Бриллианты Юстасов

Пришла весна, а с ней месяц май и бабочки в лондонских парках: именно в это время и начинается наше повествование. Фрэнк Грейсток не появлялся в Фоун-корте уже полгода, когда однажды леди Юстас приехала на своих пони, с лакеем и милой новой подругой мисс Макнулти. Пока ту развлекала леди Фоун, Лиззи отошла в уголок с милой старой подругой Люси Моррис. Отрадно было видеть, как богатая светская дама выказывает столь искреннее расположение к гувернантке.

– Ты виделась в последнее время с Фрэнком? – спросила леди Юстас, имея в виду своего кузена-адвоката.

– Не виделась уже давно, – ответила Люси с самой бодрой улыбкой на устах.

– Неужто у твоего рыцаря неверное сердце? – шепнула Лиззи.

– Не уверена, что мистер Грейсток метит в рыцари. Разве только речь идет о рыцарском звании от его парламентской партии.

– Брось, душенька моя, мне все известно! Верно, леди Фоун вмешалась – вот же старая ведьма!

– Она не старая ведьма, Лиззи! Я не позволю так ее называть. Ежели ты о ней такого мнения, так и приезжать сюда не надо. Она не вмешивалась. Во всяком случае, не сделала ничего сверх того, что велел ей долг.

– Значит, вмешалась, – сказала леди Юстас, поднимаясь с места, чтобы пересечь комнату и одарить старую ведьму своей самой лучезарной улыбкой.

Глава 4

Фрэнк Грейсток

Фрэнк Грейсток, адвокат, был единственным сыном окружного викария Бобсборо. У последнего имелись и дочери, хотя не столь многочисленные, как у леди Фоун: всего три, – и он отнюдь не был богат. Окружные викарии редко бывают богаты, ежели не унаследовали состояния или не получили особенно теплого местечка вроде Дарема[2]. Место в Бобсборо давало большой, ветхий, живописный и весьма неудобный для жизни дом и доход в полторы тысячи фунтов в год. Собственного имения не было ни у кого из Грейстоков. В этой семье сыновья становились окружными викариями или адмиралами, дочери непременно выходили замуж, наслаждались благами жизни и вращались в кругу людей состоятельных, сами не будучи таковыми. Богатство было уделом Юстасов: у епископа Бобсборо, скажем, имелся кругленький капиталец. Окружной викарий, в отличие от своего брата адмирала, платил по счетам, но платил с опозданием и денег ему всегда не хватало. Фрэнку Грейстоку ничего не оставалось, кроме как поскорее начать зарабатывать себе на жизнь.

Тем не менее он выбрал ремесло, которое, как правило, не приносит больших доходов сразу. Фрэнк был принят в адвокатскую палату и стал практиковать в своем судебном округе, участвуя в выездных сессиях суда[3]. Бобсборо – городок небольшой, и потому выездные сессии проводились там через раз. В Лондоне Фрэнк устроился вполне сносно: вел некоторое количество дел, – и доходы почти позволяли покрывать расходы на выездные сессии в других графствах помимо Бобсборо. Тем не менее он начал свой путь очень скромно, как полагалось истинному Грейстоку. Портные, шляпники, книготорговцы отпускали ему в кредит, веря, что получат свои деньги, и, надо сказать, те их них, кто был достаточно настойчив, и впрямь их получали. Фрэнк Грейсток никогда не поднимал черного флага, беззастенчиво пускаясь обманывать мелких торговцев, как делал его дядя адмирал, но приобрел репутацию молодого человека, стесненного в средствах. К тому моменту, как он познакомился в доме своих родителей с Люси Моррис, такая жизнь продолжалась года три или четыре. Ему в ту пору было двадцать восемь, и он уже четыре года занимался адвокатской практикой. Когда леди Фоун намекнула ему, что к ним более ездить не стоит, Фрэнку сравнялось тридцать.

В последнее время, однако, дела пошли совсем иначе. В ту же пору, когда познакомился с Люси, Фрэнк неожиданно продвинулся в своем ремесле. Корпорация лондонского Сити подала иск против Банка Англии по поводу неких предполагаемых нарушений – дело было громким, но здесь о нем достаточно сказать лишь, что многие адвокаты на нем весьма неплохо заработали. Кое-что перепало и Фрэнку Грейстоку; впрочем, выгода его была куда значительнее, нежели просто деньги. Юристы полагали, что именно благодаря ему Банк Англии был избавлен от необходимости полностью перестраивать свои хранилища золотых слитков; таким образом, Фрэнк Грейсток составил себе имя в профессиональных кругах. Спустя еще год жители Бобсборо сбивались с ног, ища кандидата в парламент от консервативной партии, молодого и способного, и на эту роль пригласили молодого адвоката. Шансов на успех было не много, и его отец, окружной викарий, выступал против, но Фрэнк был польщен и считал, что само участие в избирательной кампании пойдет на пользу его репутации, и мать была с ним согласна. Итак, он выставил свою кандидатуру, и к тому моменту, как ему велели прекратить визиты в Фоун-корт, уже год был депутатом парламента.

«Разумеется, это отнимает время от работы, но одновременно и доставляет новые дела. Если адвокат заседает в парламенте и при этом показывает, что готов заниматься юриспруденцией, у него всегда будет столько клиентов, сколько он сможет взять», – говорил Фрэнк, объясняя свое положение отцу; с этим взглядом на вещи, впрочем, можно поспорить.

Миссис Грейсток, однако, была в восторге от успехов сына, как и ее дочери. Женщинам нравится думать, что молодые люди, которые им близки, чего-то достигают в жизни, – так они сами могут купаться в лучах отраженной славы. Им было приятно говорить о Фрэнке как о депутате от Бобсборо. Брат не всегда порадуется вашему успеху, но сестры обычно не остаются равнодушны. Теперь Фрэнку оставалось лишь жениться на богатой наследнице, и он сможет добиться в жизни чего пожелает. В том, что он однажды будет восседать на мешке с шерстью в палате лордов, как полагается лорд-канцлеру, любящая мать уже почти не сомневалась, но чтобы сидеть там с удобством, Фрэнк по крайней мере не должен был вступать в брак с девушкой бедной. Именно поэтому в доме окружного викария и опасались Люси Моррис.

– Ничего нет отвратительнее того, что вы называете «жениться на деньгах», – сказал Фрэнк своей второй сестре Маргарет.

– Влюбиться в девушку с деньгами не сложнее, чем в ту, у которой ничего нет, – возразила Маргарет.

– Отнюдь: девушки с деньгами редки, а без денег их полно. Впрочем, ты едва ли способна понять силу этого довода.

Маргарет была уязвлена и отошла.

– Я считаю, Фрэнк, что леди Фоун права, – заметила мать.

– А я считаю, что неправа совершенно. Если бы для ее подозрений имелись основания, то вмешательство ничего бы не изменило. Думаете, я позволю леди Фоун указывать мне, как выбирать жену?

– Дело в привычке, мой милый. Не стоит слишком привыкать к обществу Люси. Ты знаешь, как я ее люблю, как все мы ее здесь любим. Но, милый Фрэнк, разве с твоей стороны было бы разумно на ней жениться?

– Разумно или нет – не знаю, – немного помедлив, ответил Фрэнк Грейсток. – Но вот что я думаю: имей я достаточно смелости, чтобы довериться судьбе и жениться сейчас, и сумей я убедить Люси принять мое предложение, то было бы решением воистину достойным. Сомневаюсь, впрочем, что смелости у меня хватит.

Мать была очень встревожена такими словами.

Здесь читатель, возможно, решит, что Фрэнк Грейсток был влюблен в Люси – как она в него. Это не совсем верно. Влюбленность – как некий абсолютный, признанный, осознанный факт – куда более свойственна женщинам, нежели мужчинам. Общепринятое мнение не таково, но потому лишь, что говорить о любви считается делом мужчины, в то время как женщина должна скрывать свои чувства. Считается, будто девица бережет сердце от любви до тех пор, пока не уверится, что эта любовь станет ей радостью и утешением, но такие представления, хоть и полезны для воспитания нравов, не вполне отвечают действительности. Женский ум куда более, чем мужской, склонен в таких делах к глубоким раздумьям и недвусмысленным выводам. У сильного пола все часто решает случай: мужчина делает или не делает предложение, ничего не намечая заранее, просто потому, что женщине случилось быть рядом. Фрэнк Грейсток высмеивал саму мысль о вмешательстве леди Фоун в материи столь возвышенные, как его собственные чувства, но тем не менее, несомненно, признался бы в любви Люси Моррис, начни его привечать в Фоун-корте. Его не приветили – напротив, отказали от дома, – и оттого он не принял никакого решения касательно Люси и не был до конца уверен, точно ли в ней нуждается. Люси Моррис, однако, понимала все.

Кроме того, мужчины подобных вещей часто не анализируют и не пытаются ясно определить, какие именно чувства испытывают или что эти чувства означают. Мы нередко слышим, что тот или иной мужчина поступил дурно по отношению к некой девице, в то время как в действительности его поведение объясняется одним только недомыслием. Он находит общество девицы приятным и радуется ему, не задаваясь лишними вопросами. В его голове складывается смутное представление, будто мир ошибается, полагая, что подобная дружба невозможна без брака или стремления к браку. Это просто дружба. Впрочем, если девица сообщит ему, что собирается замуж за другого, он тут же начнет мучиться ревностью и почувствует себя несправедливо обиженным! Ему самому наличие такой подруги, которую он не может или не хочет взять в жены, ничуть не в тягость; для него это чистое наслаждение, источник приятного волнения, маленький секрет, о котором он никому не говорит, предмет гордости и внутреннего ликования. Мысль о ней дарует ему счастье в момент утреннего пробуждения и утешает в мелких невзгодах, развеивает скуку повседневности и служит маленьким зеленым оазисом в пустыне будней. Для девицы это погибель, но мужчина об том не ведает. Фрэнк Грейсток действительно был уверен, что не может жениться на Люси Моррис: то был бы прыжок наобум в пучину, – и одновременно находил леди Фоун злобной старухой, ведь та намекнула ему, что от посещений Фоун-корта следует пока воздержаться.

– Полагаю, вы меня понимаете, мистер Грейсток. Когда – или, лучше сказать, если – мисс Моррис найдет себе другой дом, я буду рада вас видеть, – добавила она, желая проявить любезность.

«Кой черт понесет меня в Фоун-Корт, если там не будет Люси!» – подумал Фрэнк. Любезность леди Фоун пропала втуне.

Как мы говорили, Фрэнку Грейстоку было тогда тридцать. Не записной красавец, он был весьма хорош собой: худощавый, среднего роста, с проницательными серыми глазами и гладко выбритым за исключением небольших бакенбард лицом, с густыми темными жестковатыми волосами, уже тронутыми сединой, – словом, полная противоположность своему покойному другу сэру Флориану Юстасу. Сообразительный и находчивый, он крепко стоял на ногах и не отличался излишней щепетильностью в житейских вопросах. Он стремился выполнять свой долг, но еще больше желал, чтобы и ему воздавали по заслугам. Фрэнк твердо намеревался достичь в этой жизни успеха и верил, что именно успех является ключом к счастью. Ремесло, которое он выбрал, идеально ему подходило. Его отец, имея в виду свою дружбу с епископом и те блага, которые время от времени перепадали по церковной линии, сперва прочил сына в священники, но Фрэнк слишком хорошо знал себя и свою натуру, чтобы последовать отцовскому совету. Он выбрал ремесло адвоката, и теперь, в тридцать лет, уже был депутатом парламента.

Ему предложили выставить свою кандидатуру в Бобсборо от консервативной партии, и именно в этом качестве он и был избран. Те, кто пригласил его, вероятно, мало знали о том, каких политических взглядов он придерживается – и придерживается ли вовсе. Отец Фрэнка был убежденным тори старой школы, считавшим, будто мир катится к закату, что отнюдь не мешало ему наслаждаться жизнью. Он принадлежал к давно известному типу досужих политиков, которых можно встретить повсюду. Люди это, как правило, милейшие: одобряют все, что делает их партия, хотя на деле не слишком верят в предпринимаемые ею меры. Будучи приперты к стене, они почти готовы признать, что их так называемые убеждения – лишь предрассудки; отказаться от них, однако, не готовы ни под каким видом. Стоит им собраться вдвоем или втроем, и они, связанные узами своего дружества, образуют своего рода тайное общество наподобие масонского. Между собой они соглашаются: все, что ни делается, дурно, – несмотря даже на то, что делает это их собственная партия. Дурно было свергать Карла I, дурно терпеть Кромвеля, дурно изгонять короля Иакова, дурно соглашаться на Вильгельма. Дурен дом Ганноверов. Скверно любое вмешательство в королевские полномочия. Ужасна избирательная реформа, и никуда не годится захват епископских владений. Эмансипация католиков[4] – худшее зло. Отмена хлебных законов, церковных податей и присяг – все это нехорошо. Вмешательство в дела университетов наносит огромный вред. Политика в отношении Ирландской церкви – порождение самого дьявола. Школьная реформа губит английское образование. Законы об образовании в целом, а с ними и земельные законы в Ирландии, не заслуживают доброго слова. Словом, дурен каждый новый шаг. И тем не менее, старая добрая Англия для этих людей – лучшая страна на свете, и даже прискорбные перемены ничуть ее не портят. Консерваторы подобного толка готовы ворчать по поводу любого блага, которое им преподносят, и одновременно наслаждаться его наличием. Они знают свои привилегии и в определенном смысле осознают свое положение: это позиция красивая и не лишенная приятности. Всегда быть правыми – и всегда проигрывать; ежечасно быть на волосок от гибели, терпеть гонения от необузданного республиканства и демагогии, но никогда ничего не терять, даже уважения в обществе, – кому такое не понравится? Огромное, живое, постоянно растущее недовольство, не причиняющее своему обладателю никакого ощутимого вреда, – самое счастливое состояние, в котором может пребывать человек. Таких людей в Англии много, и они – соль земли. Кто сказал, что все консерваторы глупы, тот просто их не знает. Да, глупые консерваторы, безусловно, существуют, как и глупые радикалы, но образованный, начитанный консерватор, уверенный в том, что все хорошее постепенно уничтожается по воле народа, обыкновенно представляет собой приятнейшую компанию. Он подобен буддисту, чьи религиозные воззрения загадочны и совершенно непонятны окружающим. Верит ли он в своего таинственного бога, со стороны понять невозможно, но всякому ясно, что человек это почтенный, достойный внимания и совершенно довольный собой. Именно из таких людей и следует набирать консервативных депутатов. Но, увы, привить молодежи старые взгляды непросто – ведь новые теории распространяются так стремительно!

Как бы то ни было, Фрэнк Грейсток, получив предложение баллотироваться от консерваторов в Бобсборо, ни на мгновение не позволил политическим разногласиям помешать собственной карьере. Быть может, адвокаты менее прочих политиков подвержены при выборе партии влиянию личных убеждений. Этим предположением мы ни в коей мере не желаем оскорбить сие ремесло. Допустим, занятой, умный, деятельный человек, который посвящает жизнь труду, со временем обнаруживает, что для пользы дальнейшей карьеры ему надобно подвизаться в политике. Путь к вершинам юриспруденции лежит через политическую борьбу. Как человек широких взглядов, прекрасно знающий, что у любого вопроса есть две стороны и для каждой из них можно отыскать равное количество аргументов, он едва ли заделается фанатичным последователем той или иной партии, напротив: он видит перед собой различные возможности и не слишком заботится о том, какую сторону принять. Для Фрэнка Грейстока выбор был прост, и становиться отступником ему не потребовалось. Конечно, он время от времени критиковал чрезмерно консервативные взгляды отца и упрекал мать и сестер, когда те бранили Гладстона и Джона Брайта, именуя первого Абадонной, а второго – воплощенной Мерзостью Запустения[5]. Тем не менее ему не трудно было счесть себя консерватором, чтобы без колебаний занять место в палате общин.

В течение первых четырех месяцев своего первого парламентского сезона он не выступал с речами, но постарался стать сколько возможно полезным: вошел в состав пары комитетов, хотя мог отказаться от этого, будучи адвокатом, и приложил все усилия к тому, чтобы изучить парламентские обыкновения. Он успел понять, однако, что время, которое он посвящает парламенту, приходится отнимать от адвокатской практики. Деньги были ему нужны отчаянно. И тут явилась новая идея.

Фрэнк Грейсток был на короткой ноге с Джоном Юстасом – как прежде с его покойным братом, сэром Флорианом.

– Скажу вам, Грейсток, чего желал бы для вас, – проговорил как-то Джон Юстас, также депутат парламента, когда они оба наслаждались праздностью в кулуарах палаты общин.

– Готов на все, что вас порадует, мой друг.

– Право, это сущий пустяк. Женитесь на своей кузине, вдове моего брата.

– Черт возьми, хотел бы я иметь такой шанс!

– Не вижу причин, почему нет. Она непременно выйдет замуж снова – как и следует в ее возрасте. Ей еще двадцати трех не исполнилось. Вам мы могли бы доверять – с ребенком и всем прочим. Сейчас она доставляет нам немало беспокойства.

– Но, дорогой мой друг…

– Я знаю, что вы ей нравитесь. Вы ужинали у нее в прошлое воскресенье.

– Как и Фоун. Лорд Фоун – вот кто на ней женится. Сами увидите. Он был с ней очень любезен за ужином и даже заинтересовал ее этим своим индийским правителем.

– Ей никогда не стать леди Фоун, – ответил Джон Юстас. – И, говоря по правде, я не хотел бы иметь с ним дело. Это будет хлопотно, а я не могу полностью умыть руки и отступиться. У нее почти пять тысяч фунтов годового дохода пожизненно – и, полагаю, сама она не так уж дурна.

– Не так уж дурна! Пожалуй, я не видел женщины красивее, – заметил Грейсток.

– Да, но я говорил о поступках. Она странно себя аттестует, и наш поверенный Кампердаун намерен задать ей взбучку. Вся загвоздка в том, что она не понимает, как себя следует вести, а как нет. Вы могли бы растолковать ей.

– Ни в коем случае не желал бы ввязываться в спор с Кампердауном, – рассмеялся Фрэнк.

– Вы вдвоем уладили бы все за пять минут, и у меня бы гора с плеч свалилась.

– Фоун – вот на кого вам следует ставить. Помяните мое слово, – сказал Грейсток, направляясь обратно в зал заседаний.

* * *

Драматурги обладают одной завидной привилегией: в начале каждой пьесы им дозволено помещать список персонажей, а в прошлом они даже сообщали нам, кто в кого влюблен и кто с кем связан родством. В таком повествовании, как наше, подобное начало было бы чересчур необычным, поэтому бедный автор вынужден был потратить целых четыре главы, чтобы представить читателю своих героев. Он сожалеет о столь длительном вступлении и намерен теперь перейти непосредственно к действию.

Глава 5

Ожерелье Юстасов

Итак, Джон Юстас, деверь леди Юстас, сообщил своему другу Фрэнку Грейстоку, кузену означенной леди, что семейный поверенный мистер Кампердаун собирается «задать ей взбучку». Сделав поправку на чрезмерную выразительность этого присловья, осмелимся утверждать, что Джон Юстас был прав. Мистер Кампердаун, не желая отступаться от возвращения фамильных драгоценностей, действительно был настроен весьма решительно. Возрастом около шестидесяти лет, почтенный юрист состоял поверенным еще у отца сэра Флориана, а его отец – у деда покойного баронета. Связи мистера Кампердауна с семьей и имуществом Юстасов были таковы, что позволяли ему вести себя с членами семьи сколь угодно вольно. Поэтому, когда Джон Юстас, говоря о бриллиантах, указал, что у наследника за долгие годы до его совершеннолетия накопится достаточно средств на покупку новых камней, и предложил ради общего спокойствия смириться с потерей, мистер Кампердаун резко возразил:

– Да будь я проклят, если это стерплю!

– Я, право же, не вижу, что вы можете предпринять, – сказал Джон Юстас.

– Если понадобится, подам иск в Канцлерский суд, – заявил старый адвокат. – Боже правый! Неужто вы, будучи попечителем, дозволите этакий грабеж? Бриллианты эти – все равно что пятьсот фунтов годового дохода навечно. И что же – они должны достаться ей только потому, что такова ее прихоть?

– Полагаю, Флориан мог их подарить. Во всяком случае, продать их он имел право.

– Я вовсе не уверен, – ответил мистер Кампердаун. – В деле нужно разобраться, но, полагаю, ожерелье это является фамильной реликвией. Как бы то ни было, имущество столь ценное не может быть передано без документов, удостоверяющих передачу. В жизни не видел такой очевидной и беззастенчивой кражи! У девицы не было ни гроша за душой, а теперь имение в Айршире у нее в пожизненном владении, и она рассказывает всем, будто это ее собственность, которую она может продать хоть завтра! Нет, Джон… – Мистер Кампердаун звал так мистера Юстаса, когда тот был еще мальчиком, и до сих пор не отказался от старых привычек. – Нет, мы не можем этого допустить. Представьте себе – она уже обращалась ко мне, объявив, что ей нужно дополнительное содержание на ребенка! На младенца, которому нет и двух лет от роду!

Мистер Кампердаун был с самого начала настроен против брака сэра Флориана и навлек на себя его гнев, выразив свое мнение. Старый юрист пытался объяснить, что, раз невеста не принесла в семью денег, она не заслуживает и столь щедрой вдовьей части, какую вознамерился отписать ей сэр Флориан. Но тот стоял на своем – и в вопросах брачного договора, и в вопросах завещания. Неприятная правда о бриллиантах открылась мистеру Кампердауну лишь после смерти клиента: ювелиры, у которых драгоценности хранились после смерти прежней леди Юстас, сообщили ему, как только молодая вдова вернулась из Неаполя, что сэр Флориан забрал украшения – не все, но наиболее ценные из них, – после свадебного путешествия по Шотландии. Ювелиры помнили совершенно точно, когда именно это случилось.

Мистер Кампердаун начал с того, что отправил леди Юстас весьма учтивую и даже любезную записку, в которой предложил, чтобы фамильные драгоценности хранились в одном месте, «в интересах всех сторон». Лиззи, читая это послание, улыбнулась и подумала, что не видит, как подобная мера послужила бы ее собственным интересам. Мистеру Кампердауну она ничего не ответила.

Через несколько месяцев, уже после рождения наследника, когда леди Юстас случилось быть в Лондоне проездом из Бобсборо в Портрей, между ней и мистером Кампердауном была устроена встреча, от которой Лиззи, впрочем, всеми средствами пыталась уклониться. Напрасно: ей намекнули, что, если не явится, то не сможет получать доход с имения. Господа Моубрей и Мопус, ее поверенные, советовали ей подчиниться.

– Муж подарил мне ожерелье, а теперь они требуют его вернуть! – пожаловалась Лиззи мистеру Мопусу.

– Ни в коем случае не отдавайте, – велел тот. – Если нужно, направьте мистера Кампердауна к нам, и мы сами ему ответим.

Встреча состоялась. Во время нее мистер Кампердаун разъяснил неоднократно и недвусмысленно, что доход от имения Портрей принадлежит леди Юстас пожизненно, но и только, а после ее смерти оно перейдет к наследнику вместе с остальным имуществом Юстасов. Все это было сказано Лиззи в присутствии Джона Юстаса; она не ответила ничего.

– Вы понимаете условия завещания, леди Юстас? – спросил мистер Кампердаун.

– Вполне, – проговорила она.

Затем, уже в самом конце беседы, старый адвокат завел речь о бриллиантах. Сперва леди Юстас молчала.

– Их следовало бы вернуть Гарнеттам, ювелирам, – сказал мистер Кампердаун.

– Полагаю, ничего такого, что нужно вернуть, у меня не осталось, – ответствовала Лиззи и откланялась прежде, чем мистер Кампердаун успел собраться с силами для новой атаки.

– Мне будет легче сладить с ней в переписке, чем лицом к лицу, – заметил он Джону Юстасу.

Юристы вроде мистера Кампердауна действуют неторопливо, и потому прошло три или четыре месяца, прежде чем он написал леди Юстас новое письмо, по-прежнему учтивое: в его-де обязанности входит следить, чтобы имущество семьи Юстасов передавалось в надлежащие руки, а известное им обоим бриллиантовое ожерелье является фамильной реликвией и как таковое, без сомнения, должно достаться наследнику титула. Поскольку столь ценное имущество весьма подвержено рискам, не будет ли леди Юстас так любезна поместить ожерелье на хранение к господам Гарнеттам, ювелирам? Это письмо также осталось без ответа, как и следующее, в котором мистер Кампердаун напоминал о предыдущем. К тому моменту как Джон Юстас сказал Грейстоку, что Кампердаун намерен «задать взбучку» леди Юстас, юридическая контора направила ей новое послание – на которое, впрочем, ответа также не поступило.

Линкольнс-Инн, Нью-сквер, 62

5 мая 186… года

Мадам!

Наш долг как поверенных, обеспечивающих надзор за имуществом вашего покойного супруга сэра Флориана Юстаса и действующих в интересах вашего сына и наследника, требует, чтобы мы обратились к вам с просьбой о возвращении ценного бриллиантового ожерелья, которое, как мы полагаем, ныне находится в ваших руках. Наш старший партнер, мистер Кампердаун, неоднократно писал вам по этому поводу, но ответа не получил. Если бы произошла ошибка и ожерелья у вас не оказалось, вы, несомненно, уже сообщили бы нам. Украшения были изъяты сэром Флорианом у ювелирной компании Гарнеттов вскоре после свадьбы и, очевидно, переданы вам на хранение. Эти драгоценности являются неотчуждаемой фамильной собственностью, и ваше положение как вдовы покойного баронета не дает вам права ими распоряжаться; кроме того, их ценность столь велика, что их невозможно законно передать без надлежащих документов, как если бы речь шла о малозначительном предмете обихода или украшении. Стоимость драгоценностей превышает десять тысяч фунтов.