Бриллианты Юстасов

В течение этих трех месяцев вдова по-прежнему выжидала. О своих планах на будущее она молчала. О ребенке не говорила почти ничего. Она беседовала о книгах, выбирая такие, которых ее кузина не читала, и пересыпала разговор словечками на итальянском, которого та не разумела. У Лиззи был экипаж, и они вместе выезжали на прогулки. Настоящей дружбы между дамами не завязалось. Лиззи, затаившись, ждала: по истечении трех месяцев мисс Грейсток была вынуждена вернуться в Бобсборо, что сделала с облегчением.

– Я не принесла никакой пользы, – сказала она, – и чувствовала себя там чрезвычайно неуютно.

– Дорогая моя, – ответила ее мать, – из двух опасных лет мы сумели пережить три месяца. Через два года после смерти сэра Флориана она выйдет замуж снова.

На тот момент Лиззи была вдовой уже почти год и вела себя в целом благоразумно. Она написала несколько опрометчивых писем – в основном своему поверенному – касательно денег и имущества, и несколько раз говорила опрометчивые вещи вслух – например, когда заявила Эллинор Грейсток, что замок Портрей теперь навсегда принадлежит ей и она может распоряжаться им как заблагорассудится. Деньги, завещанные мужем, ей к тому моменту уже выплатили, и она открыла счет в банке. Доходы от шотландского поместья – около четырех тысяч фунтов в год – принадлежали ей пожизненно, в этом не было никаких сомнений. Фамильное бриллиантовое ожерелье все еще оставалось у нее; на пост скриптум в письме поверенного, где содержалась деликатная рекомендация в отношении драгоценностей, она не ответила. К концу второго года вдовства, когда Лиззи исполнилось двадцать два, она по-прежнему была леди Юстас, показывая тем самым, что жена окружного викария была не права. Наступила весна, и у Лиззи появился собственный дом в Лондоне. С леди Линлитгоу она порвала все сношения и ничуть этого не скрывала. От попыток Джона Юстаса предложить ей братскую поддержку уклонялась, хотя не отвергала их окончательно. Отказывалась она и от дальнейших приглашений во дворец епископа – как от собственного имени, так и от имени сына. Кроме того, она твердо заявляла, что намерена оставить ожерелье себе. Лиззи утверждала, что его подарил ей покойный муж. Поскольку стоимость украшения оценивалась в десять тысяч фунтов, а само оно считалось фамильной реликвией, вопрос этот в глазах всех заинтересованных сторон имел значение крайне важное. Лиззи, однако, пребывала во власти невежества – тем большего, что вокруг нее не было близких людей. Она научилась выписывать чеки, но не имела ни малейшего понятия о ведении дел: не знала ни как тратить деньги, ни как их копить или вкладывать. При всем своем уме, проницательности – и корыстолюбии в придачу, – она не понимала, что деньги могут дать, а что нет, и не доверяла никому достаточно, чтобы принимать советы. У нее был молодой кузен, адвокат, сын окружного викария, и его она, быть может, жаловала больше, чем остальных родственников, но даже его слова не достигали цели. С прежним поверенным семьи Юстас – тем самым, кто теперь официально требовал вернуть ожерелье, – она более дел не имела, но избрала для этой цели других. Господа Моубрей и Мопус считали, что если супруг передал ей украшение, не оговорив каких-либо условий, то никто более претендовать на него не может; о том же, как именно это случилось, было известно только со слов самой Лиззи.

Тем не менее, начав жизнь в Лондоне, в скромном доме на Маунт-стрит рядом с парком, ровно через два года после смерти мужа Лиззи имела уже обширный круг знакомых. Юстасы, Грейстоки и даже Линлитгоу не отвернулись от нее полностью. Старая графиня, конечно, отзывалась о ней желчно – и не без причины, но все знали, что графиня сама по себе особа желчная. Окружной викарий и его семья по-прежнему надеялись, что Лиззи продолжит вести себя пристойно, и, несмотря на все опасения, жаловаться им покуда было не на что. Юстасы были терпеливы и надеялись на лучшее.

– К черту ожерелье! – заявил Джон Юстас – к несчастью, в пределах слышимости епископа.

– Джон, – укорил его прелат, – что бы ни происходило с безделушкой, ты мог бы выражаться более подобающим образом.

– Прошу прощения, ваше преподобие, – ответил Джон, – я лишь хотел сказать, что не вижу причин волноваться из-за каких-то камней.

Мистер Кампердаун, семейный поверенный, однако, отнюдь не разделял такого отношения. Впрочем, общее мнение было таково, что молодая вдова начала свою лондонскую кампанию с большим благоразумием, чем ожидалось.

Теперь, когда мы столько рассказали о характере, судьбе и особых обстоятельствах в жизни Лиззи Грейсток, а ныне леди Юстас, которая пошла под венец, овдовела и стала матерью всего за каких-то двенадцать месяцев, стоит описать ее внешность и привычки на тот момент, с которого начинается наше повествование. Прежде всего необходимо понимать, что она была очень красива – и даже похорошела с тех пор, как очаровала сэра Флориана. Она казалась миниатюрной – еще миниатюрнее, чем была в действительности, ибо ее фигура отличалась совершенством пропорций. Руки и ноги ее могли служить натурой для скульпторов. Стан был упругим, гибким, стройным и изящным; если имелся в ней какой-то недостаток, то разве только излишняя живость. Иные говорили, что в ее быстрых поворотах и чересчур выразительных движениях чудится нечто змеиное; Лиззи и впрямь была непоседлива и предпочитала подкреплять мысли жестикуляцией. Она, без сомнения, могла бы стать хорошей актрисой, случись ей зарабатывать на жизнь этим ремеслом. Голос ее также подошел бы для театральных подмостков: звучный, когда требовалось, но способный передать целую гамму чувств, притом тогда, когда потребно его обладательнице, – от нежного шепота, который мог растопить любое сердце, как стихи растопили сердце сэра Флориана, до яростного, достойного леди Макбет негодования в ответ на упреки супруга. Присущее Лиззи чутье позволяло модулировать все эти интонации с превеликой точностью: она знала – несомненно, по наитию, ибо никто ее не учил, – как пользоваться своим голосом и когда уместно выразить им нежность или гнев. Иные стихи – отнюдь не шедевры сами по себе – в ее устах звучали так, что приводили в экстаз любого, и когда в такие моменты она одаряла слушателя взглядом, тот не осмеливался ни ответить ей тем же, ни отвести глаза. Сэр Флориан, не в силах разрешить этой дилеммы, в итоге заключил Лиззи в объятия. Лицо ее было овальным – чуть удлиненным, почти лишенным ярких красок, зовущихся румянцем. Кожа, впрочем, содержала в себе множество оттенков – от нежнейшей и прозрачнейшей белизны до мягчайшей и живописнейшей смуглости. Лишь в минуты показного гнева – ибо к настоящему Лиззи едва ли была способна – из глубины пробивалась чуть заметная тень розового, показывая, что в ее жилах все-таки течет кровь. Она была почти брюнеткой – с той разницей, что у настоящих брюнеток не встретишь столь мягких и блестящих волос; их она носила плотно уложенными вокруг идеального лба, с одним длинным локоном, ниспадавшим на плечо. Форма ее головы отличалась таким совершенством, что не требовала ни шиньона, ни иных искусственных ухищрений, и потому Лиззи бывала особенно язвительна, говоря о прическах других женщин. Подбородку, безупречно округлому, а не вытянутому, какой нередко портит лица подобного типа, не хватало, однако, ямочки и, как следствие, женственной мягкости. Рот, пожалуй, был маловат – по крайней мере, губы немного тонковаты: им недоставало того выражения жизнерадостной искренности, которое свойственно губам полным. Зубы безупречные – ровные, мелкие, белые и изящные; разве что Лиззи, быть может, показывала их слишком часто. Маленький носик многие превозносили как наиболее красивую ее черту – столь идеальна была его форма, столь красноречивы и благородны мельчайшие трепетания прозрачных ноздрей. Сама Лиззи считала венцом своей красоты глаза: голубые и ясные, они сияли, как лазурные воды, большие, миндалевидные – и очень опасные. Человеку наблюдательному их опасность была очевидна. Бедный сэр Флориан ее не распознал. Но, говоря по правде, вовсе не в глазах заключалось очарование этого лица – это чувствовали многие, даже те, кто не умел читать в них ясно. Глаза были чрезмерно выразительны, чересчур настойчиво требовали внимания и глядели без нежности. Как мало ценителей женской красоты – мужчин, да и самих женщин – понимают, что нет очей прекраснее, нежнее, мягче, искреннее, чем зеленые! Глаза Лиззи ни нежными, ни искренними не были, но над ними помещались самые безупречно очерченные брови, какими природа только может украсить женское лицо без посторонней помощи.

Мы говорили, что Лиззи была умна. Надо добавить, что она и в самом деле много училась. Она говорила по-французски, понимала по-итальянски и читала по-немецки, хорошо играла на арфе и сносно – на фортепиано, пела – во всяком случае, со вкусом подбирала репертуар и не фальшивила. Она знала многое из того, что можно почерпнуть из книг, действительно употребив на это немало сил; заучила наизусть бесчисленные стихотворения и умела припомнить их к месту; ничего не забывала, ко всему прислушивалась, быстро схватывала и желала блистать не только красотой, но и умом. Иные мужчины в ту пору утверждали, будто в Англии нет женщины красивее и умнее Лиззи, а среди женщин молодых и обладавших независимостью мало имелось таких, кто был бы богаче.

Глава 3

Люси Моррис

Хотя первые две главы нашей истории посвящены судьбе и личным качествам леди Юстас, автор спешит предупредить читателей, что отнюдь не этой новой Бекки Шарп в блеске ее аристократической роскоши выпадет честь стать главной героиней. Притом автор не возьмется утверждать, что героини не будет вовсе, но если появится, то ею уж точно будет не леди Юстас. Бедная Лиззи Грейсток, как ее по-прежнему называли мужчины вдвое старше, помнившие, какой она была при жизни отца: дерзкое, капризное, избалованное дитя! Во время событий, о которых нам предстоит рассказать, она была так деятельна, приложила столько усилий, причинила столько страданий другим и так много страдала сама, что мы едва ли могли бы продолжить наш рассказ, не посвятив ей предыдущие главы.

Впрочем, не осмелится летописец указать вам в качестве героини и Люси Моррис. Настоящая героиня – если только нам удастся надлежащим образом обставить ее выход и в подобающе высокопарных выражениях описать роль – появится значительно позже, когда автор обретет легкость пера и подготовит свой разум к повествованию о благородных речах и деяниях. Пока же нам следует уяснить: когда наша прекрасная молодая вдова поселилась на Маунт-стрит, бедняжка Люси Моррис была гувернанткой в доме старой леди Фоун.

Леди Юстас и Люси Моррис знали друг друга много лет – собственно говоря, с самого детства, – ибо семьи Грейсток и Моррис приятельствовали давно. Когда была жива супруга адмирала, Люси – в ту пору девочке лет восьми-девяти – случалось у нее гостить. Нередко бывала она и в доме окружного викария – и жила именно там, когда леди Юстас поселилась во дворце епископа в Бобсборо, чтобы под его благородной крышей произвести на свет наследника семьи Юстас. На год младше Лиззи, она осиротела за четыре года до этого. Люси тоже осталась без гроша, но не имела перед собой такого блестящего будущего, какое сумела снискать Лиззи. Никакая тетушка-графиня не взяла ее в лондонский дом. Окружной викарий, его жена и дочери были ей добрыми друзьями, но не могли ее обеспечить: в родстве с ними она не состояла. В восемнадцать лет Люси пошла работать гувернанткой. Тут о ее достоинствах прослышала старая леди Фоун, у которой было семь незамужних дочерей в возрасте от тринадцати до двадцати семи лет, и Люси Моррис наняли, чтобы преподавать двум младшим мисс Фоун английский, французский, немецкий и немного музыки.

Поселившись у окружного викария в ту пору, когда должен был родиться наследник Юстасов, Люси в своем роде готовилась к службе у Фоунов. Предложение считалось для нее чрезвычайно выгодным. Хозяйка дома была известна как образец Добродетели, Человеколюбия и Упорства – достоинств настолько выдающихся, что каждое заслуживало написания с большой буквы. При этом все они были столь высокой пробы, что не имели ни единого слабого места: их невозможно было ни обойти, ни исказить, ни даже приукрасить. Услышав от супруги окружного викария о непревзойденных качествах мисс Моррис, а затем убедившись в них путем тщательнейшего расследования, леди Фоун выразила готовность принять Люси в свой дом при одном условии: если та сумеет преподавать начатки музыки.

– Что ж, ничего не выйдет, – сказала Люси окружному викарию с милой улыбкой – той самой, из-за которой в нее влюблялись все немолодые мужчины.

– Ничего подобного, – ответил викарий. – У тебя четыре месяца. Наш органист – лучший учитель во всей Англии, а ты умна и способна. Он тебя выучит.

И вот Люси отправилась в Бобсборо, после чего благополучно приступила к своим обязанностям у леди Фоун.

Во время пребывания у окружного викария между ней и Лиззи возобновилась дружба – в основном, впрочем, односторонняя, потому что Люси, умная и превосходно умевшая читать в глазах Лиззи, побаивалась богатой вдовы. Когда та говорила с ней о воспоминаниях их детства, цитировала стихи и рассуждала о вещах романтических – к чему была очень склонна, – Люси невольно слышала фальшивую ноту. К тому же у Лиззи имелась неприятная привычка злословить о людях за их спинами. Люси же не любила, когда о Грейстоках говорили дурно, и не скрывала этого. «Разумеется, моя милая притворщица, – отшучивалась Лиззи, – но ты ведь прекрасно знаешь, что они непроходимо глупы!» Люси вовсе не считала Грейстоков глупыми и, больше того, в отношении одного из них была твердо уверена в обратном. Этим человеком был Фрэнк Грейсток, адвокат. Его нам придется описать позже – но, надеемся, очень кратко. Пока достаточно будет сказать, что, проводя в отцовском доме короткие пасхальные каникулы, он нашел Люси Моррис весьма приятной компанией.

– Помни о ее положении, – сказала сыну жена окружного викария.

– Ее положении! И что же в нем такого, мама?

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, Фрэнк. Она очень мила и настоящая леди, но с гувернанткой, если ты не намерен на ней жениться, нужно вести себя осмотрительнее, чем с любой другой девушкой, потому что можешь нанести ей непоправимый ущерб.

– Не вижу, каким образом.

– Представь только – леди Фоун узнала бы, что у Люси завелся обожатель. Она бы ни за что не пустила ее в свой дом.

– Очень глупо со стороны леди Фоун. Если девушка достойна обожания, то обожатели непременно найдутся. Кто может этому воспрепятствовать?

– Ты знаешь, о чем я, Фрэнк.

– Да, знаю. Не думаю, что могу позволить себе жениться на Люси Моррис. Так или иначе, мама, я никогда не скажу ничего, что может дать ей ложную надежду. Это если считать, что она стала бы надеяться…

– Разумеется, стала бы.

– Я в этом вовсе не уверен. Как бы то ни было – я не скажу ни слова. Разве что и впрямь решу на ней жениться.

– Ох, Фрэнк, это совершенно невозможно! – воскликнула мать.

Миссис Грейсток была женщиной очень доброй, но отнюдь не питала отвращения к презренному металлу, когда речь шла о ее детях – во всяком случае, о сыне, – и была бы очень рада, если бы Фрэнк женился на богатой наследнице. Но это было давно – почти два года назад, – с тех пор произошло много событий. Теперь Люси стала в доме леди Фоун почти членом семьи, к чьему присутствию все привыкли. Младшей из дочерей еще не исполнилось пятнадцати, и предполагалось, что Люси останется у Фоунов на неопределенно долгий срок. Старшая дочь, ныне миссис Хиттауэй, уже лет десять-двенадцать как была замужем; вероятно, рано или поздно Люси предстояло перейти к ней. Леди Фоун высоко ценила доставшееся ей сокровище и старалась, чтобы Люси была счастлива. Тем не менее она считала, что гувернантка не должна стремиться к замужеству – по крайней мере, в юном возрасте. Гувернантка, склонная влюбляться, не сможет выполнять свои обязанности. Разумеется, куда предпочтительнее вовсе ничем подобным не заниматься, а быть молодой леди, которой не нужно зарабатывать на жизнь и которая может свободно обзавестись поклонником или мужем; равным образом куда лучше родиться с доходом в десять тысяч фунтов в год, чем мечтать о пятистах. Леди Фоун могла рассуждать об этом часами и чрезвычайно разумно, всегда признавая, что гувернантку, знающую свое место и поступающую как должно, надлежит ценить высоко. Она очень любила Люси Моррис и относилась к ней с лаской и заботой, но не одобряла визитов мистера Фрэнка Грейстока. Люси, заливаясь краской до корней волос, заявила как-то, что не станет принимать личных гостей в доме леди Фоун, но в своем сердце оставляет за собой право питать дружеские чувства, к кому сочтет нужным. «Моя дорогая мисс Моррис, – сказала леди Фоун, – мы прекрасно понимаем друг друга, и я уверена в вашей непогрешимости: вы сделаете все так, как надлежит». Леди Фоун круглый год жила в Ричмонде, в большом старомодном доме с большим старомодным садом; имение звалось «Фоун-корт». После того разговора Фрэнк Грейсток не приезжал туда уже много месяцев – вполне возможно, достопочтенная дама побеседовала также и с ним. Однако леди Юстас в своем экипаже, запряженном парой прелестных серых пони, время от времени заглядывала в Ричмонд навестить «милую старую подругу» Люси, и против этих визитов никто не возражал. Дочерям леди Фоун сообщила, что не видит ничего дурного в леди Юстас, – та ей даже нравилась. Впрочем, леди Фоун ненавидела леди Линлитгоу, как только могут ненавидеть друг друга две немолодые дамы, и к тому же ничего не знала об истории с бриллиантовым ожерельем.

Люси Моррис – даже не будучи героиней – и впрямь заслуживала, чтобы ее звали сокровищем. Это была милейшая и сердечнейшая девушка, чье присутствие будто озаряло дом солнечным светом. Она никогда не вела себя дерзко, но не отличалась и излишней застенчивостью; всегда готовая к дружеской беседе, никому не навязывала своего общества. Люси умела говорить с любым, будь то мужчина или женщина, так, чтобы беседа была исключительно приятной, и проявляла тот же талант в обращении с детьми. Этой миниатюрной девушке, деятельной, внимательной, смышленой и энергичной, была по плечу любая работа. Она составила опись библиотеки, которую собрал покойный лорд Фоун, питавший особый интерес к христианскому богословию III и IV веков; спланировала новый цветник – хотя леди Фоун полагала, будто сделала это собственноручно; была незаменима во время долгой болезни Клары Фоун; знала все правила крокета и умела играть в пикет. Когда девочки затевали шарады, то сами признавали, что без мисс Моррис у них ничего не получается. Дочери леди Фоун были добросердечными дурнушками, и они прямо говорили Люси, что ей под силу все, за что она ни возьмется. Леди Фоун любила ее искренне. Лорд Фоун – старший сын, молодой человек лет тридцати пяти лет, член палаты лордов и помощник статс-секретаря, чрезвычайно благоразумный и прилежный по натуре, объект благоговения для матери и сестер – часто советовался с Люси и не скрывал, что считает ее своим другом. Мать, прекрасно зная своего сына, ничего в этом отношении не опасалась. Лорд Фоун уже успел испытать разочарование в любви, но нашел утешение в правительственных документах и сумел преодолеть нежное чувство, регулярно посещая министерство по делам Индии. Дама, которую он любил, была богата, а сам лорд Фоун – беден; несмотря на это, любовь осталась в прошлом. Невозможно было вообразить, чтобы он воспылал чувствами к гувернантке – или, тем более, представлял угрозу для мисс Моррис. В семье считалось само собой разумеющимся, что лорду Фоуну нужна богатая невеста.

Да, Люси Моррис и впрямь была сокровищем. Как светилось ее лицо, когда она поворачивалась к собеседнику, стремясь разделить с ним радость или горе! В ее глазах сиял огонек, обладавший почти магнетической силой, ибо каждый, на кого она обращала взор, неизменно откликался, пусть хоть на мгновение. Лорд Фоун был напыщен, медлителен, скучен и осмотрителен, но даже он с первого взгляда поддался очарованию Люси. Осмотрительна была и леди Фоун, однако давно призналась себе, что мысль о расставании с подопечной для нее невыносима. Разумеется, Люси рано или поздно перейдет к детям Хиттауэев, которые жили на Уорик-сквер и чей отец возглавлял апелляционную коллегию по гражданским делам. То были пока единственные внуки, которыми могла похвастаться леди Фоун, и, конечно, Люси должна была взяться и за их воспитание.

Сама Люси была девушкой миниатюрной, и ее, в отличие от леди Юстас, нельзя было назвать красавицей. Очарование ее лица заключалось в особенном, влажном блеске глаз: при малейшем волнении в их уголках, казалось, выступали крохотные бриллианты слез. Светло-каштановые волосы, мягкие и гладкие, были хороши, но вполне обыкновенны; довольно большой рот отличался подвижностью и выразительностью. Низкий лоб был шире всего у висков, к которым она, когда слушала кого-нибудь, имела обыкновение плотно прижимать пальчики. А слушать Люси умела, как никто: с жадностью ловила каждое слово собеседника, время от времени говоря что-то – коротко и чрезвычайно уместно – лишь для того, чтобы ему помочь. Иные всем своим видом дают понять, что слушают исключительно из вежливости, а не по душевной склонности. Не такова была Люси Моррис. О чем бы вы ни говорили, она вникала в предмет и находила в нем интерес. В то время как раз обсуждалось, следует ли выплатить савабу, владетелю Майгоба[1], двадцать миллионов рупий и посадить его на трон или же держать в тюрьме пожизненно. Британское общество в целом не слишком заботила судьба саваба, но Люси изучила вопрос досконально и чуть было не втянула лорда Фоуна в неприятности, убедив, вопреки мнению начальства, поддержать угнетенного.

Что еще можно сказать о лице или фигуре Люси, чтобы заинтересовать читателя? Когда она улыбалась, на щеках ее появлялись крошечные ямочки; когда смеялась, небольшой и не самый правильный носик словно менял форму и задорно вздергивался вверх. Ладони, как и ступни, у нее были очень тонки и длинны, а вовсе не так идеальны, как у ее подруги леди Юстас. Вся она была маленькой, худенькой, живой и грациозной – стоило ее увидеть, и вы непременно желали побыть с ней подольше. Удивительно бескорыстная, она в то же время превосходно осознавала, кто она и чего хочет в этом мире. Люси твердо решила занять достойное место в обществе – не в том смысле, чтобы выйти замуж за лорда или богача, и не в том, чтобы прослыть красавицей или умницей, а в том, чтобы иметь в жизни цель и приносить пользу. Она была скромнейшим созданием, никогда не пыталась обойти других или выставить себя в более выгодном свете, но внутри себя не признавала ничьего превосходства. Все, что она имела, принадлежало ей, и только ей, будь то серое шелковое платье, которое она давным-давно купила на заработанные деньги, или ум, данный ей природой. Титул же лорда Фоуна или положение леди Фоун принадлежали упомянутым лорду и леди. Люси не завидовала чужому: не глядела с завистью ни на мужчин, ни на женщин, – но и своего никому бы не уступила. О собственных преимуществах или недостатках она не задумывалась, женского тщеславия в ней не было вовсе – и это составляло ее слабость. Зато никто не мог сравниться с ней в стремлении быть полезной, убеждать, добиваться сочувствия, доверия, поддержки – не ради личной выгоды, но для разрешения задачи, которую в данный момент сочтет достойной.

Следует сказать и еще одно. Люси – окончательно и бесповоротно, как признавала сама, – отдала сердце Фрэнку Грейстоку. Признавала она и другое: ее любовь была совершенно безнадежна. Фрэнк постепенно делал себе имя, но не имел состояния и никак не мог позволить себе жениться на гувернантке. К тому же он никогда, ни словом не намекал, что любит ее. Раз-другой он заезжал в Фоун-корт – а почему бы и нет? Их семьи были знакомы столько лет – кто стал бы осуждать такую дружбу? Леди Фоун, впрочем, не то чтобы осудила, но сказала пару слов – что называется, не в бровь, а в глаз. Сама Люси не приняла их близко к сердцу, но то, что слова, по-видимому, были сказаны и мистеру Грейстоку – иначе как объяснить, что он больше не захаживал? – вовсе ее не обрадовало.

Люси рассматривала свою влюбленность так же, как человек, в иных отношениях здоровый, рассматривает потерю руки или ноги. Это обстоятельство чрезвычайно досадное – утрата, которая омрачает существование, несчастье, которое стоит оплакивать. Тем не менее с потерей ноги жизнь не кончается. Человек с деревянным протезом может ковылять по свету и наслаждаться всеми доступными радостями. У него остаются глаза, уши и разум. Он не станет умирать от горя из-за отсутствия ноги. Так было и с Люси Моррис. Она собиралась «ковылять» и занимать себя разнообразными делами. Глаза, уши и разум были при ней. Оценивая свое положение, она говорила себе, что едва ли могла надеяться на счастье в любви. Леди Фоун была права: гувернантка должна с этим смириться. Она отдала свое сердце – но останется в одиночестве.

Как-то раз, в беспросветно скучный день, пока Люси предавалась этим размышлениям, лорд Фоун неожиданно всучил ей ужасно длинный печатный документ, касавшийся майгобского саваба. Люси сразу же взялась за дело. Читая бумагу, она не могла не думать, как блестяще Фрэнк Грейсток защищал бы индийского правителя, если бы ему выпала такая честь.