«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».

Федотов толкнул снизу.

Тело сдвинулось на несколько сантиметров и снова застряло.

— Нога!

Левая нога радиста оказалась зажата между сиденьем и бортом. Федотов наклонился ещё ниже. Его спина закрыла мне обзор.

Танк снова содрогнулся.

Где-то рядом разорвался снаряд.

Внутри посыпалась окалина.

Федотов выругался.

— Давай! Поднимай его!

Я потянул.

Шаров закричал.

Крик был слабым, почти детским.

Из его рта выступила кровь.

Я остановился.

— Не стой! — рявкнул Федотов. — Командир, тяни!

Он был прав.

Осторожность здесь убивала быстрее боли.

Я снова потянул.

Шаров прошёл между казёнником и бортом. Его голова ударилась о металл. Я прикрыл её ладонью, но локоть зацепился за механизм поворота башни.

Всё мешало.

Сиденья.

Прицел.

Орудие.

Люди.

Собственные руки.

Танк не был помещением. Он был сложным металлическим капканом, который позволял четырём людям воевать только до тех пор, пока каждый находился на своём месте.

Стоило одному упасть — все проходы исчезали.

Федотов поднялся из нижней части корпуса, толкая Шарова плечом. Я тянул сверху, медленно разворачивая раненого к люку.

За спиной трещало пламя.

Пахнуло горелой изоляцией.

Внизу появился слабый оранжевый свет.

Огонь ещё не дошёл до боеприпасов.

Пока.

Я просунул голову в люк.

Снаружи был снег.

Белое поле.

Чёрные фигуры.

Дым.

На дороге горел немецкий танк. Ещё один стоял, развернув башню в нашу сторону. Дальше двигались машины, но я не успел их сосчитать.

Над самой башней просвистело.

В нескольких метрах от танка в снег ударил снаряд. Белая земля поднялась столбом. Осколки застучали по корпусу.

— Помогите! — крикнул я.

Двое красноармейцев, лежавших за невысоким снежным валом, повернули головы.

Один показал на танк и что-то прокричал.

Я не слышал.

Писк в ушах продолжался.

Они подбежали пригнувшись.

Федотов подал Шарова снизу.

Я вытянул его плечи наружу. Красноармейцы ухватили за ворот и руки.

Радист застонал.

Тело его выгнулось.

— Не за живот! За плечи! — закричал я.

Они потянули.

Шаров выскользнул из люка.

Его сапог зацепился за край. На мгновение тело повисло. Федотов толкнул снизу, и раненый свалился на броню.

Один из бойцов спрыгнул на снег и принял его.

Второй помог стащить.

Я обернулся к Федотову.

— Бедный!

Он не ответил.

Уже лез обратно вниз.

Мы думали одинаково.

Или память Лавриненко думала за нас обоих.

Я спустился вслед.

Дым стал гуще.

Огонь горел где-то справа, возле пробитого борта. Пока он был небольшим, но воздух внутри нагревался быстро. Краска на металле вздувалась пузырями. Проводка потрескивала.

Бедный сидел перед рычагами.

Руки лежали на них так, будто он всё ещё вёл танк.

Я коснулся шеи.

Ничего.

Память Лавриненко уже знала это.

Но руки всё равно искали пульс.

— Миша!

Имя вырвалось само.

Я не знал этого человека.

Лавриненко знал.

Знал, как Бедный ругается на тугую коробку передач. Как греет ладони над моторной решёткой. Как слушает двигатель, наклонив голову, и по одному изменению тона угадывает неисправность.

Знал, что у механика привычка хранить сахар в кармане комбинезона.

Что после каждого боя тот первым осматривает гусеницы.

Что два дня назад он отдал свои сухие портянки Шарову, потому что у радиста промокли сапоги.

Я ухватил Бедного под плечи.

Тело не двинулось.

Ноги оказались зажаты педалями и рычагами. Сиденье держало таз. Чтобы вытащить его назад, нужно было освободить ноги и развернуть тело в проход.

Прохода почти не было.

— Подними его! — крикнул я.

Федотов просунулся справа.

Мы потянули вместе.

Голова Бедного откинулась.

Глаза были полуоткрыты.

Из-под шлемофона стекала кровь.

Тело сдвинулось на ладонь и снова остановилось.

Танк содрогнулся.

Не от попадания.

Из глубины корпуса донёсся сухой хлопок.

Федотов замер.

Посмотрел вниз.

Пламя уже лизало край одной из укладок.

— Командир…

— Ещё раз!

Мы потянули.

Левый сапог Бедного освободился. Правый оставался зажат.

Я наклонился к педалям.

Дым стал почти чёрным.

Глаза закрывались сами.

Пальцы нащупали голенище сапога. Я попытался повернуть ногу. Она не поддавалась.

Федотов схватил меня за плечо.

— Выходим!

— Подожди!

— Боекомплект греется!

— Ногу освободи!

— Он мёртв!

Я ударил его руку.

Не потому, что он был неправ.

Потому что он произнёс это вслух.

— Ещё раз!

Федотов посмотрел на меня.

В его глазах не было страха.

Только злость.

— Шарова вытащили. Бедного уже не вытащим. Сейчас здесь все останемся!

Из-под пола донеслось потрескивание.

Глухое.

Неровное.

Будто кто-то ломал сухие ветки в закрытой печи.

Я всё ещё держал Бедного за комбинезон.

За спиной толкались другие мёртвые.

Феллерс под водой.

Кэрфотт рядом с ним.

Тидрик у ножниц.

Заппакоста под волной.

Дональдсон возле часов.

Винклер, ползущий на руках.

Уэр, не успевший открыть медицинскую сумку.

Они лежали во мне один на другом и требовали одного и того же:

Не оставляй.

Я потянул ещё раз.

Тело Бедного сдвинулось.

Совсем немного.

Недостаточно.

Федотов ударил меня кулаком в плечо.

— Дмитрий!

Имя остановило меня.

Не «командир».

Не «товарищ старший лейтенант».

Дмитрий.

Он никогда раньше не обращался так в бою.

Я отпустил комбинезон.

Федотов толкнул меня вверх.

Мы полезли к люку.

Первым вышел я.

Холод ударил в лицо.

Я втянул воздух и закашлялся так сильно, что едва не сорвался обратно. Федотов вылез следом и буквально столкнул меня с башни.

Мы спрыгнули на снег.

Ноги подломились.

Я упал на колени.

Снег зашипел под ладонями. На рукавах тлела ткань. Я начал сбивать огонь, не сразу понимая, что делаю.

— От танка! — кричал Федотов. — Командир, от танка!

Мы побежали.

Точнее, он побежал.

Я сделал несколько шагов, споткнулся и снова упал. Земля качнулась. В ушах к писку добавился тяжёлый гул.

Федотов схватил меня за ворот и потащил.

Первый внутренний разрыв прогремел, когда мы находились в двадцати шагах.

Танк вздрогнул.

Из открытого люка вырвался столб огня.

Что-то ударило изнутри в броню.

Не взрывом, способным сорвать башню.

Пока лишь одним боеприпасом, нагретым пожаром.

Но этого хватило, чтобы понять:

назад дороги нет.

Федотов бросил меня в неглубокую воронку и лёг сверху.

Второй разрыв оказался сильнее.

Крышка люка дёрнулась.

Из пробоины в борту вылетели искры.

Я закрыл голову руками.

Снег сыпался за ворот.

Через несколько секунд пришёл третий удар.

Потом ещё один.

Т-34 начал уничтожать себя изнутри.

Каждый разрыв отнимал возможность вернуться к Бедному.

После первого ещё можно было лгать себе.

После второго — надеяться.

После третьего внутри уже не оставалось человека, которого можно было вынести.

Только горящая машина.

Я отполз к Шарову.

Его положили за невысоким валом возле землянки. Один из красноармейцев прижимал к животу свёрнутую шинель. Ткань быстро темнела.

Шаров был в сознании.

Глаза открыты.

Дыхание короткое.

Федотов упал рядом.

— Саня.

Радист посмотрел на него.

Потом на меня.

Губы шевельнулись.

Я наклонился.

— Что?

Он произнёс едва слышно:

— Бедный?

Федотов опустил голову.

Я должен был ответить.

Не смог.

Шаров понял.

На лице ничего не изменилось. Только взгляд ушёл в сторону горящего танка.

Он попробовал поднять руку.

Пальцы не послушались.

Я взял его ладонь.

Она была холодной.

Не ледяной — ещё человеческой.

Пульс бился быстро и слабо.

— Держись, — сказал я.

Слово прозвучало бессмысленно.

Держаться было не за что.

Не было санитара.

Не было операционной.

Не было времени.

Один из красноармейцев говорил, что сейчас принесут носилки. Другой звал кого-то из землянки. Федотов продолжал прижимать шинель к ране, хотя кровь уже прошла сквозь ткань и стекала по его запястью.

Шаров смотрел на меня.

В его памяти — или в памяти Лавриненко — возник голос в наушниках:

— Командир, танки!

Этот крик спас Лавриненко несколько минут назад.

Теперь я не мог спасти человека, который его произнёс.

Шаров вдохнул.

Грудь поднялась.

Не опустилась сразу.

Потом воздух вышел коротким хрипом.

Пальцы в моей руке расслабились.

Федотов продолжал давить на рану.

— Саня?

Никакого ответа.

— Шаров!

Он прижал ухо к груди радиста.

Потом поднял голову.

Вокруг продолжался бой.

Кричали люди.

Стреляли орудия.

За деревней работали немецкие миномёты.

Горели машины.

Но возле нас вдруг стало тихо.

Федотов медленно убрал руки.

Кровь на них быстро темнела от холода.

— Всё, — сказал он.

Я посмотрел на свои ладони.

Они были в крови Шарова.

На Омахе кровь смывалась морем.

Здесь она замерзала.

Танк продолжал рваться.

От очередного внутреннего удара броня зазвенела, как огромный колокол.

Я вздрогнул.

В ушах снова появился прибой.

На мгновение снег стал мокрым песком. Красноармеец возле меня — американским солдатом с разбитым подбородком. Федотов открыл рот, но я услышал английский крик:

— Lieutenant!

Я повернулся.

Никто не говорил по-английски.

— Командир? — Федотов смотрел на меня. — Ты как?

Я коснулся горла.

Там не было раны Тидрика.

Провёл рукой по лицу.

Не было отверстия между глаз, убившего Уэра.

Вдохнул.

В лёгких не было воды.

Но тело не верило.

Я наклонился и начал кашлять, пытаясь выплюнуть море.

Изо рта вышла только чёрная слюна.

— Контузило тебя, — сказал Федотов. — Приложился головой.

Я поднял глаза.

Снег.

Русские шинели.

Т-34.

Сгоревшая деревенская изгородь.

За дорогой — поле, на котором дымили немецкие танки.

Война.

Но не та дата.

Не тот берег.

Я схватил Федотова за рукав.

— Какое сегодня число?

Он нахмурился.

— Что?

— Число.

— Восемнадцатое.

Сердце ударило сильнее.

— Месяц?

Федотов посмотрел на меня так, как смотрят на человека, потерявшего слишком много крови.

— Ноябрь.

Я уже знал ответ.

Но всё равно спросил:

— Год?

Он замолчал.

Где-то рядом упала мина. Земля дрогнула. С крыши землянки посыпался снег.

— Сорок первый, — медленно сказал Федотов. — Дмитрий, ты меня видишь?

Я видел.

Слишком хорошо.

Шесть июня 1944 года осталось позади.

Следующим днём для меня стало восемнадцатое ноября 1941-го.