Бриллианты Юстасов

– Я никого не позорю. Вы сами всех позорите.

– А раз ты моя племянница, я согласилась передать: у тебя неделя, чтобы вернуть драгоценности, иначе они подадут в суд за кражу! – Ужасную угрозу леди Линлитгоу сопроводила энергичным кивком в сторону Лиззи, который значительно усилил действие слов. Ее речи, тон и движения и впрямь производили впечатление самое устрашающее.

– Я их не крала. Мой муж вручил их мне своими руками!

– Ты даже не удосужилась ответить на письма мистера Кампердауна. Одного этого достаточно, чтобы изобличить твою вину. А в твое оправдание и сказать нечего – ни слова. Мистер Кампердаун – семейный поверенный, а ты, когда он пишет тебе одно письмо за другим, не удостаиваешь его вниманием, точно какую-то собаку! – Старая леди была весьма убедительна: ей удалось вложить столько чувства в слово «собака», что даже леди Юстас устыдилась. – Отчего тебе было не ответить ему, если не считаешь себя виноватой? Но ты, конечно же, знаешь за собой вину!

– Нет! Неправда! Женщина не обязана отвечать на каждое письмо.

– Прекрасно! Расскажешь судье. Потому что перед судьей тебе предстать придется. Я говорю тебе, Лиззи Грейсток, или Юстас, или как там теперь тебя зовут – это чистейшей воды кража. Полагаю, ты надеешься их продать.

– Я такого не потерплю, тетя Пенелопа! – вскричала Лиззи, поднимаясь с места.

– Потерпишь, никуда не денешься! – холодно отрезала графиня. – И такое, и еще похуже. Неужто ты думаешь, будто мистер Кампердаун уговорил бы меня прийти сюда из-за какой-нибудь безделицы? Если не хочешь, чтобы тебя ославили воровкой перед всем миром…

– Я не потерплю! – взвизгнула Лиззи. – Вы не смеете приходить сюда и так со мной говорить. Это мой дом!

– Я буду говорить что пожелаю.

– Мисс Макнулти, войдите! – Лиззи распахнула дверь. Она сама едва ли представляла, как столь слабая союзница ей поможет, но в напряжении душевных сил посреди схватки принуждена была обратиться за поддержкой.

Мисс Макнулти, которая сидела у двери и волей-неволей слышала каждое слово, ничего не оставалось, кроме как войти. Никого на свете она так не боялась, как леди Линлитгоу, и все же в глубине души любила старую даму. Мисс Макнулти была существом смиренным, боязливым и покорным, но отнюдь не глупым – умела отличать правду от лжи. Ей случалось сносить от леди Линлитгоу обращение совершенно чудовищное, но при всем том она знала: искренний гнев графини, пожалуй, безопаснее, чем притворная ласковость Лиззи.

– Вот, значит, где вы, – промолвила старуха.

– Да, я здесь, леди Линлитгоу.

– Подслушивали, видимо. Что ж, тем лучше. Вам все известно, и вы можете сами ей сказать. Вы не дурочка, хотя, думаю, боитесь здесь рот раскрыть.

– Джулия, – обратилась к ней леди Юстас, – будьте так любезны, проводите тетю до кареты. Я не в силах терпеть ее грубого обращения и пойду наверх. – С этими словами она грациозно проплыла в глубину комнаты и скрылась в малой гостиной, откуда могла ускользнуть к себе в спальню.

Но тетушка выпустила ей вдогонку парфянскую стрелу:

– Если не исполнишь требований, Лиззи, то быть тебе в тюрьме, даже не сомневайся!

Когда племянница исчезла из виду и не могла больше ее услышать, графиня повернулась к приживалке:

– Полагаю, вы слышали о бриллиантах, Макнулти?

– Я знаю, что они у нее, леди Линлитгоу.

– Да, и у нее на них не больше прав, чем у вас. Вы, верно, боитесь и слова ей сказать, чтобы она вас не выгнала. Но пусть знает. Я свое дело сделала. Не звоните – я сама способна найти дверь.

Мисс Макнулти тем не менее позвонила, и графиню проводили к экипажу с подобающим декорумом.

Лиззи со своей спутницей отправились в оперу, и лишь после возвращения домой разговор вновь зашел о бриллиантовом ожерелье. Мисс Макнулти не осмеливалась о нем и заикаться, а Лиззи сознательно оттягивала момент. Но ни о чем ином она думать не могла. Лиззи не слишком любила музыку – хотя всегда утверждала обратное и даже сама этому верила, – но будь она даже самой тонкой ценительницей, в тот вечер святая Цецилия, покровительница музыкантов, взывала бы к ней напрасно. Слова старухи проникли Лиззи в самую душу: «воровство», «тюрьма», «присяжные», «суд», – все они были брошены ей в лицо столь грубо, что почти оглушили ее. Неужели ей и в самом деле могут вменить в вину воровство? Но ведь она леди Юстас! Кому, как не леди Юстас, владеть пресловутыми бриллиантами и носить их на шее? Кто осмелится сказать, будто сэр Флориан их ей не дарил? И уж наверняка ее не могут приговорить за то, что она не ответила на письма мистера Кампердауна. Впрочем, и в этом она не чувствовала уверенности. Закон и судопроизводство Лиззи представляла себе чрезвычайно туманно. Она понимала, что хорошо, а что дурно – и сознавала вполне ясно, что пытается украсть бриллианты Юстасов, но какую власть имеет закон и какие меры могут быть применены, чтобы помешать ей или наказать за предполагаемую кражу, ей было неизвестно. Да, драгоценности ей не принадлежали, но ей казалось, будто в ее защиту можно привести столько доводов, что отнимать у нее добычу будет попросту жестоко. Разве есть на свете иная леди Юстас, кроме нее? Что же до угроз Кампердауна и леди Линлитгоу, Лиззи была убеждена: эти двое стали бы угрожать ей вне зависимости от того, на чьей стороне правда. А вдруг она откажется от своего трофея – и после обнаружит, что мистер Кампердаун вовсе не имел власти его забирать? Ее сердце будет разбито! Но кто может растолковать ей, как обстоят дела в действительности? Она была достаточно умна – или, во всяком случае, достаточно недоверчива, – чтобы понимать: мистером Мопусом движет лишь стремление на ней нажиться.

– Милая моя, – обратилась она к мисс Макнулти, когда они, вернувшись домой после оперы, поднялись наверх, – зайдите на минуточку. Вы слышали все, что сказала тетушка?

– Не могла не слышать. Вы велели мне остаться, а дверь была приоткрыта.

– О, я желала, чтобы вы услышали! Разумеется, она несла сущий вздор – так ведь?

– Я, право, ничего не знаю…

– Но когда она толковала про тюрьму за отказ отвечать на письмо стряпчего – уж это наверняка был вздор, верно?

– Должно быть, так.

– И к тому же она сама такая мегера – злобная стервятница! Разве не мегера? – Лиззи умолкла, ожидая, что собеседница ей поддакнет, но мисс Макнулти не желала злословить о бывшей покровительнице, которая – кто знает! – могла вновь взять на себя эту роль в будущем. – Неужто вы не питаете к ней ненависти – после всего, что она вам сделала? Не смогу вас не презирать, коли так! Вы ненавидите старую ведьму?

– С ней бывает нелегко поладить, – ответила мисс Макнулти.

– О, ничтожное создание! И это все, что вы осмеливаетесь сказать?

– Я принуждена быть ничтожным созданием, – произнесла мисс Макнулти, на щеках у которой загорелись два красных пятна.

Лиззи все поняла – и смягчилась.

– Но со мной вы можете быть откровенны, – заверила она.

– Про бриллианты, хотите вы сказать?

– Да, про бриллианты.

– Вы и без них ни в чем не нуждаетесь. Я бы отдала их, чтобы мне более не досаждали.

– О нет, нуждаюсь! И еще как! Сколько было расходов после смерти мужа! А его семья ко мне так недобра! Заставили заплатить даже за мебель в Портрее. – Лиззи говорила неправду: это она велела выставить счета за покупки, которые сделала для поместья, семье Юстас. – Я очень нуждаюсь – уже в долгах. Про меня болтают, будто чуть ли не я самая богатая женщина на свете, а меж тем, если посмотреть, так я вовсе и не богата. С чего мне отдавать им то, что принадлежит мне по праву!

– Конечно, если так…

– Вот я подарю вам что-нибудь, а потом умру, но никто не станет забирать у вас подарок лишь потому, что его нет в завещании. Иначе уж никто и никому не мог бы ничего дарить! – произнесла Лиззи с величайшей убежденностью.

– Но ожерелье такое дорогое…

– И что с того? Если человек владеет чем-то, то и подарить может. Когда это не дом, не поле, не лес… но просто безделица, которую можно унести в руках. Разумеется, он в своем праве, когда ее дарит.

– Но что, если сэр Флориан не хотел дарить их навсегда… – предположила мисс Макнулти.

– А что, если хотел? Он сказал, что бриллианты мои, и я их никому не отдам. Вот и все. Теперь отправляйтесь спать.

Мисс Макнулти сделала, как ей велели.

Лиззи же, задумавшись, признала: от бедной приживалки никакой помощи ждать не приходится. Лиззи на нее не сердилась – та и правда не имела иного выхода, кроме как быть ничтожным созданием, – но была убеждена, как никогда, что нуждается в советчике иного рода. Лорд Фоун, несмотря на свой титул, тоже был созданием ничтожным, зато Фрэнк Грейсток мог бы стать ей надежной опорой.

Глава 7

Речь мистера Берка

Люси Моррис уже слышала от леди Фоун, что, будучи гувернанткой, не должна отдавать сердце Фрэнку Грейстоку, и ей это не понравилось. Леди Фоун, без сомнения, сказала деликатнее – вероятно, и не сказала вовсе, а лишь намекнула, – ограничившись подмигиваниями, покачиванием головы да осторожными жестами и завершив сообщение поцелуем, – так она из искреннего расположения к Люси старалась смягчить справедливость милосердием. Тем не менее Люси это не понравилось. Ни одной девушке не понравится, когда ей велят не влюбляться, вне зависимости от того, влюблена она или нет. Люси же знала прекрасно: предостережение запоздало. Леди Фоун, разумеется, могла в собственном доме запретить гувернантке принимать поклонника – а та могла решать, оставаться на таких условиях или нет, – но чтобы запретить гувернантке любить, хозяйка власти не имела. Люси повторяла себе это снова и снова – и все же признавала, что леди Фоун к ней очень добра. Старая леди осыпала ее поцелуями, ворковала над ней, хвалила – и в самом деле была к ней привязана. И, разумеется, Люси превосходно понимала, что не имеет права требовать большей снисходительности. Гуляя в одиночестве по саду, она приводила доводы в защиту леди Фоун и против себя самой. И все же в ней ежеминутно вспыхивал гнев, и она представляла, как прямо заявит хозяйке дома: раз изгнан ее кавалер, она, Люси, тоже больше здесь не останется. Однако к тому были два препятствия: во-первых, Фрэнк Грейсток вовсе не был ее кавалером, а во-вторых, покинь она Фоун-корт, ей совершенно некуда было бы пойти. Все ожидали, что она останется у Фоунов до тех пор, пока не найдет следующего достойного места – у Хиттауэев или где-либо еще. Леди Фоун ни за что не отпустила бы свою любимицу, не убедившись, что для той обеспечено будущее, точно так же, как не рассталась бы на таких условиях ни с одной из своих дочерей. У старой леди Люси была как за каменной стеной. Но каменная стена может в любой момент обернуться тюрьмой.

Фрэнк Грейсток не был кавалером Люси, и это было горше всего. Она отдала свое сердце – и ничего не получила взамен. Немало времени провела она, ломая голову, не совершила ли чего постыдного, нескромного, не распорядилась ли сердцем чересчур опрометчиво, швырнув к ногам первого встречного, в то время как женщине подобало ждать, пока мужчина исподволь завоюет ее любовь. Потом она вспоминала кое-что из происходившего в доме у окружного викария: слова, взгляды, пожатие руки поздним вечером, шепот, вымоленная у нее лента, подаренный цветок… и даже… даже однажды… Тут по щекам ее разливался жаркий румянец: столь многому дозволено было случиться – и столь тщетно! Да, у нее не было права называть Фрэнка Грейстока своим кавалером – даже про себя, – но она понимала: в этом кроется некоторая несправедливость.

Люси немало размышляла о том, что значит ее собственная жизнь – жизнь существа, чье сердце умеет страдать, а душа – терпеть. Она верила, что, случись ей выйти замуж, станет верной, любящей подругой и товарищем, будет радоваться счастью супруга и сражаться за его интересы, если потребуется, зубами и когтями. Вопрос, чем она сможет привлечь его, кроме сердца и ума, никогда не приходил ей в голову. Красоту внешнюю Люси не ценила – даже в других. Леди Юстас, например, будучи чрезвычайно хороша собой, внушала ей отвращение, в то время как широкое, простое, бесцветное лицо Лидии Фоун казалось бесконечно милым – ведь та отличалась искренней добротой и бескорыстием. Что до мужчин – Люси никогда не разбирала, кто красив, а кто нет. Она видела, что в чертах Фрэнка Грейстока сквозит живая мысль, в то время как лицо лорда Фоуна печатью ума не отмечено. Первого она полюбила – и не могла не полюбить; пропасть, разделявшая ее со вторым – если говорить о чувствах, которые могли бы привести к браку, – была непреодолима. Люси знала, что мужчины ждут от женщины красоты, и никогда не полагала себя красивой, но не считала это приговором. Не слишком задумываясь о подобных вещах, она, однако, про себя чувствовала, что вполне достойна стать женой такого человека, как Фрэнк Грейсток. Гордая, стойкая, уверенная, но при этом скромная, Люси слишком любила правду, чтобы лгать даже самой себе. В ней таилась огромная способность к состраданию и неистощимое умение радоваться жизни, человеческому обществу, веселому разговору – хотя в действительности она больше слушала, чем говорила. Она ценила хорошую шутку и всегда готова была посмеяться – беззвучно, но так, что лицо ее будто озарялось светом. Люси определенно заслуживала лучшего, чем оставаться всю жизнь гувернанткой, и сама это знала, – но разве был у нее выбор?

Леди Линлитгоу навестила племянницу в четверг, и в тот же вечер Фрэнк Грейсток задал в палате общин вопрос – а точнее будет сказать, произнес речь – по поводу майгобского саваба. Мы все знаем цену подобным речам. Если бы требованиям саваба не противилась правящая партия, а сам Фрэнк не принадлежал к оппозиции, он, вероятно, и не питал бы к его судьбе большого интереса. Во всяком случае – в этом мы уверены, – не стал бы утруждать себя чтением весьма скучной и длинной брошюры, которая потребовалась, чтобы вникнуть в предмет, а все потому, что представился шанс себя проявить. Но есть ли на свете труд, за который не возьмется политик, чтобы уязвить противника, вонзив копье меж пластин его лат? Фрэнк произнес речь – и весьма успешно. Предмет как нельзя лучше подходил для адвоката, позволяя ему выстроить доводы тем же манером, что и в судебной практике. Шеф лорда Фоуна, статс-секретарь, или, иначе говоря, министр по делам Индии, после долгих раздумий и колебаний решил воспротивиться притязаниям майгобского правителя, чем немедленно навлек на себя упреки. Признай он эти притязания – его бы так же критиковали, и, вероятно, те же самые люди. Мы говорим это не в упрек молодому консерватору, мечтающему, чтобы партия его заметила, – именно так и делаются политические карьеры. Фрэнк взялся отстаивать права саваба и, несомненно, сумел бы и растрогать слушателей, и привести в негодование, если бы те не знали правил игры. В действительности ни одну из сторон злоключения индийского правителя не тревожили, но все понимали: Грейсток теперь может рассчитывать, что консерваторы его не забудут. Он резко осудил министра – и не пощадил лорда Фоуна, заявив, что никогда еще правящая партия не демонстрировала так откровенно жестокость своей политики, как в речах, произнесенных «в другом месте» – то есть в палате лордов – в адрес туземного вождя, который терпит несправедливые притеснения. Лорд Фоун был глубоко опечален, ибо лично пытался защитить притесняемого вождя, и опечален тем более, что был с Грейстоком на короткой ноге. Произошедшее весьма его уязвило, и, отправляясь, по своему обыкновению, в Фоун-корт субботним вечером, он пребывал в оскорбленных чувствах.

Семейство Фоун, состоявшее исключительно из дам, ужинало рано. По субботам поздний ужин готовили нарочно для лорда Фоуна. По воскресеньям обедали в три, а после он возвращался в Лондон, дабы приготовиться к выходу на службу в понедельник, а быть может, потому, что не любил воскресных проповедей, которые по вечерам в девять часов читала леди Фоун. В описываемую субботу лорд Фоун вышел после ужина в сад, где старшая незамужняя дочь – нынешняя мисс Фоун – прогуливалась в компании Люси Моррис. Пора была почти летняя, так что иные девицы расположились на садовых скамейках, а четыре по-прежнему играли в крокет, хотя в сгустившихся сумерках шары были едва различимы. Мисс Фоун уже сообщила Люси, что ее брат очень сердит на Грейстока. Люси, однако же, сердцем была целиком и полностью на стороне саваба – и Фрэнка. Она уже приложила немало усилий, чтобы убедить лорда Фоуна, и отчасти преуспела. Не собиралась она менять своего мнения и теперь, хотя и леди Фоун, и девицы были с ней не согласны: когда некто занимает пост помощника статс-секретаря, его мать и сестры склонны во всем поддерживать политику его ведомства.

– Ей-богу, Фредерик, – сказала Августа Фоун, – я думаю, что Грейсток был не прав.

– О, эти господа на все готовы! – воскликнул лорд Фоун. – Не понимаю подобного поведения. Я никогда не поступал так, когда был в оппозиции.

– Быть может, это оттого, что он сердит на маменьку? – предположила сестра.

Всем было известно, что мисс Августа не блещет умом – и порой ей, как сейчас, случалось сболтнуть именно то, чего ни под каким видом говорить не следовало.

– Разумеется, нет! – Мысль о том, что его родственницы могут хотя бы косвенно повлиять на происходящее в столь высоком собрании, как парламент, была для лорда Фоуна непереносима.

– Ты ведь знаешь, что маменька…

– Пустое! – властно произнес лорд Фоун, осаживая сестру. – Грейсток просто ведет грязную политическую игру – вот и все. Он напал на меня лишь потому, что ему представилась такая возможность. Я менее, чем кто-либо в парламенте, склонен обращать внимание на подобные вещи… – Скажи лорд Фоун «более, чем кто-либо», он оказался бы ближе к истине. – Но я не потерплю такого отношения. Все дело в том, что он адвокат, а стряпчие о честной борьбе понятия не имеют.

Люси почувствовала, что в лицо ей бросилась краска, и хотела уже встать на защиту упомянутого адвоката, когда из окон гостиной послышался голос леди Фоун:

– Девочки, к столу! Уже девять!

В этом доме все признавали безоговорочную власть матери и подчинились без промедления; стук шаров тотчас прекратился, и все, кто гулял по дорожкам, повернули к дому. Лорд Фоун, который не был одной из «девочек», сделал еще один круг по саду в одиночестве, продолжая размышлять о нанесенных ему обидах.

– Фредерик ужасно сердит на Грейстока! – сообщила Августа, едва все уселись.

– Уверена, это и впрямь было очень досадно! – поддакнула вторая сестра.

– А ведь он так часто у нас бывал! Думаю, он поступил весьма нелюбезно! – добавила третья.

Четвертая, Лидия, промолчала, но не удержалась от того, чтобы бросить взгляд на Люси.

– Полагаю, в парламенте считается, что любые средства хороши, – заметила леди Фоун.

Лорд Фоун, войдя из сада в комнату через стеклянную дверь, услышал ее слова.

– Я вовсе в этом не убежден, матушка… – возразил он. – Истинный джентльмен всегда джентльмен. Есть то, что можно говорить, и то, чего нельзя. Грейсток преступил границы, и я позабочусь, чтобы он узнал, как я трактую его поведение.

– Неужто ты намерен с ним поссориться? – спросила мать.

– Я не собираюсь драться с ним на дуэли, если вы об этом, но дам ему понять, что считаю его неправым, – произнес лорд Фоун с величественной надменностью, какую мужчина обычно может без риска выказывать в обществе близких ему женщин.

Люси терпела долго – прекрасно понимая, что в ее положении лучше помалкивать, – но ее терпение имело границы. Ей было невыносимо слышать, как мистера Грейстока упрекают в том, что он не джентльмен, да еще в присутствии многочисленных дам, каждая из которых, если уж на то пошло, знала, как он дорог Люси. Ей подумалось, что она может вступиться за него и поквитаться с лордом Фоуном, делая вид, будто защищает майгобского саваба. Последний был одно время в фаворе у обитателей Фоун-корта.

– А я считаю, мистер Грейсток имел право говорить что угодно в защиту саваба. Если уж он взялся за это, так должен был сделать все, что мог, – с жаром сказала она. Леди Фоун, глядя на нее, со значением покачала головой.

– А вы читали речь Грейстока, мисс Моррис? – спросил лорд Фоун.

– Читала в «Таймс», от первого до последнего слова.

– И поняли, что он намекал на доклад, который мне поручили сделать в палате лордов от имени правительства?

– Полагаю, поняла. Мне кажется, догадаться было не трудно.

– Я думаю, что мистер Грейсток напрасно нападал на Фредерика, – сказала Августа.

– Это было… не вполне то, к чему мы привыкли, – добавил лорд Фоун.

– Разумеется, я судить не могу, – проговорила Люси. – Я вижу, однако, что с савабом обошлись несправедливо. Он лишен своих владений, лишен всего, что принадлежит ему по праву, и только потому, что он слаб. Я рада, что хоть кто-то за него вступается.

– Моя милая Люси, ежели вы возьметесь спорить с лордом Фоуном о политике, то едва ли выйдете победительницей, – предостерегла леди Фоун.

– Ни в коей мере не хочу оспаривать мнения мисс Моррис о савабе, – великодушно сказал помощник статс-секретаря. – В этом вопросе в пользу обеих сторон можно привести много доводов. Я с давних пор знаю, что мисс Моррис – большой друг саваба.

– Прежде и вы были его другом, – промолвила Люси.

– Я сочувствовал ему – и продолжаю сочувствовать, – но к делу это не относится. И я не требую, чтобы все соглашались с моими взглядами. Я лишь говорю, что мистер Грейсток выразил свои возражения в неподобающей манере.

– Это была лучшая речь, которую я когда-либо читала! – выпалила Люси, заливаясь румянцем.

– В таком случае, мисс Моррис, мы с вами по-разному понимаем, что такое хорошая речь, – холодно отрезал лорд Фоун. – Вы, вероятно, не знакомы с речами Берка[8].

– И не желаю с ними знакомиться!

– Это уж как вам угодно, – произнес лорд Фоун, и тоном, и манерами выказывая величайшее неодобрение.

– Мы говорим о речах в парламенте, – возразила Люси.

Бедняжка! Она знала не хуже лорда Фоуна, что Эдмунд Берк прославился как оратор в палате общин, но без привычки вести споры сгоряча забыла пояснить, что имела в виду ораторов наших дней.

Лорд Фоун, склонив голову набок, воздел руки к небу.

– Милая Люси, – вмешалась леди Фоун, – вы показываете свое незнание. Где же, по-вашему, произносил речи мистер Берк?

– Разумеется, в парламенте! – ответила бедная девушка, готовая разрыдаться.

– Быть может, мисс Моррис имела в виду, что величайшие речи Берка прозвучали не там, что, например, речь перед избирателями Бристоля или выступление на процессе по делу Уоррена Гастингса являют собой…

– Ничего я в виду не имела! – перебила Люси.

– Лорд Фоун старается вам помочь, милая, – заметила леди Фоун.

– Мне не нужна помощь! Я лишь хотела сказать, что нахожу речь мистера Грейстока превосходной: я не изменила бы в ней ни единого слова! И я думаю, что с савабом обходятся несправедливо, и очень рада, что кому-то хватило смелости встать и заявить об этом!

Без сомнения, Люси следовало промолчать. Пожелай она лишь выступить в защиту оратора, чью речь прочла с удовольствием, ей, быть может, удалось бы с честью выйти из спора с семейством Фоун. Они все ее любили, и даже лорд Фоун не стал бы говорить с ней резко. Но, увы, для бедной Люси на кону стояло гораздо больше, чем простое расхождение во мнениях. До того неравнодушна была она к предмету, что совсем растеряла хладнокровие и говорила с лордом Фоуном почти грубо.

– Дорогая моя, оставим эту тему, – промолвила леди Фоун.

Лорд Фоун взял книгу. Сама леди Фоун принялась за вязание. Лидия сидела с понурым видом, будто случилось что-то очень печальное. Августа обратилась к брату с вопросом – тоном, который ясно показывал, что она считает его несправедливо пострадавшим и потому заслуживающим особой заботы. Люси, посидев некоторое время молча, стремительно вышла из комнаты. Лидия вскочила было с места, желая последовать за ней, но мать ее остановила:

– Лучше сейчас дать ей побыть одной, дорогая.

– Не думал, что мисс Моррис принимает такое участие в мистере Грейстоке, – заметил лорд Фоун.

– Она знакома с ним с детства, – ответила его мать.

Часом позже леди Фоун поднялась наверх и нашла Люси в комнате, которая по-прежнему носила название классной. Та сидела в одиночестве, без свечей, даже не пытаясь притворяться, будто чем-то занимала себя с тех пор, как покинула гостиную. Тем временем семья успела совершить вечернюю молитву; отсутствие Люси было весьма необычным.

– Милая, отчего вы сидите здесь одна? – спросила леди Фоун.

– Оттого, что я несчастна.

– Но отчего вы несчастны?

– Не знаю. Ах, не спрашивайте меня! Я, верно, повела себя дурно внизу.

– Мой сын тотчас простит вас, если вы об этом попросите.

– О нет! Ни за что. Я могу просить прощения у вас, леди Фоун, но не у него. Конечно же, я не имела права говорить о речах, политике и этом савабе у вас в гостиной.