Бриллианты Юстасов

Поскольку вы оставили без ответа три обращения от мистера Кампердауна-старшего по данному вопросу, мы с сожалением вынуждены заявить, что, если вы не удостоите вниманием и это письмо, мы во исполнение служебного долга примем для возвращения указанного имущества все меры, которые дозволяет нам закон.

Имеем честь оставаться вашими покорнейшими слугами, Кампердаун и сын

Через несколько дней после того, как письмо было отправлено, старый мистер Кампердаун, достав у себя в конторе папку с копиями переписок, прочел его вслух Джону Юстасу.

– Не могу взять в толк, как вы собираетесь добыть ожерелье, – сказал тот.

– Мы возложим на нее бремя доказательства того, что оно – ее законная собственность. Этого она нипочем не докажет.

– А если она его уже продала?

– Тогда мы его разыщем. Десять тысяч фунтов, дорогой мой Джон! Господи боже мой, это же роскошное приданое для дочери или щедрое содержание для младшего сына! Неужто мы позволим ей просто присвоить бриллианты, как иные вдовы прикарманивают фарфоровые чашки или серебряные ложечки? Подобным, разумеется, никого не удивишь, но чтобы кому-то доставался такой крупный куш, я еще не встречал!

– Дело будет неприятное, – заметил Юстас.

– И она до сих пор повсюду болтает, будто имение Портрей – ее личная собственность. Скверная женщина, я сразу это понял. Конечно, хлопот с ней не оберешься.

Тут мистер Юстас сказал адвокату, что лучшим выходом было бы выдать вдову за приличного человека. Рано или поздно она непременно выскочит замуж – и с любым мало-мальски порядочным мужем поладить будет куда легче, чем с ней самой.

– Порядочно в нем должно быть непорядочности, чтобы поладить с ним было труднее! – пробурчал мистер Кампердаун. Мистер Юстас, впрочем, не стал упоминать об адвокате Фрэнке Грейстоке как о возможном «порядочном муже».

Получив приведенное выше письмо наутро после упомянутого визита в Фоун-корт, Лиззи отложила его, не читая, на пару дней. В первый момент, открыв конверт, она не узнала почерк клерка, но прочла лишь первую строку и подпись. Далее она занималась обычными делами и развлечениями, словно никакого письма не существовало, но думала о нем ежечасно. Бриллианты были у нее, и она уже попросила своего старого знакомого мистера Бенджамина из фирмы «Хартер и Бенджамин» оценить их. Мистер Бенджамин советовал не хранить такие драгоценности в обычном лондонском доме, но Лиззи опасалась, что, заполучив украшения в свои руки, он может их не вернуть. Вдруг Кампердаун и Гарнетт с ним сговорятся? Вдруг мистер Бенджамин заявит, что передал драгоценности мистеру Кампердауну, как того, мол, требовал закон? Она намекнула ювелиру, что подумывает продать ожерелье, если ей предложат выгодную цену, и тот, хорошо ее зная, в свою очередь намекнул на возможные семейные неурядицы.

– О нет, ничего подобного, – ответила Лиззи. – Но я вряд ли с ним расстанусь.

Она заказала мистеру Бенджамину несгораемый сундучок, который ей вскоре доставили. Сундучок этот, столь тяжелый, что Лиззи едва могла поднять его, находился теперь в ее лондонской спальне.

Утром на третий день она прочитала письмо от Кампердауна. В ту пору у нее гостила мисс Макнулти, но ей Лиззи о письме не обмолвилась. Она прочла его у себя в спальне, после чего села и задумалась. Когда сэр Флориан передавал ей ожерелье для торжественного ужина, устроенного для них в Лондоне по пути в Шотландию, он назвал его фамильной драгоценностью. «Оправу делали для моей матери, – заметил он, – нынче она выглядит старомодно. Когда мы вернемся домой, камни оправят заново». Он добавил какую-то шутку в семейном духе, упомянув о будущей невестке, которой предстоит их носить. Тем не менее Лиззи готова была поверить, что бриллианты, полученные таким манером, стали ее безраздельной собственностью. Она успела еще раз поговорить с мистером Мопусом, и тот интересовался, существуют ли на этот счет какие-либо семейные документы. Лиззи ни о чем таком никогда не слышала, и мистер Кампердаун о них не упоминал. Она перечитала письмо дюжину раз и, в конце концов, по-женски решила, что самым безопасным будет оставить его без ответа.

Однако она не сомневалась, что следует ожидать неприятностей. Мистер Кампердаун был не из тех, кто, раз взявшись за дело, потом отступается. «Меры, которые дозволяет закон»! Что это означало – и что мог ей сделать старый адвокат? Способен ли мистер Кампердаун заключить ее в тюрьму или лишить ее имения Портрей? Она могла бы поклясться, что муж подарил ей бриллианты, и придумать любые слова, якобы сопровождавшие подарок. Свидетелей тогда не было. Но она была совершенно, пугающе невежественна во всем, что касалось не только законов, но и обычаев в подобных вопросах, и сама сознавала свое невежество. Она искала советов у господ Моубрея и Мопуса да мистера Бенджамина, которые были ей союзниками; однако у нее хватало благоразумия понимать, что ни Моубрея и Мопуса, ни Хартера и Бенджамина отнюдь нельзя считать джентльменами благонадежными, тогда как Кампердаун и сын, а также Гарнетты были тверды как скала и респектабельны, как Банк Англии. Несчастное стечение обстоятельств толкало ее в объятия Хартера с Бенджамином и Моубрея с Мопусом, хотя на самом деле ей так хотелось бы, чтобы на ее стороне были те, другие, с их непоколебимой честностью! С каким удовольствием она говорила бы своим знакомым о мистере Кампердауне и ювелирах Гарнеттах! Но цена покоя, безопасности и даже уважения в обществе бывает порой слишком высока. Десять тысяч фунтов! Готова ли она расстаться с такими деньгами? Она уже поняла, что получить их на руки может оказаться весьма непросто. Когда она предложила мистеру Бенджамину купить драгоценности, достойный торговец не проявил большого рвения. Какой прок от ожерелья, если оно заперто в сундучке, который, как ей думалось, могли унести люди мистера Кампердауна, пока ее не будет дома? Не лучше ли договориться и уступить? Но на каких условиях?

О, если б только у нее был друг, надежный и понимающий, а не обычный светский знакомец, респектабельный, холодный и высокоморальный, который непременно посоветует ей сдаться. Ее дядя – окружной викарий, – или кузен Фрэнк, или старая леди Фоун, конечно же, дали бы именно такой совет. Иные люди всегда так нравственны, когда речь идет о делах их друзей! Но что, если спросить совета у лорда Фоуна?

Мысли о втором браке, разумеется, уже приходили в голову леди Юстас – и, скажем прямо, это была не худшая из ее идей. Ей мечталось… да, этой себялюбивой корыстной маленькой женщине, не способной отказаться от чужого имущества, которое уже попало в ее коготки, мечталось о том, как она со всем своим состоянием отдастся великой любви. Сэра Флориана Юстаса она никогда не любила. Она сидела рядом с ним, видела его красивое лицо, читала ему стихи только оттого, что он был богат, а ей нужно было устроиться в жизни. В мужья он вполне годился: щедрый, искренний, благородный, вспыльчивый, хотя и немного глуповатый, – но она никогда не была в него влюблена. Теперь ей хотелось такой любви, ради которой она смогла бы пожертвовать всем. До сих пор ничего подобного с ней не случалось: она не встречала никого, кто так сильно тронул бы ее сердце, – но романтическая мечта казалась так увлекательна, что Лиззи была влюблена в саму мысль о любви. «Ах, – говорила она себе в минуты одиночества, – будь у меня свой Корсар[6], как бы я ждала его, сидя на берегу моря!» И она искренне верила, что способна на такое.

Однако было бы также приятно и стать женой пэра, чтобы – в этом Лиззи не сомневалась – войти в число самых блистательных лондонских дам. Как вдова баронета с большим доходом она уже была дамой весьма блистательной, но прекрасно понимала, что ее положение недостаточно прочно. В епископском дворце и в доме окружного викария на нее смотрели с подозрением. Кампердауны и Гарнетты и вовсе ей не доверяли. Мопусы и Бенджамины обращались с ней фамильярнее, чем посмели бы обращаться с леди действительно великосветской. Она была достаточно умна, чтобы это понимать. Так кого же ей ловить – лорда Фоуна или Корсара? Самым большим недостатком лорда Фоуна было то, что сам он ничем не блистал. Бедный, обремененный целым выводком сестер и скучный, как правительственный отчет, он, конечно, мог дать жене титул, но на этом его достоинства и заканчивались. Ах, если бы ей только встретился неженатый пэр, в котором было бы что-то и от Корсара! Но пока такого рядом нет – как же поступить с бриллиантами?

Мисс Макнулти, что гостила у Лиззи в то время, приходилась дальней родственницей старой леди Линлитгоу, одной из тех немолодых и несчастливых обитательниц Лондона, кто, родившись в хорошей семье и получив сносное образование, не имеет ни собственности, ни средств к существованию. Жить милостью друзей – если они будут милостивы – было ее уделом. Бедняжка его не выбирала и не пыталась изменить: так уж сложились обстоятельства, – а иначе оставалось лишь податься в богадельню. Мысль о том, чтобы зарабатывать на хлеб – помимо той посильной помощи, какую обычно оказывает благодетелям неимущий друг, – не приходила ей в голову. Она ничего не умела, только одеваться как леди, почти не тратя на это денег, да стараться быть полезной и услужливой. В описываемое время ее положение было особенно шатким. Она поссорилась с леди Линлитгоу, и потому ее приютила Лиззи, давняя подруга – а точнее, давняя мучительница, – но постоянного приюта ей не обещали; впрочем, она прекрасно понимала, что постоянный приют в доме леди Юстас едва ли был бы безусловным благом. Мисс Макнулти была по-своему честной женщиной.

В один из майских дней обе дамы сидели в маленькой гостиной в глубине дома на Маунт-стрит. Отужинав рано, они теперь пили чай и намеревались позже поехать в оперу. Было около шести часов, и хотя сумерки еще не наступили, единственное окно было задернуто плотными шторами, а створки дверей почти закрыты, и потому на гостиную, казалось, уже опустился вечер. Весь день думы об ожерелье лежали у Лиззи на сердце тяжелым грузом – до того тяжелым, что она не могла даже предаться строительству воздушных замков, где надлежало царить Корсару, – но, разумеется, с тем, чтобы тот разделил свой трон с ней.

– Милая моя! – Так Лиззи обычно называла мисс Макнулти. – Вы ведь знаете о той шкатулке, которую сделали для меня ювелиры?

– Вы имеете в виду несгораемый сундук?

– Да… впрочем, так не говорится. Несгораемый сундук – что-то большое… Шкатулку сделали нарочно для бриллиантов, которые подарил мне сэр Флориан.

– Я так и догадалась.

– Как полагаете, надежна ли она?

– На вашем месте, леди Юстас, я бы не стала держать такие драгоценности дома. Я бы лучше хранила их там, где хранил сэр Флориан. Что, если кто-нибудь ворвется сюда и убьет вас!

– Этого я ничуть не боюсь, – сказала Лиззи.

– А я на вашем месте боялась бы. И что вы сделаете с ними, когда поедете в Шотландию?

– Прежде я возила их с собой – сама. Знаю, это было не слишком безопасно. Право, ума не приложу, как с ними поступить!

– Есть люди, которым подобные вещи доверяют на сохранение, – заметила мисс Макнулти.

Некоторое время Лиззи молчала. Ей отчаянно хотелось открыть кому-то душу и получить совет.

– Я никому не могу их доверить, – произнесла она наконец. – Быть может, из-за них будет суд.

– Суд? Но как же?

– Не могу объяснить всего, но я нынче очень несчастна. От меня требуют, чтобы я их вернула, но бриллианты мне подарил сэр Флориан, и ради его памяти я от них не отступлюсь. Он сам надел ожерелье мне на шею и сказал, что теперь оно мое, – именно так и сказал. Как может женщина отказаться от подарка любимого мужа, когда дарителя уж нет на свете? Что до цены, она мне безразлична. Но отдать я их не отдам. – К этому моменту леди Юстас уже заливалась слезами и добилась того, что собеседница до некоторой степени ей поверила.

– Ежели они действительно ваши, то никто не сможет их отнять, – сказала мисс Макнулти.

– И не отнимут! Я им докажу, что меня так легко не сломишь!

Лиззи подумала, что настоящий Корсар непременно защитил бы ее драгоценности, охоться за ними хоть дюжина Кампердаунов, но едва ли на такое способен лорд Фоун. Тут дверь открылась и доложили о том, что достойный пэр явился с визитом.

В этом не было ничего необычного: лорд Фоун нередко заходил в такой час. Если идти из министерства по делам Индии в палату лордов, то Маунт-стрит не совсем по пути, но кебу под силу любой крюк. Лорд Фоун неукоснительно исполнял служебные обязанности, но кто из министров посмеет осудить добросовестного подчиненного, если тот между одной службой и другой улучит полчаса для передышки и частного визита? Когда о госте доложили, леди Юстас была еще в слезах, однако в полумраке комнаты этого почти не было заметно. Впрочем, титул лорда Фоуна Лиззи в тот момент не прельщал: она склонялась мыслями к Корсару – отчасти из соображений романтических, отчасти для защиты бриллиантов.

– Сегодня вечером в палате общин будут обсуждать дело майгобского саваба, – сказал он в ответ на вопрос мисс Макнулти и повернулся к леди Юстас. – Ваш кузен, мистер Грейсток, собирается во время заседания задать вопрос.

– А вы будете ему отвечать? – простодушно спросила мисс Макнулти.

– Нет-нет, что вы. Но я там буду. Пэры тоже могут посещать заседания палаты общин. – И лорд Фоун пустился в пространное объяснение об устройстве и порядках британского парламента. Мисс Макнулти испытывала невинное удовольствие от того, что пэр самолично рассказывает ей о подобных вещах. Леди Юстас понимала, что таким способом лорд Фоун за ней ухаживает, и считала, что способ этот не хуже любого другого. Выйди она замуж вновь в поисках титула, добропорядочного супруга и положения в обществе, рассуждения о заседаниях парламента и злоключениях индийского правителя утомляли бы ее не больше, чем другие предметы для разговора; Корсаром же лорду Фоуну никогда не стать, и она это отлично знала.

Лорд Фоун как раз вернулся в своих рассуждениях к савабу, когда в комнату вошел Фрэнк Грейсток.

– Теперь у нас есть представители обеих палат, – сказала леди Юстас, приветствуя кузена.

– Вы сегодня будете поднимать вопрос о савабе? – спросил лорд Фоун, не на шутку заинтригованный: если бы говорить в палате общин нынче вечером предстояло ему, он не тратил бы время на визиты, а готовил речь за письменным столом.

Фрэнк Грейсток, однако, явился к кузине не для того, чтобы говорить про владетеля Майгоба. Когда его друг Юстас предложил ему жениться на вдове, он высмеял эту мысль, но после призадумался. Фрэнк много и упорно работал, чтобы заслужить репутацию в парламенте, и преуспевал – так, по крайней мере, говорили друзья – на адвокатском поприще. Дела шли в гору, и о нем говорили в свете, проча ему большое будущее. Тем не менее он был по-прежнему беден. Умение жить экономно, как он понимал и сам, в число его талантов не входило: у него были долги, – но, несмотря на это, он продолжал тратить все, что зарабатывал. Взяв жену с приданым, он мог бы поправить свое положение. Но разве нельзя было влюбиться – влюбиться, как полагается, в девушку, обладающую красотой, происхождением, прочими достоинствами и неплохим состоянием в придачу? Увы, это было ему недоступно. Если он задумывался о любви – если бы решился признать ее власть над собой, – то его сердце смогла бы занять только Люси Моррис. Он достаточно знал себя, чтобы это понять, но знал также, что покуда не сказал еще ни слова, которое можно было трактовать как обещание. Ничто не мешало ему позволить себе немного осторожного честолюбия без угрызений совести, и потому Фрэнк решил навестить прелестную вдову. Ухаживать за ней долго не потребуется. Он мог, не колеблясь, сделать предложение завтра – впрочем, если уж на то пошло, отчего не сегодня? Ответит ли она согласием или отказом… так или иначе, говорил себе Фрэнк, вреда никому не будет.

Похожая мысль мелькнула и у Лиззи, пока та беседовала с двумя своими визитерами. Она знала, что кузен Фрэнк беден, но воображала, что могла бы в него влюбиться: не то чтобы он был настоящим Корсаром, но кое-что корсарское в его натуре определенно присутствовало. Он был смел, хорош собой, умен и не слишком щепетилен; он вполне мог добиться известности, и женщине было бы не зазорно ему покориться. Выбирай она, кто ей больше по сердцу, она не колебалась бы ни секунды: у лорда Фоуна против Фрэнка не было шансов. К тому же теперь ей казалось, будто ее кузен, имея собственный интерес в бриллиантах, поможет их сохранить, тогда как лорд Фоун немедленно передаст их мистеру Кампердауну.

Лорд Фоун собирался было выждать, когда кузен уйдет, но Грейсток имел то же намерение – и оказался упорнее: в конце концов, лорд Фоун отступил – быть может, вспомнил о кебе у дверей, которому придется заплатить по шесть пенсов за каждые четверть часа ожидания. Кроме того, достойный пэр желал поспеть в палату лордов до окончания заседания. Мисс Макнулти также покинула комнату, и Фрэнк остался вдвоем с кузиной.

– Лиззи, тебе, должно быть, здесь очень одиноко.

– Мне и правда одиноко.

– И ты вряд ли счастлива.

– Совсем не счастлива, Фрэнк. Есть вещь, которая меня ужасно мучит, – я расскажу тебе, если позволишь.

Фрэнк уже почти решился просить дозволения отныне и впредь утешать ее в любой печали, как вдруг раздался громкий стук в дверь.

– Они знают, что сейчас я никого не принимаю, – сказала Лиззи.

Но не успел Фрэнк вновь собраться с мыслями, в комнату с выражением ужаса на лице вбежала мисс Макнулти и объявила, что в гостиной ждет леди Линлитгоу.

Глава 6

Миссия леди Линлитгоу

– Леди Линлитгоу! – воскликнул Фрэнк Грейсток, воздевая руки к небу.

– О да! – подтвердила мисс Макнулти. – Я с ней не говорила, но видела ее. Она передает… наилучшие пожелания леди Юстас и просит, чтобы та ее приняла.

Леди Юстас была так поражена внезапным известием, что, казалось, потеряла дар речи. Размолвка между ней и тетушкой была такого рода, что визит старой графини на Маунт-стрит казался положительно невозможным. Лиззи, без сомнения, поступила с ней дурно – так дурно, как только может поступить молодая женщина с дамой почтенных лет. Она принимала от тети и хлеб насущный, и крышу над головой, и одежду, которую носила, – и отвергла руку благодетельницы в тот самый момент, когда перестала нуждаться в благодеяниях. И вот теперь леди Линлитгоу ожидает на первом этаже и оттуда передает племяннице «наилучшие пожелания»!

– Я не приму ее! – заявила Лиззи.

– Лучше поговори с ней, – посоветовал Фрэнк.

– Я не могу! – воскликнула Лиззи. – Господи боже, милая моя, зачем она пришла?

– Говорит, что по очень важному делу, – ответила мисс Макнулти.

– Разумеется, ты должна ее принять, – настаивал Фрэнк. – Дай мне выйти из дома, а потом скажи, чтобы ее проводили наверх немедля. Не поддавайся слабости, Лиззи, а я навещу тебя завтра, чтоб ты мне обо всем рассказала.

– Непременно навести, – кивнула Лиззи и после ухода Фрэнка сделала все, как он велел. – Останьтесь здесь, Джулия, – велела она мисс Макнулти, – и будьте наготове, если понадобитесь. Я велю проводить ее в парадную гостиную.

Лиззи, которую от страха перед надвигающейся бурей едва ли не била дрожь, уселась в большой гостиной. Ей пришлось ждать – нужно было дать Фрэнку возможность уйти, не встречаясь на лестнице с леди Линлитгоу. Мисс Макнулти передала распоряжение слуге, и тот выпустил Фрэнка через парадную дверь, прежде чем пригласить графиню наверх. Сама леди Линлитгоу была хоть и крепкой, но в годах, и потому двигалась неспешно, или, быть может, следует сказать – величественно. Она была одной из тех старух, чей преклонный возраст не вызывает сомнений и кого люди помоложе уж и не помнят иначе как старухой, но кто с годами словно бы вовсе не дряхлеет. Если руки ее дрожали – то от гнева; если ноги ступали нетвердо – то намеренно и для внешнего эффекта. Леди Линлитгоу была человеком в своем роде очень сильным. Она не знала ни страха, ни сострадания, ни жалости, ни мягкосердечия, порождаемого любовью. Лишенная воображения, она была суетна, алчна и нередко жестока. Впрочем, она стремилась оставаться правдивой и честной, хотя не всегда в этом преуспевала, и кроме того, имела твердое понятие о долге. Не слишком снисходительная к себе самой и неподатливая, как ствол дуба, графиня была столь же надежна. Никто ее не любил, но очень многие отзывались о ней с почтением. Когда племяннице Лиззи Грейсток понадобился приют, леди Линлитгоу приняла ее, жертвуя собственным удобством. Ложе, приготовленное для Лиззи, отнюдь не было усыпано розами, и тем не менее ложе было – и Лиззи пользовалась им, пока нуждалась. Она заставляла себя терпеть тетку, чтобы, едва только представилась возможность, решительно от нее отвернуться. И вот теперь на лестнице слышалась тяжелая поступь старой леди! Лиззи – тоже в своем роде женщина храбрая и готовая многим рискнуть ради достижения цели достаточно важной – была, однако, еще слишком молода, чтобы обрести то непоколебимое бесстрашие, которым отличалась леди Линлитгоу.

Графиня вошла в гостиную, и Лиззи поднялась на ноги, но не сделала ни шагу навстречу. Старая леди не была высока ростом, но из-за длинного и одновременно крупного лица с квадратным лбом и квадратным же подбородком казалась выше. Нос – крупный, но без горбинки, прямой и основательный, широкий в переносице – был налит темно-красным цветом. Серые глаза смотрели цепко. Над большим ртом пробивалась поросль столь обильная, что у молодого человека ее назвали бы усиками. Подбородок был волевым, твердым и крепким; в волосах, по-прежнему темных, едва наметилась проседь. Для женщины немолодой седина – лучшее украшение, но леди Линлитгоу была не из тех, кто седеет. В целом ее наружность не слишком располагала к себе, но давала понять, что в этой старухе есть настоящая, неподдельная сила. Взор в ней не прельщало ничто деланое, рукотворное – китовый ус, корсет, румяна, накладные букли. Все было природным, естественным – не женственным и уж точно не ангельским, скорее уж наоборот, но человеческим, – плоть и кровь, а не подкладки и рюши.

Увидев тетушку, Лиззи изготовилась к бою. Кто из нас – будь то мужчина или женщина – не переживал момента, когда сражение неминуемо и нужно призвать на помощь всю свою храбрость? Увы! Случается, что бой уже начался, а храбрости нет как нет. Леди Юстас, видя, как графиня входит в комнату, совершенно не чувствовала уверенности. «Отвечай нам: ты с миром пришел иль с войной?»[7] – могла бы спросить она, если бы осмелилась. Тетка велела вперед передать наилучшие пожелания – если, конечно, мисс Макнулти не приукрасила ее слов. Но какие могут быть между ними наилучшие пожелания?.. Леди Линлитгоу тем временем перешла сразу к сути дела, ни словом не коснувшись проявленной племянницей неблагодарности.

– Лиззи, – сказала она, – меня просил навестить тебя мистер Кампердаун. Я присяду, если позволишь.

– О, конечно, тетушка Пенелопа. Мистер Кампердаун!

– Да, именно. Ты знаешь, кто он такой. Он говорил со мной потому, что я – твоя ближайшая родственница. Так и есть – и вот я пришла. Мне это не по душе, можешь поверить.

– Как же, тетушка Пенелопа! Вы не пришли бы, кабы вам не хотелось, – дерзко парировала Лиззи. Тон ее был хорошо знаком леди Линлитгоу по прежним временам.

– Нет, милочка. Не хотелось ничуть. Я пришла, чтобы спасти репутацию семьи – ежели это еще можно сделать. У тебя где-то припрятаны бриллианты твоего мужа, которые надобно вернуть.

– Бриллианты моего мужа принадлежат мне, – твердо возразила Лиззи.

– Отнюдь. Это фамильные драгоценности Юстасов. Семейная реликвия, которая принадлежит им издавна, так же, как поместья. Сэр Флориан бриллиантов отдать не мог: права не имел, – а кабы имел, все равно бы не отдал. Подобные вещи просто так не дарят, и ты обязана их вернуть.

– Кто сказал?

– Я сказала.

– Это ничего не стоит, тетушка Пенелопа.

– Вот как – ничего не стоит? Увидишь. Так говорит и мистер Кампердаун. Так говорит весь свет. А если ты, милочка, не будешь благоразумна, то окажешься в суде – и тогда тебе скажут то же присяжные. Вот к чему все идет. И какая тебе польза от этих бриллиантов? Продать ты их не сможешь – и носить их вдове не полагается. А если ты снова выйдешь замуж, то уж, верно, не захочешь позорить мужа, рядясь в бриллианты Юстасов! Впрочем, ты ничего не смыслишь в том, что прилично, а что нет!

– Смыслю не хуже вашего, тетушка Пенелопа, и не желаю слушать ваши поучения.

– Ты отдашь украшения мистеру Кампердауну?

– Нет.

– Или ювелирам?

– Нет! Не отдам никому. Я оставлю их у себя – для моего сына! – Тут Лиззи всхлипнула, блеснула слезинка, и носовой платочек был поднесен к глазам.

– Твоего сына! Да разве ювелиры не сохранили бы их для него – и для семьи? Я не верю, что ты заботишься о ребенке.

– Осторожней, тетушка Пенелопа!

– Я скажу все, что думаю, Лиззи. Меня тебе не напугать. Дело в том, ты позоришь семью своего покойного мужа, а раз ты моя племянница…