«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».

Маленький запас.

Смешной для крепости.

Достаточный для нескольких раненых.

Иногда командир не может спасти положение.

Может только уменьшить цену следующей ошибки.

В три часа сменился караул.

Новые бойцы пришли сонные, с отпечатками подушек на лицах. Один застёгивал гимнастёрку на ходу. Другой забыл ремень и вернулся.

Лаптев должен был освободиться.

Но Климов задержал его.

— До выяснения обстановки останетесь.

— Есть.

Никто не произнёс слово «тревога».

Бойцы только перестали расходиться.

Оружие поставили ближе.

Ключ от пирамиды находился у дежурного.

Климов ходил между комнатами, делая вид, что проводит обычную проверку.

Это не спасало крепость.

Но несколько человек уже не спали.

Я сел у окна.

Лаптев подошёл.

— Вы знали про слух?

— Какой?

— Про перебежчика.

— Нет.

— Но воду начали раньше.

— Да.

— Почему?

— Привычка к плохим утрам.

— Где служили?

— На Кавказе.

Это была правда.

Только из другого времени.

— Там воевали?

Я посмотрел на него.

Он заметил, как я проверил кобуру, прежде чем сесть спиной к двери.

Как выбрал место, откуда виден проход.

Как не снял сапоги.

— Приходилось, — сказал я.

— Давно?

— Достаточно.

Лаптев кивнул.

Не стал спрашивать дальше.

Солдаты часто понимают больше по одному движению, чем штабной следователь по десяти страницам показаний.

В три сорок семь оборвалась последняя устойчивая телефонная линия.

Связист крутил ручку аппарата до боли в кисти.

— Станция! Станция, ответьте!

В трубке трещало.

Потом послышался голос.

Далёкий, прерывистый.

— …наблюда… движение… берегу…

— Повторите!

— …готовно…

— Какое время?

Треск.

— Повторите время!

Линия умерла.

Связист посмотрел на Климова.

— Всё.

Климов взял трубку.

Несколько раз нажал рычаг.

Положил.

— Караулу не расходиться. Оружие держать при себе.

Голубев спросил:

— Тревога, товарищ старший лейтенант?

Климов посмотрел на него.

— Нет. Усиление службы.

Разница существовала только в словах.

Он повернулся ко мне.

— Бессонов.

— Я.

— Вашу машину будем искать после рассвета.

— Хорошо.

— До этого останетесь здесь.

— Хорошо.

Моё спокойствие раздражало его.

— Вы вообще понимаете, где находитесь?

— Лучше, чем хотелось бы.

Климов нахмурился.

В другое утро он обязательно вернулся бы к этой фразе.

Другого утра у него не осталось.

В четыре часа крепость была ещё целой.

Большинство окон оставались тёмными.

Люди спали.

Кто-то видел сон.

Кто-то кормил ребёнка.

Кто-то лежал рядом с женщиной и думал, что воскресенье начнётся позже.

Повар в столовой готовился разжечь печь.

Молоко в бидоне стояло в прохладном помещении госпиталя.

Тёплые буханки были сложены на полках.

Девушка в светлой блузке спала, возможно, вспоминая молодого лейтенанта и его очередную последнюю папиросу.

Мальчишка положил возле кровати палку, которой вечером защищал крепость.

Женщина оставила на верёвке детское бельё.

Старшина не успел закончить ремонт ремня.

У каждого было незавершённое дело.

У смерти всегда много работы именно потому, что люди ничего не заканчивают заранее.

Я сидел у стены и смотрел на часы Лаптева.

— Четыре ноль три, — сказал он.

— Твои спешат?

— На минуту.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Лучше раньше.

Он хотел спросить что-то ещё.

Не успел.

Со стороны западного берега донёсся металлический удар.

Один.

Потом другой.

Будто закрывали тяжёлые двери.

Я знал этот звук.

Затворы.

Подготовка орудий.

В четыре десять собаки снова залаяли.

На этот раз коротко.

Одна замолчала после резкого визга.

Лаптев поднялся.

Климов вышел во двор.

— Что там?

Часовой пожал плечами.

— Огни на том берегу.

Я подошёл к окну.

Над Бугом лежала темнота.

В ней двигались едва заметные точки.

Появлялись.

Исчезали.

Снова появлялись ниже.

Сигналы.

Или прикрытые фонари.

Климов вернулся.

— Всем быть на местах.

Голос у него был спокойный.

Но слишком спокойный.

Так говорят люди, которые уже испугались и не хотят, чтобы страх стал общим.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лаптев, обращаясь ко мне, — что происходит?

Я посмотрел на него.

Можно было ответить:

«Через несколько минут начнётся война».

Можно было назвать дивизию, направление удара, время первого залпа.

Это уже ничего не меняло.

Но сказанное вслух потребовало бы объяснений.

А объяснения оставались опаснее молчания.

— Отойди от окна, сержант.

Он не спросил почему.

Сделал шаг назад.

Климов услышал.

— Что вы заметили?

— Если это прожекторы или сигналы, окно станет хорошим ориентиром.

Он посмотрел на тёмный прямоугольник.

— Голубев, закрой ставни.

Молодой боец подошёл.

— Не перед окном, — сказал я. — Сбоку.

Голубев остановился.

Переместился к простенку.

Закрыл одну створку.

Потом вторую.

Климов смотрел на меня.

Ничего не сказал.

В четыре двенадцать через пол прошла слабая дрожь.

Не взрыв.

Двигатели.

Много двигателей за рекой.

Лаптев тоже почувствовал.

— Машины?

— Не только.

Я встал.

Застегнул кобуру.

Проверил, свободно ли выходит ТТ.

— Лаптев.

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Людей от наружной стены. В коридоре не собираться. Вёдра перенести глубже.

Он повернулся к бойцам:

— Голубев, Кравченко — воду за внутреннюю стену.

Они сразу взялись за ручки.

Климов спросил:

— На каком основании?

— На основании того, что через наружную стену пришла вибрация от тяжёлых двигателей.

— Это могут быть учения.

— Тогда вернём вёдра обратно.

Он секунду смотрел на меня.

— Делайте.

Никто не спорил.

Не потому, что поверили в нападение.

Потому что мои действия не требовали веры.

Только нескольких шагов.

В четыре четырнадцать западное небо вспыхнуло.

Сразу в нескольких местах.

Низко.

Ровно.

Не молния.

Я увидел белые точки у горизонта и понял, что снаряды уже в воздухе.

— Ложись!

Не «ложитесь».

Не «всем укрыться».

Одно слово.

Я схватил Лаптева за плечо и рванул вниз.

Климов успел повернуться.

Голубев стоял с ведром в руках.

Первый снаряд ещё не долетел.

На одну короткую секунду крепость оставалась целой.

Я увидел всё сразу.

Климова у двери.

Лаптева под моей рукой.

Голубева с полным ведром.

Каплю воды, сорвавшуюся с края и зависшую в воздухе.

Женский силуэт в освещённом окне напротив.

Рубашку на верёвке.

Мальчишескую палку у стены.

Потом мир ударил.

Не загрохотал.

Именно ударил.

Воздух превратился в твёрдую стену.

Пол пошёл вверх.

Кирпичное здание вздрогнуло всем телом.

Стёкла вылетели внутрь. Осколки прошли над нами с сухим, почти лёгким звоном.

Где-то рядом разорвался второй снаряд.

Погас свет.

Потолок треснул.

Посыпалась штукатурка.

Голубева отбросило к стене.

Ведро вылетело из рук, ударилось о пол, перевернулось. Вода растеклась по кирпичам.

Лаптев попытался подняться.

Я прижал его.

— Лежи!

Третий взрыв оказался ближе.

Дверь сорвало с одной петли.

В коридоре закричали.

Крик сразу утонул в новом грохоте.

Кто-то бежал.

Кто-то звал мать.

Кто-то кричал:

— К оружию!

Потом:

— Пожар!

Потом уже ничего нельзя было разобрать.

Звук исчез.

Остался высокий звон.

Мир двигался без голоса.

Я видел, как Климов открыл рот.

Как Лаптев что-то крикнул мне.

Как по стене пошла трещина.

Как со стола медленно упал стакан и разбился.

Потом слух вернулся весь сразу.

Рёв.

Треск.

Стон кирпича.

Свист осколков.

Детский плач.

Ржание лошадей.

Грохот следующего залпа.

Я поднялся на колено.

— Все целы?

Лаптев потрогал голову.

— Цел.

Голубев лежал у стены.

Двигался.

Климов стоял, держась за косяк. По щеке текла кровь.

— Голубев!

Молодой боец открыл глаза.

— Я…

— Руки, ноги?

Он пошевелил.

— Цел.

— Тогда в сторону от двери.

Лаптев посмотрел на меня.

Ждал.

Не потому, что я был его прямым командиром.

Потому что остальные ещё пытались понять, что произошло.

— Воду поднять, что уцелела. Раненых за внутреннюю стену. У окон не стоять.

Голос звучал спокойно.

Я сам не чувствовал спокойствия.

Сердце билось в горле.

Во рту появился металлический вкус.

Но тело знало, что делать раньше головы.

Климов вытер кровь рукавом.

— Это война?

Я посмотрел на него.

— Да.

Он закрыл глаза на долю секунды.

Потом снова стал дежурным офицером.

— Открыть оружейную!

Ключ находился у него.

Именно там, где должен был находиться.

Два бойца бросились к двери.

Новый разрыв потряс здание.

Один упал.

Второй поднял его за ремень.

Лаптев взял полное ведро.

— Куда, товарищ старший лейтенант?

Из коридора в комнату ворвался человек.

Гимнастёрка горела на спине.

Он бежал, не понимая куда.

Я сорвал с койки одеяло.

— Сюда!

Накрыл его.

Сбил на пол.

Лаптев вылил часть воды на ткань.

Пламя зашипело.

Запахло палёной шерстью и кожей.

Человек кричал.

Я прижал одеяло плотнее.

— Держи ноги!

Голубев схватил.

Огонь погас.

Половины ведра не осталось.

Вот зачем была вода.

Не для крепости.

Для одного человека.

Пока для одного.

— Остальное не трогать без нужды, — сказал я. — Фляги собрать.

Лаптев кивнул.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Он уже не смотрел на Климова.

Смотрел на меня.

Не потому, что Климов перестал быть офицером.

Потому что в эту минуту я находился ближе к следующему правильному решению.

В коридоре лежал часовой.

Осколок вошёл под ключицу. Кровь быстро пропитывала гимнастёрку.

Я опустился рядом.

Пульса не было.

Винтовка лежала под рукой.

Мосина.

Затвор закрыт.

Подсумок на ремне.

Я снял винтовку с мёртвых пальцев.

Проверил магазин.

Пять патронов.

Взял подсумок.

Мёртвому они больше не понадобятся.

Климов увидел.

— Ваш ТТ?

— Семнадцать патронов. Винтовка надёжнее на расстоянии.

Он не спросил, откуда я знаю оружие.

Время вопросов закончилось.

Снаружи горела казарма.

Сквозь дым были видны люди.

Кто-то выпрыгивал из окна второго этажа.

Кто-то бежал босиком.

Женщина тащила ребёнка, закрывая его голову руками.

На верёвке всё ещё висела маленькая рубашка.

Ударная волна сорвала один рукав.

Ткань трепетала в горячем воздухе, будто продолжала махать кому-то вслед.

Около столовой поднялся огонь.

Там, где вечером повар обещал государственную кашу.

Со стороны госпиталя несли раненых.

Бидон с молоком лежал на боку.

Белая струя текла по кирпичам и смешивалась с кровью.

Утро ещё не наступило.

Мир уже закончился.

— Товарищ старший лейтенант!

Лаптев стоял у пролома в коридорной стене.

— Что?

— Движение со стороны ворот!

Я подошёл, не высовываясь.

В дыму ничего не было видно.

Только обломки.

Огонь.

Бегущие фигуры.

Грохот артиллерии продолжался, но удары начали расходиться по глубине.

Немецкая пехота уже должна была двигаться к крепости под прикрытием собственного огня.

До без четверти пять оставалось меньше получаса.

— Двоих сюда, — сказал я. — Остальным оружие и патроны. Без цели не стрелять.

Лаптев повернулся:

— Голубев, Кравченко — к товарищу старшему лейтенанту! Остальным за боеприпасами!

Люди двинулись.

Никто не спросил, имею ли я право командовать ими.

Три кубаря объясняли звание.

Всё остальное объяснял мой голос.

Я говорил негромко.

Называл людей.

Давал каждому одну задачу.

Не рассказывал, как удержать крепость.

Только что делать в следующие тридцать секунд.

— Лаптев, левый сектор.

— Есть.

— Голубев, смотри за дверью. Не высовывайся.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

— Кравченко, патроны считать. Обоймы держать сухими.

— Есть.

Климов вышел из оружейной с двумя винтовками.

Посмотрел на нас.

Понял, что группа уже сложилась.

Не обиделся.

В бою хороший офицер не защищает своё самолюбие от человека, который помогает людям выжить.

— Бессонов, — сказал он. — Этот участок берёте?

— Беру.

— Лаптев остаётся с вами. Я к воротам.

— Не через двор. Вдоль внутренней стены.

Он кивнул.

— Понял.

И ушёл, пригнувшись под новым свистом.

Лаптев проводил его взглядом.

Потом посмотрел на меня.

— Что ждём, товарищ старший лейтенант?

Я приложил щёку к прикладу.

Сквозь дым со стороны разрушенного прохода донёсся чужой голос.

Немецкий.

Короткая команда.

Ответили сразу несколько человек.

В проломе мелькнула серая каска.

За ней вторая.

Я положил палец на спуск.

— Теперь уже их, сержант.

И крепость открыла огонь.

Глава 3. Крепость уже горела

22 июня 1941 годаБрестская крепость

И крепость открыла огонь.

Первым выстрелил Кравченко.

Слишком рано.

Серая каска только мелькнула в проломе, а он уже нажал на спуск. Винтовка ударила в плечо, пуля выбила из кирпича красную пыль, и каска исчезла.

— Не торопись, — сказал я. — Увидел голову — ещё не значит, что увидел цель.

Кравченко дёрнул затвор.

Гильза вылетела, звякнула о стену и закатилась под обломок.

Ему было лет двадцать.

Возможно, меньше.

Лицо серое от пыли, верхняя пуговица гимнастёрки оторвана, на правой щеке тонкая царапина. Руки двигались быстро, но пальцы плохо слушались.

— Я видел немца, товарищ старший лейтенант.

— Он тоже видел тебя. Второй раз голову в том же месте не показывай.

Кравченко кивнул.

Из-за пролома донёсся короткий немецкий окрик.

Ему ответили справа.

Потом ещё дальше, у ворот.

Голоса были близко.

Слишком близко для людей, которые только что находились на другом берегу.

Артиллерия продолжала бить по крепости. Теперь разрывы ложились не сплошной стеной, а сериями. Несколько ударов по казармам, пауза, потом миномётный налёт по внутреннему двору.

Немцы переносили огонь вперёд.

Под него уже входила пехота.

Я лежал за обломком простенка и смотрел через щель между кирпичами.

Видимость — метров тридцать.

Дальше всё закрывал дым.

Во дворе горела телега. Одно колесо ещё вращалось. Рядом лежала лошадь, дёргая задней ногой. Возле стены полз боец без пилотки. Он тащил винтовку за ремень и оставлял за собой тёмную полосу.

Добраться до него сейчас означало выйти под прострел.

Никто не двигался.

Боец дополз до воронки и исчез.

Слева показалась фигура.

Серая гимнастёрка.

Каска.

Карабин прижат к груди.

Немец двигался короткими перебежками, пригибаясь ниже, чем позволял ранец. За ним шёл второй.

Я не спешил.

Первый остановился у обломка колонны и подал рукой знак.

Показалось плечо.

Грудь.

Я выдохнул и нажал.

Трёхлинейка толкнула прикладом.

Немец откинулся назад, будто его резко дёрнули за ранец. Второй упал на землю сам и откатился за камни.

— Теперь стрелять, — сказал я.

Лаптев выстрелил.

Почти одновременно ударила винтовка Голубева.

Кирпичная крошка поднялась перед укрытием немца.

Он ответил двумя быстрыми выстрелами.

Одна пуля прошла над головой.

Вторая ударила в край пролома, осыпав лицо пылью.

— Голубев, ниже! — сказал я. — Стреляешь с одного места — меняй его после выстрела.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Он отполз к дверному проёму.

Там было хуже видно, но труднее попасть.

Лаптев находился слева от меня.

Лицо спокойное, глаза сужены. Стрелял он без суеты. После каждого выстрела не смотрел, попал ли, а сразу уходил за кладку и перезаряжал.

Сержант был не новичок.

Войну он встретил впервые.

Оружие и опасность — нет.

— Сколько патронов? — спросил я.

— В подсумке шесть обойм. В винтовке четыре.

— Голубев?

— Пять обойм!

— Кравченко?

Тот полез к поясу.

— Четыре… Нет, три полных. Одна начатая.

— Не стреляем по дыму. Только цель.

Никто не ответил.

И не требовалось.

Со стороны оружейной появился боец с ручным пулемётом Дегтярёва.

Шёл, согнувшись, придерживая диск левой рукой. На плече гимнастёрка была разорвана, но крови не видно.

— Куда пулемёт? — крикнул он.

— Сюда!

Он перебежал через коридор.

На середине ударила пуля.

Боец споткнулся.

ДП выпал из рук, скользнул по кирпичу и остановился у стены.

Сам пулемётчик сделал ещё два шага, будто не понял, что произошло, потом сел и завалился на бок.

Я подполз.

Пуля вошла под лопатку.

Кровь быстро пропитывала гимнастёрку.

Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха изо рта вышел тихий хрип.

— Как зовут?

Губы шевельнулись.

Я не расслышал.

Наклонился ниже.

— Миша…

— Миша, пулемёт исправен?

Он моргнул.

Возможно, удивился вопросу.

Потом едва заметно кивнул.

— Диски?

Рука дёрнулась к боку.

Под ним лежала сумка.

Два запасных диска.

Я положил ладонь ему на плечо.

— Понял.

Он больше не дышал.

Времени закрыть глаза не было.

Подтащил ДП за сошки.

Проверил диск.

Рукоять.

Предохранитель.

Отвёл затвор.

Механизм двигался туже, чем на учебных образцах, которыми мы пользовались при подготовке. Пулемёт был старше меня и обращался с человеком без уважения к званию.

Но работал.

— Лаптев, наблюдай справа.

— Есть.

— Голубев, второй диск рядом. Не потеряй.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Я установил сошки на обломок.

Позиция была плохой.

Низкая, тесная, сектор ограничен.

Зато снаружи меня почти не видно.

Серые фигуры появились сразу в двух местах.

Первая группа двигалась вдоль стены.

Вторая шла к пролому короткими рывками.

Они уже поняли, что здесь есть сопротивление, и больше не спешили.

Передний немец бросил гранату.

Я увидел тёмную головку и деревянную рукоять, вращавшуюся в воздухе.

— Граната!

Все легли.

Она ударилась о край пролома, отскочила наружу и взорвалась за стеной.

Ударная волна прошла по коридору.

Сверху посыпалась штукатурка.

Кравченко вскрикнул.

— Ранен?

— Нет… Камнем.

— Тогда смотри в сектор.

Немцы пошли сразу после взрыва.

Правильно.

Я прижал приклад.

Дал короткую очередь.

ДП задёргался на сошках, выбрасывая гильзы вправо. Передняя фигура упала. Вторая согнулась и скрылась за первым телом.

Перенёс ствол левее.

Ещё очередь.

Не длинная.

По три-четыре патрона.

Диск большой только на вид. В бою он заканчивается быстрее, чем человек успевает привыкнуть к шуму.

Немцы залегли.

— Справа! — крикнул Лаптев.

Повернул ствол.

У стены бежали трое.

Первый успел пересечь открытое место.

Второго я поймал очередью.

Третий бросился обратно.

Лаптев выстрелил.

Немец упал лицом вниз.

Первый добрался до мёртвой зоны под стеной.

Теперь из пролома его не было видно.

— Один под нами, — сказал Лаптев.

— Знаю.

— Гранатой?

— Близко. Осколки вернутся.

Снаружи заговорил немецкий пулемёт.

Очередь прошла по стене, выбивая кирпичную крошку. Один из осколков ударил меня в скулу.

Не больно.

Пока.

Я прижал голову.

Стрельба прекратилась.

— Они пулемёт подтянули, — сказал Лаптев.

— Не высовываться.

Из двора донёсся крик:

— Санитара!

Потом ещё:

— Сюда! Быстрее!

Кто-то ответил женским голосом.

Война смешивала людей быстрее, чем части успевали построиться.

Офицеры, повара, пограничники, женщины из командирских семей, бойцы разных полков — все двигались среди одних обломков и под одними снарядами.

Немецкий пулемёт снова ударил.

Пули прошили дверной косяк.

Голубев прижался к полу.

— Где он?

— За дымом, — сказал Лаптев.

— Дым пройдёт.

— А потом?

— Потом увидим.

Я посмотрел на диск.

Патронов оставалось меньше половины.

Нельзя было тратить их на звук.

Пять секунд.

Десять.

Дым начал разрываться.

У перевёрнутой телеги показался ствол.

Потом каска пулемётчика.

Его помощник тащил коробки.

Дал короткую очередь.

Пулемётчик исчез.

Не понял, попал ли.

Помощник бросил коробку и отполз.

— Есть, — сказал Лаптев.

— Не уверен.

— Лёг как убитый.

— Живые тоже так умеют.

Слева в коридоре послышался грохот сапог.

Кравченко резко повернулся.

— Свои! — крикнул голос. — Не стрелять!

Появились трое красноармейцев.

Один в нижней рубахе и сапогах, с винтовкой без ремня. Второй держал руку прижатой к животу. Третий тащил ящик с патронами.

— Командир есть? — спросил первый.

Лаптев указал на меня:

— Товарищ старший лейтенант Бессонов.

Боец увидел петлицы.

— Товарищ старший лейтенант, у казармы немцы. Вошли со стороны моста. Наших прижали.

— Сколько?

— Не знаю. Много.

— Командир?

— Убит. Взводный тоже.

— Патроны в ящике?

— Винтовочные.

— Оставляй здесь. Раненого вниз, за внутреннюю стену. Сам возвращайся.

— Куда?

— Ко мне.

Он кивнул.

Не спросил, из какой я части.

В ту минуту это никого не интересовало.

Диск опустел после следующей атаки.

Я почувствовал изменение не по звуку.

По отдаче.

Пулемёт сухо щёлкнул.

— Диск! — сказал я.

Голубев уже полз ко мне.

Снял пустой.

Подал полный.

Пальцы у него дрожали так, что он дважды не попал защёлкой.

— Не спеши.

— Они идут!

— Поэтому не спеши.

Он вдохнул.

Попал.

Я отвёл затвор.

Немцы действительно шли.

Сразу несколько фигур пересекли двор, прикрывая друг друга огнём. Один бросил дымовую гранату. Белое облако поползло по земле.

Я дал очередь по ногам передней группы.

Двое упали.

Остальные скрылись в дыму.

Справа закричали.

Немецкий голос.

Потом русский мат.

Звон металла.

Где-то уже дрались врукопашную.

— Лаптев, двоих оставляю. Держите пролом.

— А вы?

— Справа обошли.

— Я с вами.

— Здесь нужнее.

Он посмотрел мне в глаза.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Не спорил.

Это тоже было признаком хорошего сержанта.

Я оставил ДП Кравченко.

— Короткими. Диск последний.

— Я умею.

— Тогда не доказывай. Стреляй.

Взял винтовку.

ТТ остался в кобуре.

В тесном коридоре длинная трёхлинейка неудобна, но выстрел из пистолета услышат сразу. Если немцы прошли в обход, сначала нужно было понять сколько их.

Я двинулся вдоль стены.

Не бежал.

Под ногами лежали кирпичи, стекло, куски дерева. Каждый шаг мог выдать.

Справа находилось помещение, где ночью хранили воду.

Двери уже не было.

Внутри темно.

Дальше — пролом в наружной стене, возникший после артиллерийского удара.

Оттуда тянуло дымом и свежим воздухом.

Я остановился за простенком.

Услышал дыхание.

Не своё.

Тяжёлое, быстрое.

Кто-то карабкался через обломки.

Я поставил винтовку к стене и вынул нож.

Не боевой кинжал из будущего.

Обычный нож из аварийного комплекта, подобранный под эпоху. Клинок короткий, рукоять деревянная, без лишних деталей.

Первым в пролом вошёл немец.

Сначала показалась каска.

Потом плечо.

Он держал карабин перед собой и смотрел внутрь помещения, где никого не видел.

Я стоял сбоку, в мёртвой зоне.