подпитывать сущностей мира невидимого, который и управляют тут всем.

— Бога? — Леван нахмурился. — Разве Богу нужно это сумасшествие?

Маркус только усмехнулся, провёл рукой по волосам и лениво потянулся:

— Кто их знает, этих богов… Храм райва10. Почему нет? Основная мысль тех, кто ходит туда за философией: Бога нет — есть Космос. Потому что Бога никто не видел, а Космос видели все. По меньшей мере туда люди могут попасть. Короче: свято место пусто не бывает.

— Откуда тогда запрещённые таблетки, если они за Гагарина? — Леван подался вперёд, в его голосе звучало искреннее недоумение.

Маркус вздохнул:

— Старшая сестрица моя, обитающая нынче где-то в районе Хайфы, ходила на эти Гагарин-квесты ещё пять лет назад. Они были не только в Питере, но и на ВДНХ, — парень минуту задумался, будто припоминая компанию сестры, и уверенно заключил. — Не все для общения с НЛО накачивались химией. При определённой акустике контакт с пришельцами возможен без всяких примочек.

Маркус подхватил с двух сторон ближе к макушке две пряди волос и, усиленно закрутив их пальцами, превратился в подобие потустороннего бесёнка. Затем он скорчил рожицу, став до смешного похожим на Чертёнка «Тринадцатого» из старого мультика.

Этот трюк мальчишка натренировался исполнять моментально ещё с детства.

Когда дедушка Женя отчитывал его за неуёмное безобразничанье, то обычно называл внуком Лилит, переиначивая имя жены — Лилианы — в каббалистическую Лилит. Лилит была какой-то вавилонской ночной повелительницей бури.

— Для чего им пришельцы? — Леван растерянно провёл рукой по лицу, окончательно запутавшись. — Что за бред?

Маркус с сожалением пригладил волосы обратно — его попытка разрядить обстановку и развеселить друга явно не помогла, и он посерьёзнел:

— Следи за мыслью. В их мире у каждого человека есть астральное тело. И этими телами можно общаться. Моей Нелли просто до безумия хотелось познать неземную любовь. Космическую.

Он вернулся к дивану, сел напротив Левана и заговорщически понизил голос:

— Понимаешь, Лёва, они ведь искренне верят, что через эти купола, через Храмы идёт постоянный обмен с чем-то иным. Люди отдают туда свою энергию, а взамен получают… не знаю, может, иллюзию контакта. Но некоторые действительно что-то чувствуют. Видят вспышки, слышат голоса.

Леван внимательно посмотрел на друга.

— И Полина, по-твоему, ходила туда, — он неопределённо кивнул куда-то в сторону окна, — за этим же…

В комнате стало совсем тихо, только глухо тикали часы на стене. Наконец он глухо произнёс:

— Но это же опасно. Играть с такими вещами…

Маркус пожал плечами:

— А разве вся наша жизнь — не игра? Просто у каждого свои правила.

— И что твоя сестра теперь? — задал Леван тревожащий его вопрос.

Теперь Нелли была замужем за Эли, из какой—то правильной французской еврейской семьи. Муж держал ветклинику для домашних животных.

— Она проболталась ему про Космос и НЛО?

Маркус пожал плечами: зачем? Разве французский ветеринарный врач поймет широту русской души?

Я пришёл вам дать свободу

— То есть Космос для них только прикрытие? — Леван вспомнил пафосную майку «Гражданская оборона» на Густаве.

— Давай начнем с того, что твой Густав быстрее всего какой Дима или Олег. И Гагарин там скорее не ширма, а идея! Как у Нелли космическая любовь. Выросли такие идейные мальчики — а идея тю—тю на Воркутю. И нет ничего. Ты же сам говоришь, что публика там пестрая.

— Это говорит Полина, — Левану на имя Густва сморщился как на внезапно дернувшийся нерв больного зуба.

— И вот, — приятель в поддержку хлопнул друга по плечу. — Жили—были нормальные советские мальцы, хотели себе варёнку или кроссовки. А з/п отца — рублей 150. А кроссы — рублей 200. Подались в фарцовку. Там их пригрели ушлые дяди — и в валютчики. Органы раз — и семерик. Тут страна и рухни, как тот спиленный маятник Фуко в Планетарии. И все, что было незаконно — стало легально! Отменили статью и фарцовки, и валюты — а пацаны так и сидели за свои плёвые делишки от звонка до звонка, когда это все здесь у нас уже стало можно. Не бесит это их?

У Левана кроссовок таких никогда не было — потому до «Планетария» он так и не дошёл, как получалось со слов Маркуса.

— Забей ты на них. Урок не усвоен, туда тебе лучше не соваться. Я бы, конечно, и с девушкой этой их расстался, — однако, заметив, как заблестели глаза Левана, закончил иначе, — но тебе виднее.

Чтобы окончательно не травмировать и без того раскачанную психику друга, Маркус предложил:

— А хочешь настоящего «Распутина»? У отца в баре стоит бутылка — подмигивает с этикетки, как живая. Оживший мистик…

Леван к водке был равнодушен, тем более в компании с ожившими колдунами.

Тогда хозяин дома не стал больше расспрашивать в духе «будешь — не будешь» и просто принёс из кухни две пивные кружки тёмной «Балтики-4».

— Предлагаю, поправить здоровье…

Леван и к пиву дышал ровно, но отказываться не стал — ему явно не хватало чего-то эдакого, какой-то завершающей, кульминационной точки в этом странном дне.

Сыновья света

Пока они молча тянули хмельной напиток, Маркусу пришла в голову свежая мысль:

— Слушай, ты ведь понимаешь, что никакого Космоса — точнее того, который нам показывают в телескопы — на самом деле нет?

Леван шутки не уловил:

— И куда же он подевался?

Маркус расхохотался, довольный скепсисом товарища:

— А он исчез! Натурально — был и моментально испарился!

Даже лёгкий алкоголь быстро делал своё дело, поэтому гипотетическое исчезновение вселенной уже не казалось Левану критичным.

— Смотри, — Маркус радовался, что гость наконец «оттаял». — Звёзды — это же просто свет. То, что мы сейчас видим как какой-нибудь Альдебаран, возможно, уже давно схлопнувшийся кусок космического железа.

Леван удивлённо приподнял бровь — а ведь верно. Весь их космос — сплошная иллюзия. Примерно, как инопланетяне. В советское время любили повторять: «Гагарин летал — Бога не видел». А сам космос они видели? Настоящий, живой космос, а не этот добравшийся наконец до телескопов древний свет?

— Так и с этими пришельцами… — продолжал увлечённо Маркус. — Может, они когда-то и были ярким светом, как тот Альдебаран, а пока человечество до них дожило — превратились в чёрные пятна мёртвого эфира.

Захмелевшему Левану становилось окончательно всё равно. Раз с Нелли до сих пор ничего страшного не случилось, то почему что-то должно произойти с Полиной? С чего он вообще взял, что его девушка в опасности? Просто не будет больше ходить по этим злачным «Планетам», и всё окончательно встанет на свои места.

Провожая гостя, Маркус вдогонку к книге о прожектах принца Ольденбургского, именуемого демиургом, всучил ему ещё одну — про связь маятника Фуко с энергетическими каналами планеты.

— Видишь ли, — наставительно поднял палец Маркус, — этот маятник не просто доказывает вращение Земли. Он, будучи синхронизирован с геомагнитными линиями, создаёт резонанс в тонких телах. Ну, или что-то в этом духе. В книге всё расписано!

Уже пройдя пару пролётов, Леван услышал долетевший вдогонку экспромт:

«Поверить в плоский мир безумцам

совсем, мой друг, не трудно!

Качался Маятник Фуко зимой, весной, под утро…

Он набирался новых сил — и вновь качал планету.

Но сняли с тросика его. Прощай, Фуко… Карету!»

«Карету» — это из «Горя от ума». Отчего-то Леван сразу вспомнил финал Грибоедова, где героя тоже объявили сумасшедшим.

Люди на блюде плоской Земли

Дома книга про маятник Фуко пошла в ход первой. Люди оказывается не просто забыли о неудобном им маятнике, когда растащили шары на переплавку. У них пропал ориентир, поскольку больше не нужно беспокоиться: «она всё таки вертится». Исчезла реальная сложность Вселенной, и теперь её можно заменить «Планетой» с таблетками. Леван буквально ошалел от своего нового понимания мира: выходило, что, убрав маятник, ночные шоумены в той же «Планете» попросту разрушили заземление. Тем самым они превратили огромный железный купол здания в сферу первозданного хаоса, подогреваемого бешеными децибелами и мощным мужским стриптизом на сцене.

Про стриптиз, к слову, Леван узнал от самой Полины, когда опрометчиво попытался рассказать ей про маятник.

— Там что, голые мужики зажигают? — опешил он.

— Ну, не такие уж они и голые, — пожала плечами Полина. — Наверное, это для чего-то нужно. Для раскачки толпы.

«Зачем всё это нужно?» — переживал Леван, уже далеко не так равнодушно глядя на целую «архитектуру» из серёжек на хрящиках ушей Полины.

Ответом при следующей встрече поделился Маркус, привычно процитировав классику:

— Если звёзды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно?

— И можно узнать, кому именно?

— Этот Планетарий открыл один весьма представительный чел, — охотно пояснил Маркус. — Его фамилия переводится с идиш как «Я пришел дать вам свободу».

— Освободитель, значит, — подытожил Леван.

— Точно. Выпускающий джинна из бутылки, — Маркусу явно нравилась эта конспирологическая идея. — Настоящий Аладдин. А место-то какое! Там ведь рядом Соборная мечеть и Петропавловка. Почитай на досуге про мистические градусы нашего мюзик—холла и его собратьев в лондонском Альберт—холле или Берлинском планетарии. А если хочешь узнать подробности про дела Густава — обратись к Пасечнику.

— Стас тоже там бывает? — поразился Леван.

Полина явно ворвалась в его зашоренную, правильную жизнь, чтобы открыть для него Жизнь настоящую, опасную и бурлящую. Как пел когда-то на кассете Высоцкий: «Она пришла, чтоб пригласить меня на жизнь…».

— Не могу быть уверенным за самого Стаса, а вот его отец… — Маркус на секунду заколебался, словно решая, стоит ли распространяться перед Леваном о чужих секретах, но всё же закруглил мысль. — Надо думать, его контора не пустила всё на самотёк. Не в их интересах оставлять такое место без присмотра.

После этого разговора Леван твёрдо решил, что обязательно сходит с ребятами в ресторан своего отца — поговорить по—братски, лицом к лицу.

Правила Питерской подворотни

Новая встреча Левана и Густава по всем правилам пацанских разборок была неизбежна. Не то чтобы Леван опасался группового избиения — Полина внушила ему веру в некий «мужской кодекс чести» своего бывшего. Само слово «бывший» вызывало у Левана протест, но что поделать: у каждого есть биография, старые друзья и старые враги. Ещё в тбилисской школе Леван ходил в секцию тяжелой атлетики. Их тренер, КМС, ушедший в учителя после травмы, всегда твердил: грузины — лучшие борцы—тяжеловесы.

Теперь Леван тренировался сам: по утрам дома или на школьном стадионе неподалеку тягал небольшие гири. Вставать приходилось ни свет ни заря, чтобы не наткнуться на местных задир. Свою форму он считал вполне достойной. Поэтому, когда у салона Полины из—под арки показался Густав, Леван сразу понял: драки не миновать.

Одного он не учитывал: махаться со сверстниками—хулиганами и сойтись с двадцатилетним парнем, чей закон прост — «кто сильнее, тот и прав», — это не одно и то же.

— Ты по—хорошему не понимаешь, Мцыри? Тебе всё на пальцах объяснять?

— У тебя нет прав на Полину. «Она тебе не невеста», — Леван заявил ровно то, что чувствовал в ту секунду.

Густав как—то странно посмотрел на него и даже присвистнул:

— Сигнал не усвоен! Ты, мамкин пупс, решил навалять сопернику за «гёрл»? Таблеток для храбрости наглотался? Тебя же по косточкам будут собирать в местной Мариинке. Или ты про такую не слышал?

Драка в подворотне, несмотря на спортивную подготовку Левана, больше походила на показательное избиение. Густав, понимая свое превосходство в опыте, не собирался калечить «грузинчика». Но для него всё было просто: пацан сказал — пацан сделал. Он был здесь хозяином, девчонка была русской, а такие, как он — качки, считали себя «гражданской обороной» от приезжих.

Трудно предположить, чем бы всё закончилось, если бы не прохожие. Случайные свидетели начали возмущаться: «Где милиция? От хулиганья прохода нет!» — и в итоге попросили девушек из «Эгоиста» вызвать наряд.

Полина сразу поняла, в чем дело, и бросилась к арке. Леван стоял у распахнутых ворот, прижавшись спиной к кирпичной стене. Густав, услышав шум, задерживаться не стал: если вызвали ментов — пора рвать когти.

На лице Левана почти не осталось следов — только чуть рассечена губа; так бьют профессионалы, знающие, как причинить боль, не оставляя лишних улик. Однако идти он почти не мог. Полина плакала и порывалась вызвать скорую, но Леван её удерживал: «Ничего, очухаюсь». Больше всего он боялся переполоха в семье — если в больницу примчатся отец и мать, проблем не оберешься.

Хороший парень на углу не валяется

Девушки завели Левана в салон. Обработали ушибы перекисью, стерли кровь, напоили горячим чаем.

— Красиво он тебя отделал, — резюмировала администратор Элина, глядя на парня. — Лови—ка ты мотор, дорогая, сам он вряд ли доберется.

С Леваном и Полиной в машину села Кристина: у Левана в доме не было лифта, и девушки не знали, справятся ли вдвоем. К счастью, дома никого из родных не оказалось. Отперев дверь ключами Левана, они довели его до комнаты, уложили на диван в зале и в тишине начали собираться.

— Ничего себе тихоня! — в дверях одной из комнат коммуналки всё это время застыл изваянием старик Вилли. Человек интеллигентных кровей, он, тем не менее, уже подхвативший, как вирус, общую подозрительность к посторонним в доме.

— Вы его сосед? — девушки попросили Вилли приглядеть за Леваном и, не дожидаясь родителей, ретировались.

Вилли как сумел объяснил ситуацию вернувшейся чуть позже Ие. Леван же как-то непривычно тяжело спал, и мать решила отложить расспросы до прихода Реваза.

— Да, попросили понаблюдать за вашим мальчиком и откланялись, — Вилли не умел объяснять детали, поэтому ограничился самым важным в его представлении.

До как обычно позднего возвращения Резо Ия успела задействовать компрессы из арсенала бабушки Нуцы: пчелиный воск, перетопленный с древесной смолой и сливочным маслом, напоить оклемавшегося сына обезболивающими и горячим чаем.

Леван явно повеселел, глаза прояснились, речь, хотя и отдавала хрипотцой, однако постепенно обретала четкость. Тем не менее, отвечать на главный вопрос: что случилось? Сын не желал. Он ничего не объяснил и мрачному от произошедшего отцу. Кроме того, стойко отказывался ехать в больницу, видите ли: могли занести в медицинскую карту координаты и вызвать наряд милиции. Явная хулиганка.

— Но не ты же напал! — кипятилась Ия — Пусть отвечают.

— Мама, я тебя прошу, — устало отворачивался от неё к стенке Леван.

— Здесь замешана девушка, — понял отец.

Реваз вышел на кухню, где соседи обсуждали новость.

— Вилен Фёдорович, вы видели тех, кто привел Левана?

Вилли в который раз попытался передать подробности: кто был, во что одеты, что говорили — и ничего стоящего добавить не умел.

Реваз Шалвович как горный орел наблюдал за растерянными взмахами рук старика — все произошло так неожиданно, не успел вникнуть.

— Так кто же эти девушки? — прикидывал Реваз: случайные отзывчивые свидетельницы, виновницы — его сын вполне мог бы затупиться за обижаемых девочек, или все же соучастницы, отправленные проводить домой избитого этими негодяями.

— Декабристки, — вполне серьезно ни с того, ни с сего определился Вилли.

— Что? — не понял Реваз.

— Самоотверженные женщины, — перевела туманное замечание старика на общепонятный язык одна из соседок, Ольга, бывшая учительница русского языка.

Реваз в полном недоумении пожал плечами и возвратился к себе.

В подобном случае Вилен Фёдорович мог, разумеется, показаться слабоумным стариком, если не учитывать подноготную словарного запаса пожилого историка. Находясь на заслуженном отдыхе, старик писал труд всей своей жизни — монографию о декабристах. Дело в современной России малопонятное и совсем не доходное. Напротив, Вилен тратил крохи пенсии на покупку на блошиных рынках и у букинистов каких—то материалов для его работы. Питаясь не то, что скромно, просто впроголодь.

— Я привычен. Считаешь, в войну лучше кормили? — эвакуацию старик Вилли, тогда еще десятилетний мальчишка, провел в татарском селе Олы Менгер, в достаточно спартанских условиях.

То суровое время действительно могло отрезвить кого хочешь: в окрестностях весной не распускались листья на деревьях, потому что дети объедали их ещё почками. Не удивительно, что Вилен научился вспоминать о еде в последнюю очередь, отвлекая себя интеллектуальными занятиями.

Теперь у него были декабристы, потому что раньше он писал для кого—то, а теперь по зову души. Для удовольствия. И совсем забывал о еде. Раздосадованный гневными взглядами горца, будто именно Вилли в чем-то виноват перед соседями, хронолог прошлого вернулся к себе.

— Давай-ка я полюбуюсь на мою милую шкатулку! Шкатулочка моя… 11— прошептал Вилен Фёдорович, осторожно доставая из-под кровати деревянный ларец.

Прекрасно, что никто не видел старика со стороны, а то горя не оберёшься: «Опять чудачит, старый!» Вилли старался не прислушиваться к колкостям в свой адрес. Он не чувствовал себя «странненьким», как припечатывала по-соседски под горячую руку рыжая бестия Ленка.

Вилли было чем гордиться. Лаковая миниатюра Трёхмостья у Спаса на Крови на крышке шкатулки поблёскивала в свете тусклой настольной лампочки. Внутри, на выцветшем бархате, лежали его сокровища.

Проще всего было подцепить со дна пуговицу с выпуклой литерой «М» и цифрами «1820». Такие носили на мундирах Лейб-гвардии Московского полка — сия вещица вполне могла быть немым свидетелем событий на Сенатской площади в тот декабрьский день.

Рядом покоились два самодельных железных кольца — точные копии тех, что ковал декабрист Николай Бестужев в Чите. Одно — с выгравированными инициалами «Н.В.», другое — с крестом и надписью по кругу: «Возьми свой крест и иди». Старик Вилли мысленно приписывал эти кольца Волконским.

Серебряный гривенник 1825 года, потертый до блеска, извлечь из коробочки оказалось сложнее всего. Пришлось перевернуть ларец, монетка покатилась и чуть не соскользнула на пол. Коллекционер беззлобно отругал её: «Ползай потом за тобой…»

Однако вершиной коллекции были часы-«луковица», которые показывали не время, а тайный портрет, запрещенных к какому бы то ни было копированию самим Николаем I государственных преступников. Нажав на заводную головку, что приводило к откидыванию верхней крышечки, любой и каждый был бы поражен — на него смотрела Мария Волконская, писанная по слоновой кости вероятнее всего Николаем Бестужевым. Это был знаменитый на сегодня список с работы Карла Мазера12.

На самом дне шкатулки лежала дореволюционная открытка — из тех самых простых, серых, на которые никто бы и не позарился. Невзрачный бланк из грубого картона с блёклым, едва различимым штемпелем Тобольска, но без адреса — её явно передавали из рук в руки, минуя официальную почту, от одного ссыльного к другому. На лицевой стороне витиеватым текстом с «ятями» было отпечатано: «Петровскій заводъ. Церковь, гдѣ похоронены декабристы». На обороте аккуратным почерком был выписан эпиграф из дневника Кюхельбекера: «Je prends mon bien où je le trouve. Molière».