«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».

Несколько солдат прижимались к песку. Они не двигались. Офицеры впереди погибли, и никто не мог показать направление.

Среди них я увидел молодого солдата с разбитым подбородком.

Он выбрался из воды.

Лежал, вцепившись пальцами в мокрый песок.

Глаза смотрели не на врага.

На меня.

Ждали решения.

Я поднялся.

Мир качнулся.

Кровь потекла сильнее.

Попытался крикнуть:

— Вперёд! К ножницам!

Из горла вышел только хрип и влажный пузырь.

Солдаты повернули головы.

Слов не услышали.

Но увидели руку.

Я показал на заграждение.

Потом на ножницы.

Молодой солдат первым пополз вперёд.

Ещё двое двинулись следом.

Один поднялся слишком высоко.

Пулемётная очередь положила его сразу.

Второй пробежал три шага и упал на бок.

Я шёл к ножницам.

Песок был мокрым и тяжёлым. Ботинки проваливались. Каждый вдох выходил через рану.

Вокруг смешались звуки.

Корабельная артиллерия.

Миномёты.

Моторы.

Крики.

Пулемёты.

Прибой.

Но постепенно из всего этого выделился один голос.

Кто-то звал мать.

Не громко.

Почти спокойно.

Слово повторялось снова и снова.

Я дошёл до ножниц.

Наклонился.

Пальцы коснулись рукояток.

Тело Тидрика уже не имело права на это движение.

Крови оставалось слишком мало.

Молодой солдат подполз ближе.

Я толкнул ножницы к нему.

Он схватил их.

Понял.

Очередь ударила мне в спину.

Каждая пуля толкала вперёд.

Я упал лицом в мокрый песок.

Последним увидел руки солдата.

Они уже резали проволоку.

А затем вокруг снова было море.

6 июня 1944 года, около 06:56

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Капитан Этторе В. Заппакоста — командир роты

Первая пуля ударила в ногу.

Вторая — в плечо.

Белая вспышка закрыла берег.

Я исчез на одно мгновение.

Когда сознание вернулось, тело уже падало в воду.

Я ещё не понимал, кто я.

Но видел перед собой пляж.

Он был покрыт людьми.

Некоторые ползли.

Некоторые лежали неподвижно.

Некоторые сидели в воде и с удивлением рассматривали собственные раны.

Тела роты A образовали карту поражения.

Только вместо условных знаков на ней были лица.

Я увидел Феллерса у разбитого катера.

Кэрфотта переворачивал прибой.

Тидрик лежал ближе к проволоке.

Я помнил смерть каждого.

А тело капитана Заппакосты знало их имена.

Мне хотелось остановиться.

Не потому, что боялся идти вперёд.

Потому что передо мной лежало слишком много меня.

Сзади напирали солдаты роты B.

Они не видели того, что видел я.

Для них погибшие были людьми из другой роты.

Для меня — собственными телами.

— Я ранен! — крикнул рот капитана.

Фраза вырвалась сама.

Последняя мысль Заппакосты.

Последнее сообщение своим.

Правая рука не слушалась.

Нога подломилась.

Волна ударила в грудь и подняла тело.

Тяжёлое снаряжение потянуло вниз.

Здоровая нога попыталась нащупать дно.

Не нашла.

Море закрыло лицо.

На этот раз я знал, что будет.

Знал, как вода входит в лёгкие.

Знал, как тело сначала борется.

Потом устаёт.

Знание не облегчает смерть.

Оно только заставляет ждать её осознанно.

Я вынырнул ещё раз.

Увидел серое небо.

И молодого офицера в нескольких шагах.

Он смотрел прямо на меня.

Тело Заппакосты знало имя.

Даллас.

Томас Даллас.

Я протянул руку.

Волна накрыла меня.

Последним пришёл страх.

Не смерти.

Следующего вдоха.

А потом я увидел собственную руку сверху.

6 июня 1944 года, около 06:57

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».

Рота C, временно при роте B для проведения разведки

Первый лейтенант Томас Р. Даллас

Взрыв лёг слева.

Вода ударила в лицо.

Голову развернуло.

На несколько секунд исчез звук.

Я пришёл в себя, стоя по пояс в воде.

Передо мной тонула рука капитана Заппакосты.

Пальцы сжимались, пытаясь ухватить воздух, будто он мог быть твёрдым.

Потом рука исчезла.

Море приняло его спокойно.

Так спокойно, словно вокруг не было войны.

В теле Далласа всё требовало шагнуть к капитану.

Моя память знала, что помогать уже некому.

Я повернулся к берегу.

Разведывательная память Далласа раскладывала местность на детали:

глубина воды;

направление огня;

заграждения;

проходы;

сектор;

выход с пляжа.

Но почти всё, что он знал до высадки, оказалось бесполезно.

Противник стрелял из позиций, которые считались подавленными.

Проходы оставались закрыты.

Лодки пришли не туда, куда должны были.

Люди двигались не по стрелкам на карте.

Они двигались туда, где было хоть немного меньше огня.

План утонул раньше первой лодки.

Вода стала мелкой.

Я вышел на песок.

В нескольких метрах молодой солдат с разбитым подбородком резал проволоку ножницами Тидрика. Руки дрожали. Он не мог сомкнуть лезвия.

Я схватил ножницы вместе с ним.

Нажал.

Проволока лопнула.

— Ползи к насыпи!

Он кивнул.

Не двинулся.

Я толкнул его вперёд.

Он пополз.

Пуля ударила меня в грудь.

Никакого свиста.

Никакого предупреждения.

Только сильный толчок, будто кто-то ударил прикладом.

На форме появилось маленькое тёмное отверстие.

Потом второе.

Третья пуля вошла ниже.

Солдат увидел кровь раньше меня.

Его лицо изменилось.

Я уже знал это выражение.

Так смотрят на офицера, который только что перестал быть решением.

Я упал.

Песок оказался тёплым от чужой крови.

Перед глазами лежала рука Тидрика.

Пальцы всё ещё были согнуты, будто продолжали держать ножницы.

Я хотел вспомнить собственное имя.

Успел только первую букву.

Кто-то крикнул:

— Лейтенант Дональдсон!

И я повернул голову.

6 июня 1944 года, около 07:00

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».

Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Гарольд К. Дональдсон

Взрыв отбросил человека на песок.

Каска ударилась о металлическое заграждение.

Пустота.

Одно моргание.

Чужое имя заставило меня открыть глаза.

Дональдсон.

Теперь это был я.

За последние двадцать четыре минуты меня называли слишком многими именами.

Я уже не понимал, на какое должен отзываться.

В двух шагах лежал Даллас.

Из отверстий на груди выходила кровь.

Глаза ещё были живыми.

Пытались понять, почему сердце продолжает работать.

Тело Дональдсона знало Далласа.

Они вместе изучали карты.

Спорили о маршрутах.

Пили кофе ночью перед погрузкой.

Теперь один лежал на песке.

Другой смотрел на него моими глазами.

Я нагнулся.

Даллас умер до того, как рука коснулась его плеча.

Пулемётная очередь прошла по заграждению.

Песок ударил в лицо.

Я упал рядом с трупом.

Пуля прошла над затылком.

Следующая вошла в бедро солдата слева.

Он закричал и начал звать санитара.

Санитар лежал неподалёку и не двигался.

Я поднял голову.

На склоне мигали вспышки немецких огневых точек. Пулемётчики переносили огонь по секторам, методично проходя по пляжу.

Отсюда не было видно лиц стрелков.

Наверное, они тоже не видели лиц внизу.

Только пространство.

Так проще убивать.

Я пополз.

Локти проваливались в мокрый песок. Оружие цеплялось. Ранец тянул назад.

Впереди молодой солдат с разбитым подбородком снова остановился.

Лежал, закрыв голову руками.

Я добрался до него.

Ударил по каске.

Он посмотрел.

Глаза были пустыми.

Не от раны.

От страха.

— Ползи.

Он не двинулся.

Я схватил его за ремень и потянул.

— Ползи!

На этот раз он понял.

Мы двинулись к заграждению.

Воздух пах дымом, морской солью и чем-то тёплым, сладковатым.

Я уже знал этот запах.

Кровь.

Пляж начинал пахнуть бойней.

За металлическим ежом лежал солдат из роты A. Лицо оставалось целым, будто он спал. На запястье работали часы.

Секундная стрелка двигалась.

Человек — нет.

Я хотел закрыть ему глаза.

Очередь ударила в заграждение.

Металл зазвенел.

Одна пуля вошла в плечо.

Вторая — в шею.

Воздух перестал проходить.

Молодой солдат обернулся.

Я толкнул его вперёд здоровой рукой.

Он пополз.

Дональдсон упал рядом с работающими часами.

Кто-то крикнул:

— Винклер! Ложись!

Я ещё падал, когда увидел себя со стороны.

6 июня 1944 года, около 07:02

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин».

Рота B, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Первый лейтенант Эмиль Винклер

Мина разорвалась за заграждением.

Ударная волна прижала человека к песку.

Глаза закрылись.

Открылись.

Я лёг слишком поздно.

Точнее, Эмиль Винклер лёг слишком поздно.

Я увидел Дональдсона в момент падения. Его руки пытались зажать шею. Кровь выходила между пальцами короткими толчками.

Я чувствовал ту же рану.

Она больше не существовала в новом теле, но сознание продолжало задыхаться.

Винклер был цел.

Пока.

Я пополз вдоль заграждения.

Пули ударялись в металл, визжали рикошетами, уходили в песок. Один рикошет прошёл возле щеки так близко, что кожа вспыхнула от горячего воздуха.

Рядом лежал солдат с простреленной рукой.

Он смотрел на меня.

Ждал приказа.

Они все ждали.

Даже после гибели капитанов.

Даже после того, как офицеры падали один за другим.

Армия приучает человека искать глазами того, кто знает, что делать.

Но на этом пляже никто не знал.

Я показал вперёд.

Не потому, что видел путь.

Потому что назад было море.

А оставаться на месте означало ждать своей очереди.

Молодой солдат с разбитым подбородком находился уже дальше.

Он полз.

Медленно.

Останавливаясь при каждом взрыве.

Но полз.

Мы поднялись втроём.

Первый солдат сделал шаг и получил пулю в голову.

Второй пробежал пять метров.

Я успел семь.

Пулемёт перенёс огонь.

Песок впереди поднялся фонтанчиками.

Они приближались.

Первый.

Второй.

Третий.

Я попытался броситься в сторону.

Пуля вошла в позвоночник.

Ноги исчезли мгновенно.

Тело упало.

Нижняя половина больше не существовала.

Руки ещё двигались.

Я подтянулся на локтях.

Увидел Дональдсона.

Увидел Далласа.

Дальше, у воды, лежали остальные.

Война разложила мои тела по пляжу в порядке смерти.

Я продолжал ползти.

Не потому, что надеялся выжить.

Просто человек не должен лежать там, куда его положил враг.

Пальцы цеплялись за песок.

Локти тянули тело.

Молодой солдат впереди обернулся.

Увидел меня.

Попытался вернуться.

— Назад! — крикнул я.

Или мне показалось, что крикнул.

Голос утонул в грохоте.

Я махнул рукой к насыпи.

Он понял.

Поплыл по песку дальше.

Вторая очередь прошла по спине.

Мир погас.

А потом вернулся с запахом йода, мокрой шерсти и чужих ран.

6 июня 1944 года, около 07:10

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Штабная рота, 1-й батальон, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Капитан медицинской службы Роберт Б. Уэр

Снаряд разорвался в воде.

Ударная волна прошла через тело.

Медицинская сумка дёрнула плечо.

На мгновение всё исчезло.

Я открыл глаза по пояс в море.

Первое, что увидел, было не поле боя.

Я увидел диагноз.

Человек справа держался за шею.

Повреждена артерия.

Ещё можно зажать.

Слева солдат хватал воздух ртом.

Пробитое лёгкое.

Впереди другой не двигался, но цвет кожи оставался живым.

Шок.

Возможно, внутреннее кровотечение.

Тело врача читало раны быстрее, чем я успевал видеть лица.

В памяти Роберта Уэра пляж превратился в огромный госпиталь без стен, без операционной и почти без надежды.

В руках была медицинская сумка.

На белой повязке с красным крестом уже темнела кровь.

Не моя.

Пока.

Я шагнул к берегу.

Порох.

Дизель.

Соль.

Горелая ткань.

Открытые человеческие тела.

Смерть пахла не образно.

У неё действительно был запах.

Тёплый.

Сладковатый.

Тяжёлый.

Он смешивался с морским воздухом и оставался во рту металлическим привкусом.

До ближайшего раненого оставалось несколько метров.

Я уже знал, что сделаю.

Прижать сосуд.

Перетянуть.

Отметить.

Передать санитару.

Следующий.

Потом следующий.

Тело Уэра распределяло время.

Этому — сейчас.

Тому — после.

Третьему уже не помочь.

Самое жестокое умение врача на войне — не лечить.

Выбирать.

Я достиг песка.

Опустился возле раненого.

Потянулся к сумке.

Пуля попала между глаз.

Мир взорвался белым светом.

Боли не было.

Только удивление.

Впервые я точно знал, как спасти человека.

И не получил ни одной секунды, чтобы начать.

Я падал.

Раненый протянул руку к красному кресту.

Не успел коснуться.

Я увидел это глазами человека, который полз из воды, волоча за собой ноги.

6 июня 1944 года, около 07:11

Омаха-Бич, сектор «Дог-Грин»

Штаб 1-го батальона, 116-й пехотный полк, 29-я пехотная дивизия

Второй лейтенант Джеймс Дж. Лимбер — офицер разведки S-2

Взрыв ударил по воде.

Осколки вошли ниже колен.

Человек упал.

Сознание погасло от боли и вернулось почти сразу.

Обе ноги не работали.

Я полз, цепляясь пальцами за песок.

Впереди лежал капитан Уэр.

Человек, которого он собирался перевязывать, всё ещё тянулся к мёртвому врачу.

Я чувствовал пулю между глаз.

Хотя лицо Лимбера было целым.

Память не успевала понять, что тело уже другое.

В кармане под формой находилась карта.

Тело Лимбера знало каждую линию.

Сектор высадки.

Проходы.

Выходы с пляжа.

Предполагаемые позиции противника.

Зоны, которые должны были быть подавлены авиацией и корабельной артиллерией.

На карте всё было чисто.

Цветные стрелки уверенно уходили от воды в глубину обороны.

У каждой роты была задача.

У каждого подразделения — направление.

У каждого этапа — время.

Настоящий пляж не имел ничего общего с картой.

На месте подавленных позиций били пулемёты.

Проходы были закрыты.

Офицеры лежали в воде.

Люди не наступали по стрелкам.

Они умирали там, куда их выбрасывало море.

Я подтянулся ещё на полметра.

Ладонь легла на каску.

Под ней была голова.

Молодой солдат с разбитым подбородком.

Он лежал, прижавшись к песку.

Тот самый.

Я видел его глазами Феллерса под водой.

Вытаскивал руками Кэрфотта.

Передавал ему ножницы руками Тидрика.

Толкал вперёд руками Далласа.

Тащил руками Дональдсона.

Отправлял к насыпи руками Винклера.

Он всё ещё был жив.

Смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

В них не осталось ни приказов, ни военной подготовки, ни веры в план.

Только просьба.

Скажи, что делать.

Я попытался подняться на локте.

Показал к насыпи.

Солдат кивнул.

Не двинулся.

Я ударил его по плечу.

Он пополз.

Иногда командование — это не знание правильного пути.

Иногда нужно просто заставить человека покинуть место, где он наверняка умрёт.

Я двигался следом.

Ноги волочились по песку. В ботинках хлюпала кровь.

В ушах одновременно жили море, пулемёты и тонкий звон от всех предыдущих взрывов.

Кто-то крикнул:

— Капитан!

Я повернул голову.

Вместе со мной повернулись Феллерс, Заппакоста и Уэр.

Три чужих привычки отозвались на одно слово.

— Лейтенант!

Теперь поднялись остальные.

Матиас.

Даулинг.

Кэрфотт.

Тидрик.

Даллас.

Дональдсон.

Винклер.

Лимбер.

Имена теснились в голове, перебивая друг друга.

Я не понимал, на какое должен ответить.

Тейлор?

Роберт?

Майкл?

Бенджамин?

Клайд?

Этторе?

Томас?

Гарольд?

Эмиль?

Джеймс?

Каждое имя несло лицо.

Каждое лицо — людей, которых этот человек обещал вывести.

Каждое обещание оставалось во мне.

Молодой солдат достиг насыпи.

Перевалился через неё.

Исчез из сектора пулемётного огня.

Я увидел это.

Этого оказалось достаточно.

Хотя бы один.

Перед глазами снова прошли тела.

Феллерс в воде.

Кэрфотт рядом с ним.

Тидрик у ножниц.

Заппакоста под волной.

Даллас на мокром песке.

Дональдсон возле работающих часов.

Винклер, продолжавший ползти на одних руках.

Уэр, не успевший открыть медицинскую сумку.

Все они оставались во мне.

Не как воспоминания.

Как люди, которые ещё не поняли, что умерли.

Я попытался вспомнить имя человека, который был до них.

До самолёта.

До батареи.

До моря.

До англоязычных голосов.

Имя пришло не сразу.

Пробивалось сквозь остальные, как человек пробивается к берегу через толпу утопленников.

Александр.

Александр Бессонов.

Но даже оно уже не звучало полностью моим.

За тридцать пять минут я погиб девять раз.

И каждый раз меня звали по-другому.

Впереди разорвался снаряд.

Осколок вошёл в голову Джеймса Лимбера.

Свет исчез мгновенно.

На этот раз я не боялся смерти.

Я боялся открыть глаза.

Глава 5. Я открыл глаза в огне

18 ноября 1941 года

Гусенево, Волоколамское направление

1-я гвардейская танковая бригада

Старший лейтенант Дмитрий Фёдорович Лавриненко

Я открыл глаза в огне.

Не увидел его.

Сначала почувствовал.

Жар лизнул лицо сквозь дым. В рот полез привкус горелого масла, металла и чего-то едкого, похожего на раскалённую краску. Воздух царапал горло. В ушах стоял тонкий ровный писк — тот самый, который остался во мне после Нормандии.

Только моря здесь не было.

Я попытался вдохнуть глубже и закашлялся.

Грудь сжалась, ожидая воды.

Память ещё держала меня на Омахе. Лёгкие помнили солёную тяжесть. Горло — пулю Тидрика. Лицо — последний удар, убивший Лимбера.

Но вода не пришла.

Пришёл дым.

Я сидел, скрученный в тесном металлическом пространстве. Левое плечо упиралось в холодный корпус прицела, колено — во что-то твёрдое у пола, правую руку зажало между сиденьем и казёнником орудия. Над головой клубилась чёрная мгла. В ней метались оранжевые отблески.

Мир был слишком маленьким.

Слишком близким.

Металл находился со всех сторон: над головой, возле лица, за спиной, под коленями. Стоило повернуть плечо — оно ударялось о броню. Стоило поднять голову — шлемофон цеплялся за механизм.

Я находился в танке.

Не в современном.

Это стало ясно сразу.

Здесь не было свободного пространства, привычной геометрии приборов и ощущения, что машина построена вокруг человека. Человек здесь был ещё одной деталью, втиснутой между пушкой, приводами, укладками и бронёй.

Перед глазами плыло.

Последнее, что я помнил, — мокрый песок Омахи.

Молодой солдат с разбитым подбородком переваливал через насыпь.

Впереди разрывался снаряд.

Потом — ничего.

Теперь кто-то кричал рядом со мной:

— Командир!

Голос доносился будто из-под воды.

— Командир, очнись!

Чужая рука ударила меня по плечу.

Я повернул голову.

Справа, почти вплотную, находился человек в чёрном танковом шлеме. Лицо было в копоти, один глаз слезился от дыма. Он тянулся вперёд, пытаясь пролезть мимо орудия в нижнюю часть корпуса.

Имя пришло само.

Федотов.

Заряжающий.

Не мой товарищ.

Но тело знало его.

Знало, как он дышит после тяжёлой работы. Как ругается, когда гильза прижимает палец. Как подаёт снаряд — не быстро, а ровно, без лишнего движения. Как перед выстрелом чуть склоняет голову, будто ждёт удара.

Чужое знание разошлось по сознанию вместе с болью.

Дмитрий.

Дмитрий Фёдорович Лавриненко.

Старший лейтенант.

Командир танкового взвода.

Командир этого Т-34.

Имя поднялось из глубины, но не стало моим.

Меня звали Александр Бессонов.

Я попытался удержать это имя.

Оно оказалось далеко.

Словно принадлежало человеку, оставшемуся на другом берегу.

В носовой части танка что-то затрещало.

Не пулемёт.

Огонь.

Федотов снова рванулся вперёд.

— Шаров ранен!

Я посмотрел туда, куда он смотрел.

В нижней части корпуса, справа от механика-водителя, человек лежал, скрученный возле радиостанции. Верхняя часть тела была откинута назад. Руки беспомощно скребли по металлу. На комбинезоне ниже груди быстро расползалось тёмное пятно.

Шаров.

Стрелок-радист.

Он ещё был жив.

Слева, у рычагов управления, сидел механик-водитель.

Голова его была наклонена к груди.

По виску проходила тонкая чёрная дорожка.

Бедный.

Фамилия прозвучала в голове почти издевательски.

Он не двигался.

В боковой броне зияла рваная дыра. Края металла были загнуты внутрь. Вокруг неё всё покрывала мелкая серая пыль, окалина и брызги крови. Через пробоину в танк врывался холодный воздух, но он не приносил облегчения. Только раздувал дым.

Я понял, что произошло.

Снаряд пробил борт.

Не боекомплект.

Чужой снаряд.

При проникновении броня вывернулась внутрь раскалёнными осколками. Один ударил Бедного в голову. Другой вошёл Шарову в живот. Лавриненко бросило на прицел, затылок встретился с металлом.

Мир исчез на одно моргание.

В этом потерянном мгновении пришёл я.

Танк качнулся.

Где-то снаружи грохнул разрыв.

По броне застучали осколки.

Федотов дёрнул меня за рукав:

— Командир, помогай! Один не вытащу!

Руки уже двигались.

Не мои.

Лавриненко знал, что делать раньше, чем я понял задачу.

Я отжал фиксатор, поднял тяжёлую крышку башенного люка и упёрся в неё плечом. Холодный воздух ворвался сверху, но дым пошёл следом и сразу закрыл отверстие.

Снаружи стреляли.

Близко.

Над люком прошла очередь. Пули ударили по броне, одна взвизгнула рикошетом.

Я пригнулся.

Тело сделало это само.

Федотов спустился ниже, насколько позволяли казённик, сиденья и узкий проход. Чтобы добраться до Шарова, ему пришлось развернуться боком и почти лечь грудью на ящики боекомплекта. Пространства не хватало даже для одного человека, а нас было двое.

— Шаров! — крикнул он. — Саня, слышишь?

Радист открыл глаза.

Взгляд плыл.

Губы шевельнулись.

Я не расслышал слов.

Писк в ушах заглушал всё.

Федотов просунул руку под его плечо и попытался поднять. Тело Шарова не поддалось. Ноги зацепились за сиденье и радиостанцию. Ремень гарнитуры натянулся, удерживая голову.

— Провод! — прохрипел Федотов.

Я не понял.

Он ударил ладонью по шее Шарова.

Там проходил шнур ларингофона.

Я наклонился.

Казённик орудия упёрся в грудь. Чтобы протянуть руку вперёд, пришлось вывернуть плечо и прижаться щекой к металлу. От прицела пахло маслом. Дым резал глаза так, что я видел только отдельные части:

пряжка;

чёрный провод;

бледная рука;

кровь на радиостанции;

нога Бедного возле педали.

Пальцы нашли разъём.

Не поддался.

Я рванул сильнее.

Провод выскочил.

Шаров застонал.

— Тише, Саня, — сказал Федотов. — Сейчас. Сейчас вытащим.

Он говорил быстро, но руки работали осторожно.

Так обращаются не с раненым.

Со своим.

Я ухватил Шарова под мышками.