Последний Президент смотрит только на Короля

Рим молчит восемь месяцев. Лишь в марте 1791 года выходит бреве Quod aliquantum — бреве, поясним, это папское послание короче и быстрее буллы: устройство осуждено, присяга объявлена ничтожной; в апреле — второе бреве, Charitas, с угрозой запрещения присягнувшим.

Документ: тексты обоих бреве.

Восемь месяцев на ответ о разрыве со старшей дочерью — запомним цифру. В первой книге цикла мы мерили, за какой срок система изготавливает из потрясения новый инструмент. Здесь начинаем мерить другое — срок ответа: сколько времени инстанции нужно, чтобы отозваться на удар. Отвечают медленно, когда отвечать нечем.

Дальше — обвал, знакомый читателю «Старшей дочери» по другой стороне: сентябрь 1792-го — парижские тюремные бойни, где среди сотен убитых десятки неприсягнувших священников и три епископа; январь 1793-го — на площади Революции падает голова Людовика XVI, помазанника. Помазание, тысячу лет служившее подписью инстанции на короле, впервые публично отменено ножом — при полном бессилии подписавшего.

А за океаном в те же месяцы — тишина и стройка. В августе 1790 года посвящён во епископы Джон Кэрролл — тот самый, из первой главы. Место посвящения стоит отдельного абзаца: замок Лалворт в Англии, частная капелла католического помещика Уэлда. Почему не собор? Потому что в самой Англии католическая иерархия ещё вне закона: со времён Реформации публичное католическое богослужение под запретом, епископов-католиков в стране официально нет — и первого епископа Соединённых Штатов рукополагают, по сути, на нелегальном положении, в домовой церкви терпимого богача. Первая кафедра республики освящена в подполье старой империи.

Документ.

Теперь положим двух проверяющих рядом — старого и новорождённого, — и десятилетие прочтётся насквозь.

Старый — един, свят и имеет адрес. Признание он выдаёт из одних рук, и потому его можно взять за горло: захвати назначения — и кафедры твои; заставь присягать — и клир твой; отруби голову помазаннику — и помазание кончилось. Всё это Франция и проделала, по пунктам, за три года — потому что у единого проверяющего есть что захватывать и что рубить.

Новый — безымян, продажен и вездесущ. Признание раздроблено между тысячами держателей и пересчитывается ежедневно; у него нет ни назначений, которые можно перехватить, ни присяги, которую можно навязать, ни головы, которую можно отрубить. Его нельзя казнить на площади — можно лишь продать или купить.

В том же трёхлетии, когда старого проверяющего во Франции разбирали по частям, новый в Америке пережил первую попытку отзыва — панику девяносто второго — и вышел из неё окрепшим.

Одно десятилетие, две республики, два обращения с признанием. Одна казнила проверяющего — и через считанные годы, читатель «Старшей дочери» знает, приползла за новым помазанием к тому же Риму. Другая проверяющего распродала по долям — и больше никогда ни к кому не приползала. Кто из двух поступил с признанием страшнее — вопрос, который эта книга ещё задаст.

И заметка впрок, которую следствие обязано оставить здесь же. Инстанция, теряющая средства принуждения, не уходит с поля — она меняет способ действия. У обороняющегося остаётся то, чего не отнять ни законом, ни гильотиной: слово, школа, печать. Со следующей главы мы откроем этому счёт — отдельной строкой в этой рубрике: что Рим строит в поле мнения. Забегая на полвека вперёд, скажем лишь: строить он будет школы и типографии — и первым делом вернёт себе учителей.

Граница метода прежняя: участия Рима в американских платежах 1790-х нет ни в одном документе — и его нет в этой главе. Есть два календаря, положенные рядом. Документ — на каждый; молчание — на связь.

Показания Матрицы

Имя Пий — осада; проверяем на шестнадцатом году.

Оборона без единой вылазки: на Гражданское устройство — восемь месяцев молчания и два бреве; на сентябрьские бойни — слова; на казнь помазанника — траур. Ни отлучения Франции, ни интердикта — запрета богослужений, которым прежние века ставили королевства на колени, — ни призыва к державам: наружу старый набор средств не пущен ни разу, а внутрь пущен — угроза запрещения присягнувшим в бреве Charitas. Код исполняется с точностью, которая уже не радует следователя, а тревожит: обороняющийся не выходит из стен, даже когда стены горят.

Ячейка B, конфигурация власти. Исполнитель кода: Н.

Соединённых Штатов в Матрице по-прежнему нет. Система имён продолжает не видеть Америку. Теперь мы понимаем, что именно она не видит: за океаном родился соперничающий способ выдавать признание — и старая система не опознала в нём соперника, потому что искала престол, а там была биржа.

Что стало с участниками

Александр Гамильтон. Построил всё: фандирование, принятие долгов, банк, акциз, поход. Ушёл из казначейства в 1795 году небогатым человеком — тот, кто управлял устройством, не был тем, кто с него кормился, и следствие заносит эту деталь в его пользу. Убит в 1804 году на дуэли — действующим вице-президентом Соединённых Штатов Аароном Бэрром. Работу приняли; работника — нет. Механику этой дуэли — единственной в истории, где второе лицо государства застрелило создателя его финансовой системы, — мы отложим до главы о Бэрре: там ей место.

Джеймс Мэдисон. Проиграл различение со счётом тринадцать против тридцати шести; вошёл в сделку по столице. А четверть века спустя, будучи президентом, подписал устав второго Банка Соединённых Штатов — тот самый человек, который доказывал неконституционность первого. Противник учреждения, ставший его учредителем: система перерабатывает даже своих критиков — в собственных управляющих.

Уильям Дуэр. Англичанин из хорошей семьи, женатый на дочери генерала-аристократа; свой и в казначействе, где послужил помощником Гамильтона, и на бирже, где не служил никому. Первый из первых спекулянтов бумагами и правами на подписку, вождь скрипомании. В 1792 году его пирамида рухнула и утянула за собой рынок — первая биржевая паника Америки; разъярённые вкладчики осаждали тюрьму, куда его посадили от греха. Умер в долговой тюрьме в 1799-м. Порядок действий читателю знаком по всем четырём книгам: разгонявшего волну топят волной, и системе его смерть удобнее его показаний.

Солдат Континентальной армии — без имени, ибо имя его в этой операции никого не интересовало. Продал обещание за долю. Увидел, как обещание стало номиналом, номинал — долей, доля — банком. И заплатил акциз со своего виски — на обслуживание бумаги, которую когда-то продал. В старом мире он хотя бы знал, кто его помазанника признаёт. В новом он сам, не ведая того, продал за долю номинала свой голос в признании — раньше, чем получил право голоса в выборах.

Перечень механизмов

Пересчитываем и заносим.

Шестой. Скупка обещания до превращения. Обязательство перед многими превращается в собственность немногих через паузу между раздачей бумаги и объявлением её цены; кто управляет паузой, тот собирает. Поймано: сертификаты 1783–1790 годов; голосование двадцать второго февраля 1790 года. Современная форма — к заполнению в Заключении.

Седьмой. Право за землю, американское повторение. Порядок казны куплен ценой столицы; выбравший порядок выбрал власть. Поймано: сделка лета 1790 года; закон о резиденции и закон о фандировании.

Восьмой. Обмен долга на собственность. Бумага долга принимается в оплату собственности на учреждение, через которое государство ведёт платежи: кредитор становится совладельцем взыскателя. Поймано: устав Банка, условия подписки 1791 года.

Девятый. Признание, проданное долями. Признание власти, прежде выдававшееся единой инстанцией разово и целиком, дробится на доли, продаётся по подписке и пересчитывается ежедневно ценой бумаги; безадресное, оно неуязвимо для захвата и ножа. Поймано: подписка четвёртого июля 1791 года; скупка 1792 года как отбитый отзыв признания.

Десятый. Толкование как средство управляющего. Кто говорит от имени признания — тот расширяет полномочия; расширительное чтение рождено не судом, а казной; суд освятит его позже. Поймано: записки февраля 1791 года. Развёртка — глава пятая.

Одиннадцатый. Принуждение к признанию. Отказ платить налог, кормящий долг, есть отказ в признании — и карается как мятеж; первое силовое движение должности — именно оно. Поймано: поход 1794 года.

Одиннадцать. Перечень растёт.

И отсылка на будущее. Со следующей главы у этого перечня появится постоянный последний вопрос — короткий, в одну строку: чей инструмент? В чьих руках в этом разборе признание — у многих или уже у немногих. Здесь, в 1791 году, ответ ещё утешителен: признание раздроблено между тысячами рук, и в этой множественности — вся сила нового устройства. Запомним это состояние. Нам предстоит наблюдать, век за веком, как доли сходятся обратно.

Признание раздроблено и продано; устройство отбило первый отзыв и принудило первых отказников. Но у него остался вход, который не продаётся за деньги: раз в четыре года в должность вставляют живого человека. Кто и как отбирает его — глава третья.

Глава

Источники главы второй (в конец главы)

1. «Discrimination between Present and Original Holders of the Public Debt, [11 February] 1790», Papers of James Madison, vol. 13; Founders Online, Национальный архив США: founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0030

2. Речи Мэдисона 18 и 19 февраля 1790 г. — Papers of James Madison, vol. 13; Founders Online: founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0039 (18 февраля) и founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0040 (19 февраля)

3. Голосование 22 февраля 1790 г. (36 против 13) — редакторское примечание к речи 19 февраля, там же. Поимённый расклад — журнал Палаты представителей, «A Century of Lawmaking for a New Nation», Библиотека Конгресса: memory.loc.gov/ammem/amlaw/

4. «Return Jonathan Meigs to James Madison, 1 February 1792», Papers of James Madison, vol. 14; Founders Online: founders.archives.gov/documents/Madison/01-14-02-0186

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ФИЛЬТР

Две главы назад мы определили должность: адрес, по которому предъявляют вексель. Одну главу назад — нашли инстанцию признания: раздробленную на доли, пересчитываемую ежедневно ценой бумаги.

Но у этого устройства остался вход, который не продаётся на бирже: раз в четыре года в должность вставляют живого человека. И гипотеза держит здесь свой последний рубеж первого десятилетия: пусть долг, пусть кредиторы — но президента-то выбирает народ. Урна и есть признание.

Проверим это там, где механизм проектировали. У нас есть протокол того собрания — с оговорками, о которых скажем, — и читать мы его будем не как историю Соединённых Штатов. Историю Конвента пусть пишут другие. Нас интересует одно: там проектировали не способ выбора. Там проектировали способ признания — и протокол сохранил страхи собрания полнее, чем его мудрость.

Но что значит «настоящий» — для самого собрания? У него был критерий, и он рассыпан по всем прениям того лета: настоящий — это тот, кому подчинится армия; тот, чью подпись примут кредиторы; тот, чьи требования исполнят штаты. Сила, кредит, сбор — три проверки подлинности, и заметьте: ни одна из трёх не спрашивает о народной любви. Искали не любимого. Искали признанного — и весь вопрос был в том, чьё признание не стыдно предъявить миру и не опасно предъявить себе.

Витербо, или как рождается решение

Чтобы увидеть, что произошло в Филадельфии, надо сначала съездить в Витербо — городок в папских владениях к северу от Рима.

Тысяча двести шестьдесят восьмой год: умирает папа Климент IV, и восемнадцать кардиналов съезжаются в Витербо выбирать преемника. И не могут. Месяц за месяцем. Французская партия против итальянской; за каждым кардиналом — короли, роды, деньги; всякий тур упирается в тот же тупик. Проходит год. Второй. Кардиналы живут в епископском дворце на всём готовом, переписываются с дворами, интригуют — и не выбирают, потому что тупик всем удобнее чужой победы.

На третий год терпение лопается — не у церкви, у города. Капитан Витербо Раньеро Гатти с горожанами делает то, чего не смела ни одна корона: кардиналов запирают во дворце. Буквально: двери на ключ, выход закрыт. Не помогает. Тогда им урезают стол — сперва до двух блюд, потом, по свидетельствам, до хлеба и воды. Не помогает. Тогда горожане разбирают крышу над залом — и князья церкви заседают под дождём и ночным холодом. Рассказывают, будто кто-то из кардиналов мрачно шутил, что крышу сняли, дабы Духу Святому было легче спуститься.

Документ — запирание, урезанный стол и снятая крыша по хроникам. Косвенное свидетельство — сама шутка.

Под снятой крышей дело пошло. Кардиналы передали выбор комиссии из шести — и та в считанные дни назвала имя: Григорий X. Всего выборы заняли тридцать три месяца — самые долгие в истории церкви; решение же, когда его наконец приняли, заняло у комиссии дни.

Новый папа сделал из собственного избрания вывод инженера: если решение рождается только из запирания и измора — вписать запирание и измор в устав. Конституция Ubi periculum, 1274 год: кардиналы отныне заседают взаперти, cum clave — «под ключом», отсюда слово конклав; через три дня без результата стол урезается до одного блюда; ещё через пять — хлеб, вино и вода. Голод по регламенту.

Церковь не устыдилась витербской осады — она поставила её на поток, потому что осада работала.

Документ: текст конституции.

Запомним из Витербо три вещи, они нам сейчас понадобятся. Первое: закрытое собрание о власти само не решает — его доводят до решения тайной, запиранием и измором. Второе: решение в итоге выносит не собрание, а малая комиссия, которой измученное собрание сдаёт вопрос. Третье: миру объявляют не «мы истощились и сдали вопрос шестерым» — миру объявляют «избрал Дух Святой».

Теперь едем в Филадельфию — и смотрим на неё витербскими глазами.

Закрытое собрание

Филадельфия, май 1787 года. Стейт-хаус — то самое здание, где одиннадцать лет назад подписывали Декларацию независимости; потом его назовут Индепенденс-холлом. Съезжаются пятьдесят пять делегатов от двенадцати штатов — Род-Айленд, самый строптивый, не прислал никого. Формальный мандат — поправить Статьи Конфедерации, те самые, при которых восемь лет не было исполнительной власти. Поправлять их не станут: похоронят и напишут новое.

Первые же решения Конвента — о самом Конвенте. Правило секретности: ничего из происходящего не выходит наружу — ни в печать, ни в письма, ни в разговоры, — и молчание это делегаты пронесут десятилетиями. Окна закрыты всё лето, а лето выдалось из злых: жара, духота, мухи; окна держат затворёнными не от мух — от ушей. У дверей — часовые.

Документ: правила процедуры, май 1787 года.

Одна сцена из-за этих закрытых окон стоит трактата. Кто-то из делегатов обронил в зале листок с конспектом прений. Листок нашли и передали председателю — Вашингтону. Тот, по воспоминаниям, дождался конца заседания, встал и произнёс короткую отповедь: он вынужден напомнить о секретности; вот бумага, пусть владелец подойдёт и заберёт. Бросил листок на стол и вышел. Никто не подошёл — ни тогда, ни после.

Косвенное свидетельство: сцена известна из позднейших воспоминаний, прямого протокола ей нет; но она согласуется с задокументированным нравом этого собрания.

Люди, писавшие конструкцию народной власти, боялись быть узнанными в собственных словах.

И вторая мера того же молчания, уже строго документальная: за четыре месяца прений председатель — самый знаменитый человек континента, будущий первый глава проектируемой должности — вступил в обсуждение по существу один раз, в последний день, по второстепенному вопросу. Так и записано рукой Мэдисона: это был единственный случай. Человек, под которого кроили должность, просидел всё лето над кройкой молча.

Но молчал он не всегда, и одно исключение стоит всего лета.

Двадцать шестого июля Конвент голосует по резолюции об исполнительной власти: единоличный глава, избираемый национальным законодательным собранием, на семь лет, без права быть избранным вторично. Виргиния разделилась, и потому Мэдисон записывает её голоса поимённо: «Виргиния разделена: мистер Блэр и полковник Мейсон — за. Генерал Вашингтон и мистер Мэдисон — против. Мистер Рэндольф случайно отсутствовал в зале».

Документ: конспект Мэдисона за двадцать шестое июля 1787 года.

Вашингтон проголосовал. Молча, не сказав ни слова в прениях, — против схемы, при которой главу ставит Конгресс и переизбрание запрещено. То есть против зависимости должности от законодателей и против её однократности. Запомните это, потому что через полтора месяца комитет одиннадцати вынесет прямо противоположное: главу ставят не Конгресс, а выборщики, и переизбираться можно неограниченно. Заказчик не произнёс ни слова — и получил ровно ту конструкцию, за которую подал голос.

Теперь прикладываем витербскую мерку — деталь к детали.

Тайна — есть: правило секретности, часовые, закрытые окна. Запирание — есть, только замок не железный, а общественный: делегат, покинувший Конвент, покидает и стол, за которым делят будущую власть, — уехавшие, а таких за лето набралось немало, из чертежа выпали. Измор — есть, и какой: четыре месяца филадельфийского пекла в шерстяных сюртуках при закрытых окнах; Франклина вносят в портшезе; к августу зал вымотан так, что прения глохнут. Малая комиссия — будет, мы к ней идём. И формула для мира — будет: не «мы истощились и сдали вопрос одиннадцати», а «так постановил народ».

Я не утверждаю, что кто-то в Филадельфии читал Ubi periculum, — этого нет в документах, и в этой книге этого не будет. Я утверждаю то, что документы показывают сами: два закрытых собрания, разделённые пятью веками и океаном, решая один вопрос — как закрытому собранию породить власть, — сошлись к одной механике до последней детали, включая малую комиссию и имя невидимки, на которого записывают решение. Там — Дух. Здесь — Народ.

Документ — обе механики. Реконструкция — сопоставление.

Когда одна и та же форма вырастает дважды независимо — это не совпадение и не заимствование. Это закон формы: так, и только так, закрытые собрания рождают власть.

А протокол?

Протокол вела не канцелярия — его вёл частным порядком делегат Мэдисон, для себя, и запретил публиковать, пока жив хоть один участник. Последним участником оказался он сам. Конспекты вышли в 1840 году — через пятьдесят три года после того лета; известно, что в старости автор их правил, и о масштабе правок историки спорят по сей день.

Документ — сроки. Косвенное свидетельство — масштаб правок.

Заметим без нажима: народ, от имени которого написана первая строка документа, ждал стенограмму своего учреждения дольше, чем живёт поколение.

Для нашего следствия это не помеха. Это первое показание.

Кого потом назовут отцами

Прежде чем слушать прения, опишем состав — как описывают состав любого конклава.

Пятьдесят пять мужчин. Средний возраст — около сорока трёх; Франклину восемьдесят один, и его носят в портшезе; Гамильтону тридцать; Мэдисону тридцать шесть. Юристы и плантаторы составляют подавляющее большинство; двадцать пять человек — рабовладельцы.

И одна черта состава, которую читатель второй главы обязан узнать: заметная часть зала — держатели тех самых бумаг государственного долга, судьбу которых через три года решит первый Конгресс. Сколько именно и на какие суммы — вопрос, вокруг которого столетие идёт спор историков: утверждение о своекорыстии Конвента выдвигали и опровергали, оценки долей расходятся. Сам факт держания — документ; масштаб — косвенное свидетельство.

Собрание, кроившее устройство сбора, во множестве держало его будущие векселя. Это не обвинение — это опись.

И один вопрос, который Конвент решил в тот же день, двадцать шестого июля, — вопрос, чьё значение станет ясно только во второй главе этой книги. Мейсон внёс предложение: требовать от членов законодательного собрания имущественного ценза и гражданства — и отстранить от него лиц, имеющих неурегулированные счёты с Соединёнными Штатами или состоящих у них в долгу. Довод его прост: люди такого рода уже пробирались в легислатуры штатов, чтобы проводить законы, укрывающие их собственные недоимки.

Против встал Гувернёр Моррис, и его возражение надо привести целиком, потому что оно описывает вполне конкретных людей: «Что будет сделано с теми патриотическими гражданами, которые ссудили своей стране деньги, или услуги, или имущество, не сумев доселе добиться погашения своих требований? Должны ли они быть исключены?»

Голосование по вычёркиванию слов «лица, имеющие неурегулированные счёты с Соединёнными Штатами»: девять штатов за вычёркивание, два против. Голосование по оставшейся части — об отстранении должников казны: два штата за, девять против. Отклонено.

Документ: конспект Мэдисона за двадцать шестое июля 1787 года.

Прочтите это, помня, кто такие «граждане, ссудившие стране услуги без погашения требований». Это держатели солдатских сертификатов — той самой бумаги, которую в 1790 году будут скупать по стране агенты с наличными и судьбу которой решит голосование тринадцать против тридцати шести. Конвент прямо рассматривал запрет на участие кредиторов и должников казны в законодательном собрании — и отверг его девятью голосами против двух. Не забыл, не проглядел: обсудил, выслушал довод в пользу кредиторов и вычеркнул запрет своей рукой. Три года спустя тот же круг решит, платить ли по этой бумаге номинал.

Кого в зале нет — не менее важно. Нет Джефферсона и Адамса — оба послами в Европе: авторы Декларации не писали Конституцию, и для большинства читателей это новость. Нет Патрика Генри — трибуна Революции, человека «дайте мне свободу или дайте мне смерть»: его звали, он отказался, а слова, будто он почуял крысу, известны по пересказам. Отказ — документ, сама формула — косвенное свидетельство. Люди 1776 года и люди 1787-го — заметно разные списки.

А теперь — слово, которым мы дважды в этой книге назвали этих людей и которое обязаны вскрыть, прежде чем употребить в третий раз.

«Отцы-основатели». В церковном языке «отцы» — авторитет, на который ссылаются вместо довода: отцы Церкви. Так вот: людям в этом зале никто при жизни такого титула не давал. Словосочетание «Founding Fathers» отчеканил сенатор Уоррен Гардинг — в партийных речах 1910-х годов, а затем со ступеней Капитолия, в собственной инаугурации.

Документ: авторство и эпоха.

Сто с лишним лет страна жила без этого титула; потом его изготовили — и надели задним числом. Кто именно изготовил — запомним: сенатор эпохи трестов, будущий президент, современник событий 1913 года, к которым эта книга придёт в главе восьмой.

И работает титул выборочно, как всякий канон: Гамильтон — отец; а Мейсон, без которого не было бы Билля о правах, — на периферии почитаемых, ибо не подписал; Генри — герой Революции, но из отцов выпал, ибо воевал против Конституции. Канон отбирает не по вкладу — по верности итоговому документу. Отцом становится подписавший. Читатель цикла узнаёт устройство без подсказки: так и кардинал истории — тот, кто вошёл в итоговое единогласие.

Десятки ответов на один вопрос

Ни один вопрос того лета Конвент не мучил так, как способ поставления главы исполнительной власти. По подсчётам исследователей, он ставился на голосование несколько десятков раз — счёт у разных авторов расходится, и мы даём порядок величины, а не цифру.

Документ: порядок величины.

Десятки заходов на один вопрос — это не поиск лучшего способа выбора. Это десятки ответов на вопрос, который зал себе прямо не задавал, но решал каждым голосованием: чьё признание сделает президента настоящим?

И смотрите, как ложатся отвергнутые варианты, если читать их глазами нашего следствия. Конгресс избирает — признающий назван: президент будет созданием законодателей. Губернаторы штатов — признающий назван. Легислатуры штатов — назван. Народ напрямую — назван. Каждый отвергнутый вариант отвергнут за одно и то же: он называл признающего по имени, а названный признающий — это хозяин.