«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».

Не низко.

Сначала далёкий гул.

Потом он стал расти.

Люди подняли головы.

Кто-то перекрестился.

Кто-то выругался.

Первая бомба упала в другой части форта.

Земля качнулась.

Из прохода вышел воздух, наполненный пылью.

Вторая легла ближе.

Потолок застонал.

— По местам! — крикнул кто-то.

Не требовалось.

Каждый уже находился там, где мог пережить следующий удар.

Бомбардировщики заходили снова.

Бомбы падали по одной и сериями.

Пятисоткилограммовая бомба не взрывается как снаряд.

Она сначала входит в землю или кладку.

А потом место перестаёт существовать.

Стены поднимались.

Казематы сжимались.

Воздух бил по лёгким изнутри.

После одного взрыва я несколько секунд не видел.

Только белый свет.

Потом вернулся дым.

Голубев лежал рядом.

Живой.

— Цел?

Он пошевелил рукой.

— Не слышу.

— Пройдёт.

Я сам не слышал собственного голоса.

Только чувствовал вибрацию в горле.

Самолёты ушли.

На минуту.

В форту кричали.

Горело.

Обрушился один из проходов.

Люди пытались вытаскивать затрупанных.

Я помогал двигать балку.

Она не поддавалась.

Под ней находился человек.

Видна только рука.

Пальцы двигались.

— Ещё! — крикнул Голубев.

Мы подняли на несколько сантиметров.

Рука выскользнула.

Человека вытащили.

Без сознания.

Жив.

Пока.

Потом гул вернулся.

На этот раз один самолёт.

Тяжёлый.

Он шёл ровно.

Медленно.

Будто не боялся.

Кто-то сказал:

— Большая…

Я не видел бомбу сразу.

Только самолёт, уходящий после сброса.

Потом в небе появилась тёмная точка.

Она росла.

Падала почти вертикально.

Времени бежать не было.

Да и некуда.

— На пол! — крикнул я.

Голубев лёг рядом.

Прижал винтовку Лаптева к груди.

Я упал у стены с надписью.

Ладонь легла на карман.

Письмо.

Фотография.

Стропа.

Два человека, которых я не удержал.

Рыжий сказал:

— Не отпускай.

Лаптев спросил:

— Обещаете?

Я обещал.

Бомба ударила.

Сначала исчез свет.

Потом исчез звук.

Потом исчез вес.

Каменный форт поднялся целиком.

Мне показалось, что стена отходит назад, а я остаюсь на месте.

Кирпичи висели в воздухе.

Пыль не падала.

Голубев находился рядом и одновременно далеко.

Его губы шевелились.

Наверное, звал мать.

Или Лаптева.

Я не слышал.

Удар пришёл не снаружи.

Изнутри тела.

Лопнуло что-то в груди.

Мир перевернулся.

На меня упала стена.

Боли сначала не было.

Только тяжесть.

И темнота.

Я попытался вдохнуть.

Не получилось.

Попытался пошевелить рукой.

Пальцы нашли письмо в кармане.

Целое.

Смешно.

Человек сломан.

Бумага цела.

Где-то далеко ещё стреляли.

Или это память.

Омаха.

Танковый мотор.

Самолёт.

Берлин.

Места, которых я ещё не видел.

Смерти, которые ещё не принадлежали мне.

Перед глазами возник Воронцов.

Он снова протягивал руку.

Между нами не было пяти метров.

Теперь не было ничего.

Я подумал, что должен отправить письмо.

Потом — что не успел найти Оркестр.

Потом — что у стены остался доклад.

Последняя мысль оказалась о воде.

О ручье под ивой.

Чистой.

Холодной.

С песчаным дном и маленьким чёрным жуком, который остановился возле моего пальца и спокойно продолжил путь.

Хотелось пить.

Я открыл рот.

Вместо воздуха пришла темнота.

Брестская крепость осталась позади.

Война — нет.

Глава 4. Девять имён

I. В воздухе

6 июня 1944 года, около 02:27

Нормандия, воздушное пространство над зоной высадки

Рота E, 2-й батальон, 508-й парашютно-пехотный полк, 82-я воздушно-десантная дивизия

Первый лейтенант Роберт П. Матиас — командир взвода

В этот раз я пришёл в себя стоя.

Пол под ногами дрожал так, будто самолёт летел не по воздуху, а мчался по булыжной дороге. Над головой тускло горели красные лампы. Металлическая обшивка ходила мелкой дрожью. Стропы хлопали по каскам, карабины звенели о пряжки, у кого-то между ботинками перекатывалась пустая кружка.

Пахло авиационным бензином, потом, кожей, оружейным маслом и кислой рвотой.

Этот запах я уже знал.

Им пахнут люди, запертые в металлическом ящике и прекрасно понимающие, что через несколько минут им придётся выпрыгнуть из него в темноту.

Но в прошлый раз металлический ящик рухнул на меня сверху.

Теперь он нёс меня по воздуху.

Я стоял у открытой двери C-47.

За спиной теснились американские парашютисты.

Я понял это не по форме, не по американским флажкам на рукавах и не по тяжёлому снаряжению. Я понял по словам, которые люди выкрикивали друг другу сквозь рёв моторов.

Английский язык ударил в сознание готовым смыслом.

Не переводом.

Не набором чужих звуков.

Я знал каждое слово так, будто вырос с ним. Различал акценты. Понимал шутку сержанта у борта, хотя не успел услышать её начала. Знал, что рыжеватого парня с веснушками зовут Гарри. Что радист Тёрнер боится высоты, но никому не признается. Что высокий солдат справа женился за две недели до отправки в Англию и хранит фотографию жены под внутренней подкладкой каски.

Эти знания принадлежали не мне.

Они уже жили в голове человека, чьими глазами я смотрел.

Роберт.

Роберт П. Матиас.

Первый лейтенант.

Командир взвода.

Имя всплыло сразу, но не стало моим.

Меня звали Александр Бессонов.

Старший лейтенант.

Позывной Росомаха.

Аргунское ущелье.

Брестская крепость.

Лаптев.

Кирпичная стена.

Двадцать девятое июня сорок первого.

Смерть.

Всё было на месте.

Только теперь за моей спиной ждали команды люди, которые называли меня лейтенантом Матиасом.

Самолёт резко провалился.

Парашютисты качнулись, удерживаясь за натянутый вдоль борта трос. Чья-то каска сорвалась и покатилась между ботинками. Никто не нагнулся за ней.

Красная лампа мигнула.

В открытой двери стоял выпускающий. За его плечом была ночь — чёрная, холодная, разорванная вспышками зенитных снарядов.

Внизу угадывалась земля.

Не сама земля — огни, которые её обозначали.

Трассирующие пули поднимались навстречу самолётам медленными красными нитями. Изнутри они казались почти ленивыми. Почти красивыми.

Война часто выглядит красиво с безопасного расстояния.

Безопасное расстояние закончилось через секунду.

По обшивке ударило.

Сначала снизу — тяжёлое металлическое «бум», от которого C-47 вздрогнул всем корпусом. Потом по правому борту пробежала быстрая дробь, словно огромный палец провёл по ряду металлических дверей.

Пули вошли в алюминий почти без сопротивления.

Одна пробила борт возле красной лампы.

Вторая ударила человека за моей спиной.

Я не успел повернуться.

По корпусу прошла новая очередь.

В грудь толкнуло тяжело и тупо.

Не одна боль.

Сразу несколько.

Воздух вышел сам.

Под курткой стало горячо.

Мир на мгновение побелел.

Звук исчез.

Не наступила тишина. В ушах остался тонкий ровный писк — такой чистый, будто игла скользнула по самому краю сознания.

Люди открывали рты.

Самолёт трясло.

Выпускающий что-то кричал.

Я видел всё это, но ничего не слышал.

Между двумя ударами сердца пропало несколько секунд.

Когда сознание вернулось, тело Матиаса всё ещё стояло у двери.

Ноги не знали, что человек уже умирает.

Красная лампа погасла.

Загорелась зелёная.

Выпускающий открыл рот.

Команды я не услышал.

Но тело знало.

За мной ждали люди.

Пока офицер не прыгнет, остальные останутся внутри.

Самолёт снова тряхнуло. Где-то впереди вспыхнул другой транспортник. Пламя расползлось по крылу. Из тёмного фюзеляжа посыпались фигурки. У некоторых раскрылись парашюты.

У других — нет.

Я шагнул к двери.

Ветер ударил в лицо.

Холодный воздух ворвался в пробитую грудь и не нашёл там места.

На мгновение я увидел крыло с белыми полосами вторжения, тёмные поля, живые изгороди, горящую ферму и десятки парашютов, медленно опускавшихся под зенитным огнём.

Потом пола под ногами не стало.

Падение оказалось почти спокойным.

C-47 сразу ушёл вверх и в сторону. Статический фал вытянул парашют. Купол раскрылся с ударом, который должен был вырвать плечи.

Тело дёрнулось.

Из груди хлынуло тепло.

Я уже почти не чувствовал боли.

Подо мной была Нормандия.

Поля, разделённые живыми изгородями.

Тёмные дороги.

Вспышки выстрелов.

Медленно падающие парашютисты.

Некоторые висели неподвижно. Другие дёргались под огнём с земли. Один купол загорелся, сложился и потащил человека вниз длинной чёрной полосой.

Кровь наполняла лёгкие.

Каждый вдох становился короче предыдущего.

В памяти Матиаса появилась женщина.

Тёмные волосы.

Светлое платье.

Крыльцо небольшого дома.

Она прикрывала ладонью глаза от солнца и улыбалась человеку, которым я теперь умирал.

Я не успел понять, кем она ему была.

Женой?

Сестрой?

Невестой?

Но чувство оказалось таким сильным, что на несколько секунд стало моим.

Земля приближалась медленно.

Слишком медленно.

Я видел, как подо мной бежит человек. Он тащил за собой парашют, который зацепился за изгородь. Видел ферму с сорванной крышей. Видел немецкую очередь, прошедшую по белому куполу слева.

Вдохнуть больше не получилось.

Воздух вышел изо рта вместе с кровью.

Парашют продолжал нести тело Матиаса к земле.

Я не долетел.

Темнота пришла ещё в воздухе.

И в ту же секунду холодная грязь заполнила мне рот.

II. Батарея

6 июня 1944 года, около 04:30

Батарея Мервиль, Нормандия

9-й парашютный батальон, 3-я парашютная бригада, 6-я воздушно-десантная дивизия

Лейтенант Майкл Даулинг

Я лежал лицом в воде.

Холодная грязь забилась в рот и нос. Левая рука была вытянута вперёд. Пальцы сжимали пистолет-пулемёт «Стен». Правая застряла под телом и почти не чувствовалась.

Над головой щёлкали пули.

Пуля, проходящая рядом на сверхзвуковой скорости, не свистит красиво.

Она щёлкает.

Коротко.

Сухо.

Злобно.

Словно кто-то ломает ветку возле самого уха.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

Потом очередь легла ниже, и вода перед лицом вскипела мелкими фонтанчиками.

Я попытался поднять голову.

Мир качнулся.

В ушах стоял тот же тонкий звон, с которым умер Матиас.

Только теперь к нему добавился низкий гул.

Тело помнило взрыв.

Вспышка под ногами.

Земля, ударившая снизу.

Лицо, вошедшее в холодную воду.

Между падением и моим пробуждением отсутствовало несколько секунд.

Я перекатился за низкую насыпь.

Тело сделало это раньше, чем я успел решить.

Британское тело.

Лёгкое.

Жилистое.

Майкл Даулинг.

Лейтенант.

Командир одной из штурмовых групп.

Название подразделения, имена людей и план батареи возникали кусками. Не как воспоминание, а как вспышки света в тёмном помещении.

Даулинг знал, где находится первый каземат.

Знал, где должны были лечь проходы в проволоке.

Знал, что батальон разнесло по всей Нормандии.

Знал, что вместо сотен людей на сборной точке оказалось немногим больше сотни.

Что почти всё тяжёлое оружие, инженерное имущество, миноискатели и большая часть взрывчатки исчезли вместе с контейнерами и планёрами.

И всё равно атака началась.

Потому что батарея должна была быть уничтожена до рассвета.

Военные планы редко отменяются только потому, что для их выполнения больше не осталось людей.

Впереди темнела проволока.

За ней — земляной вал.

Ещё дальше — бетонные казематы, из которых били пулемёты.

Ночь была не чёрной. Она была серой от дыма, вспышек и мокрого предрассветного неба. Осветительные ракеты висели над батареей, медленно опускаясь на маленьких парашютах. Их белый свет превращал людей в плоские движущиеся тени.

Одна тень поднялась возле проволоки.

Сделала два шага.

Исчезла во вспышке.

Противопехотная мина хлопнула низко и тяжело. В воздух полетели земля, куски ткани и каска. Она упала рядом со мной вверх дном.

Внутри собиралась дождевая вода.

Я пополз дальше.

Тело Даулинга знало, что впереди его люди.

Они ждали.

Не меня.

Его.

Но войне было безразлично, кто именно отдаст приказ.

«Стен» дёрнулся в руках. Очереди получались короткими, резкими. Затвор бил назад. Металл холодил ладонь. Вспышки из ствола на мгновение освещали проволоку и лица.

Кто-то резал заграждение.

Кто-то прижимал колючки сапогом.

Один парашютист лёг на проволоку грудью, удерживая её своим весом, чтобы остальные могли пройти поверх.

Никто не приказал ему это сделать.

Он просто понял раньше других.

Сапог Даулинга зацепился за колючку.

Я рванул ногу.

Ткань разошлась.

Металл вспорол кожу выше щиколотки.

Боль пришла позднее. Сначала появилось только тепло внутри ботинка.

Мы добрались до вала.

Здесь пахло мокрой землёй, кордитом и человеческим потом. Люди прижимались к склону и тяжело дышали. Один десантник снова и снова пытался вставить магазин в «Стен», но промахивался мимо приёмника.

Руки дрожали.

Я забрал у него магазин и вставил сам.

— Дыши, — сказал я.

Он не услышал.

Или услышал, но не понял.

Граната перелетела через вал.

Я увидел её поздно.

Взрыв ударил в грудь мягкой тяжёлой ладонью.

На несколько секунд звук снова исчез.

Мир стал немым.

Только земля продолжала дрожать под телом.

Потом слух вернулся отдельными кусками.

Сначала тонкий звон.

Затем далёкий грохот.

Потом крики.

Самыми последними вернулись выстрелы — словно война на мгновение задумалась, стоит ли продолжать, и решила, что стоит.

Я поднял руку.

Люди двинулись через вал.

Бетонный проход был узким. Стены блестели от влаги. Пахло маслом, порохом и горячей металлической пылью. В замкнутом пространстве каждый выстрел бил по голове.

Немец появился в дверном проёме.

Совсем молодой.

Белое лицо под слишком большой каской.

Он увидел меня.

Глаза расширились.

«Стен» выплюнул очередь.

Пули ударили в грудь. Немец отлетел назад и сел у стены, будто просто устал. Руки продолжали держать оружие.

Тело Даулинга прошло мимо.

Но я задержался внутри себя.

Я уже убивал немцев в Бресте.

Теперь убивал их в Нормандии.

И впервые подумал, что однажды могу открыть глаза в таком же мальчике.

Не против него.

В нём.

Мысль исчезла раньше, чем я успел испугаться.

В глубине каземата что-то взорвалось.

Свет погас.

Кто-то кричал, чтобы не стрелять.

Кто-то стрелял.

Оружие в бетонном коридоре звучало как удары железных дверей.

Один британец полз, подтягивая за собой связку зарядов.

Другой стоял в проходе и нажимал на спуск опустевшего автомата, не понимая, почему тот молчит.

Третий передавал гранаты человеку, у которого уже не было сил их бросать.

Батарея была взята.

Слово звучало аккуратно.

В нём не было мокрых следов ладоней на бетоне.

Не было каски, медленно вращавшейся в луже.

Не было человека, который продолжал звать мать на языке, непонятном тем, кто его убил.

На рассвете мы отошли.

Людей оставалось слишком мало.

Я не знал, сколько времени прошло. Часы Даулинга остановились. Стрелка секундной стрелки дрожала на одном месте.

Потом пришёл приказ вернуться.

Проверить, действительно ли орудия выведены из строя.

Тело Даулинга хромало. Ладонь плохо слушалась. Во рту оставался вкус крови и земли.

Над батареей светлело.

Дым стелился между валами.

Птицы не пели.

Возможно, их не осталось поблизости.

Возможно, они просто были умнее людей.

Я прошёл через разорванную проволоку.

На ней всё ещё лежал парашютист.

Люди уже переступали через него, не глядя.

Первый миномётный разрыв лёг далеко.

Второй — ближе.

Я остановился.

Где-то наверху появился короткий шелест.

Не громкий.

Почти незаметный.

Опытный солдат узнаёт летящую мину не ушами.

Её узнаёт позвоночник.

— Ложись!

Я успел повернуть голову.

Вспышка возникла справа.

Воздух стал твёрдым.

Ударная волна вошла в тело, как дверь, распахнутая ураганом.

Земля поднялась навстречу.

В ушах снова появился тонкий чистый писк.

Только теперь он оборвался сразу.

Я ещё падал лицом в траву, когда почувствовал под ногами качку.

III. Девять имён

6 июня 1944 года, 06:36

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Капитан Тейлор Николас Феллерс — командир роты

LCA поднялся на волне и провалился вниз.

Желудок остался где-то наверху.

В следующее мгновение перед носом катера разорвалась мина.

Вода и осколки ударили по рампе.

Корпус дёрнулся.

Голова человека встретилась со стальным бортом.

Белая вспышка.

Пустота на одно потерянное моргание.

Я открыл глаза, когда зелёная лампа уже горела.

За моей спиной теснились люди роты A.

Люди Феллерса.

Нет.

Теперь — мои.

Чужая память не делала различий.

Она знала каждого.

Кто хорошо стреляет.

Кто плохо плавает.

Кто вчера выиграл в карты.

Кто врёт жене, что служит при штабе и находится далеко от фронта.

Кто боится не смерти, а того, что умрёт первым и остальные это увидят.

Стальные борта закрывали горизонт. Видно было только серое небо и верхушки волн, иногда перелетавшие через борт.

Людей тошнило прямо под ноги.

Рвоту смывало водой, плескавшейся на полу вместе с маслом и песком из мешков.

У рампы стоял британский матрос.

Его пальцы лежали на рычаге.

Снаружи грохотала артиллерия. Корабельные орудия звучали глубоко, почти торжественно. Но ближе к берегу в этот грохот вплетался другой звук.

Немецкие пулемёты.

Не отдельные выстрелы.

Ровный треск, похожий на огромное полотно, которое раздирали без передышки.

По рампе ударила очередь.

Металл задрожал у меня под ладонью.

Внутри катера сразу стало тихо.

Люди перестали кашлять, ругаться и молиться вслух.

Все смотрели мне в спину.

Офицер всегда стоит первым.

Даже если понимает, что первым и умрёт.

Механизм рампы застонал.

Стальная плита начала падать.

Сначала появилась узкая полоса серого моря.

Потом берег.

Далеко впереди лежал мокрый песок, утыканный заграждениями. Чёрные металлические кресты торчали из воды. Между ними качались тела.

Некоторые ещё двигались.

Очередь ударила в катер раньше, чем рампа опустилась полностью.

Человек слева дёрнулся назад.

Второго ударило в грудь.

Он сел прямо на металлический пол, удивлённо посмотрел на кровь и попытался подняться.

Сзади напирали.

Останавливаться было нельзя.

Я шагнул вперёд.

Вода оказалась глубже, чем ожидалось.

Ударила в живот.

Поднялась до груди.

Тяжёлое снаряжение потянуло вниз.

Ботинки скользили по неровному дну.

Вокруг падали люди.

Некоторые не успевали выйти из катера. Пули били по рампе, отскакивали от металла и входили в тела почти без звука.

Попадание в человека тише, чем попадание в сталь.

Я сделал ещё один шаг.

В спину толкнуло.

Потом в бок.

Ноги исчезли.

Не онемели.

Просто перестали существовать для сознания.

Я упал лицом в воду.

Море заполнило рот и нос.

Солёная вода обожгла горло. Снаряжение прижало ко дну.

Через мутную зелень я видел ноги солдат.

Они бежали.

Падали.

Кто-то наступил мне на руку.

На поверхности бушевал бой, но под водой всё стало глухим и далёким. Пули входили сверху короткими белыми штрихами. Песок вздрагивал от попаданий.

Тело Феллерса боролось.

Руки пытались оттолкнуться от дна.

Лёгкие требовали воздуха.

Я уже знал, что произойдёт, если вдохнуть.

Не вдохнуть не получилось.

Море вошло внутрь.

Последнее, что я увидел, — молодой солдат с разбитым подбородком. Он выбрался из катера вслед за мной, потерял равновесие и исчез под волной.

Я потянулся к нему.

Рука не дошла.

Воздух вышел пузырями.

И я снова оказался у открытой рампы.

6 июня 1944 года, 06:36

Несколько секунд спустя

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Бенджамин Ривс Кэрфотт

Что-то ударило в каску.

Металл звякнул.

Голова дёрнулась назад.

Перед глазами вспыхнул белый круг.

Я моргнул.

И снова дышал.

Это оказалось страшнее смерти.

Грудь капитана Феллерса ещё разрывала вода. Я всё ещё чувствовал тяжесть снаряжения, тянущего его ко дну.

Но новые лёгкие были полны воздуха.

Я стоял двумя шагами позади и видел, как человек, которым я был секунду назад, исчезает под водой.

Память Кэрфотта знала его иначе.

Капитан.

Командир.

Человек, который говорил слишком тихо на совещаниях и всегда лично проверял списки перед маршем.

Человек, обещавший привести роту домой.

Я знал, как он умер.

И знал, кем он был для Кэрфотта.

Рампа была открыта.

Люди толкались сзади.

Те, кто останавливался, мешали остальным выйти и превращались в мишени.

Я прыгнул.

Вода ударила в грудь.

Каску сорвало.

Голова осталась цела.

Впереди под волной мелькнула рука.

Молодой солдат с разбитым подбородком.

Тот самый, которого я видел глазами Феллерса.

Он захлёбывался, пытаясь освободить ремень ранца.

Я схватил его за лямку.

Дёрнул вверх.

Ремень не поддался.

Вторая волна накрыла нас обоих.

На мгновение всё исчезло.

Я держал его вслепую.

Пальцы нашли пряжку.

Тело Кэрфотта знало, как она открывается.

Ранец ушёл на дно.

Солдат вынырнул, кашляя и хватая воздух.

— Вперёд! — крикнул я.

Он смотрел на меня, не понимая.

Я ударил его ладонью по плечу и показал на берег.

Он двинулся.

Я пошёл следом.

Слева лежал Феллерс.

Волна приподняла его плечо и снова бросила на дно.

Я видел собственную смерть.

Немецкая очередь прошла по воде слева направо. Фонтанчики приближались.

Я понял траекторию.

Уйти не успел.

Первая пуля ударила в бедро.

Нога подломилась.

Вторая вошла под рёбра.

Третье попадание я не почувствовал.

Только воздух внезапно перестал слушаться.

Я согнулся.

Вода вокруг стала тёмной, но цвет сразу исчез в волне.

Кэрфотт упал рядом с капитаном.

Рука коснулась его рукава.

На секунду два тела лежали рядом.

Предыдущее.

И нынешнее.

Потом мир дёрнулся.

В горле уже была чужая кровь.

6 июня 1944 года, около 06:40

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота A, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Клайд Х. Тидрик

Я пришёл в себя на одном колене.

Левая рука прижимала шею.

Между пальцами толчками выходила кровь.

В ушах стоял звон.

Я попытался вдохнуть.

Воздух прошёл не только через рот.

Из раны в горле донёсся влажный свист.

Тело знало: говорить нельзя.

Офицер всё равно должен был отдать приказ.

Передо мной лежал пляж.

Не берег.

Место, где море выбрасывало людей на сушу, а пулемёты отправляли их обратно.

Феллерс оставался в воде.

Кэрфотта переворачивал прибой.

Я знал этих людей.

Был ими.

Умирал ими.

И не имел времени остановиться рядом.

У заграждений лежали ножницы для проволоки.