Последний Президент смотрит только на Короля

Соединённых Штатов в Матрице по-прежнему нет. Машина имён продолжает не видеть Америку. Теперь мы понимаем, что именно она не видит: за океаном родился конкурирующий способ выдавать признание — и старая машина не опознала в нём конкурента, потому что искала престол, а там была биржа.

Счёт судеб

Что стало с теми, кто делал работу.

Александр Гамильтон. Построил всё: фандирование, принятие долгов, банк, акциз, поход. Ушёл из казначейства в 1795 году небогатым человеком — оператор машины не был её бенефициаром, и следствие заносит эту деталь в его пользу. Убит в 1804 году на дуэли — действующим вице-президентом Соединённых Штатов Аароном Бэрром. Работу приняли; работника — нет. Механику этой дуэли — единственной в истории, где второе лицо государства застрелило создателя его финансовой системы, — мы отложим до главы о Бэрре: там ей место.

Джеймс Мэдисон. Проиграл дискриминацию со счётом тринадцать против тридцати шести; вошёл в сделку по столице. А четверть века спустя, будучи президентом, подписал устав второго Банка Соединённых Штатов — тот самый человек, который доказывал неконституционность первого. Противник кассы, ставший её учредителем: машина пережёвывает даже своих критиков — в собственных операторов.

Уильям Дуэр. Англичанин из хорошей семьи, женатый на дочери генерала-аристократа; свой и в казначействе, где послужил помощником Гамильтона, и на бирже, где не служил никому. Первый из первых спекулянтов бумагами и скрипами, вождь скрипомании. В 1792 году его пирамида рухнула и утянула за собой рынок — первая биржевая паника Америки; разъярённые вкладчики осаждали тюрьму, куда его посадили от греха. Умер в долговой тюрьме в 1799-м. Почерк читателю знаком по всем четырём книгам: разгонявшего волну топят волной, и системе его смерть удобнее его показаний.

Солдат Континентальной армии — без имени, ибо имя его в этой операции никого не интересовало. Продал обещание за долю. Увидел, как обещание стало номиналом, номинал — акцией, акция — банком. И заплатил акциз со своего виски — на обслуживание бумаги, которую когда-то продал. В старом мире он хотя бы знал, кто его помазанника признаёт. В новом он сам, не ведая того, продал за долю номинала свой голос в признании — раньше, чем получил право голоса в выборах.

Опись рычагов узла

Пересчитываем и кладём на полку.

6. Скупка обещания до конвертации. Обязательство перед многими превращается в собственность немногих через паузу между раздачей бумаги и объявлением её цены; кто управляет паузой, тот собирает. Поймано: сертификаты 1783–1790; голосование 22 февраля 1790 г. Современная форма — к заполнению в Заключении.

7. Право за землю, американский оттиск. Порядок казны куплен ценой столицы; выбравший порядок выбрал власть. Поймано: сделка лета 1790 г.; Residence Act и Funding Act.

8. Конверсия долга в кассу. Бумага долга принимается в оплату собственности на институт, через который государство ведёт платежи: кредитор становится совладельцем взыскателя. Поймано: устав Банка, условия подписки 1791 г.

9. Помазание в розлив. Признание власти, прежде выдававшееся единой инстанцией разово и целиком, дробится на доли, продаётся по подписке и пересчитывается ежедневно ценой бумаги; безадресное, оно неуязвимо для захвата и ножа. Поймано: подписка 4 июля 1791 г.; интервенция 1792 г. как отбитый отзыв признания.

10. Толкование как рычаг оператора. Кто говорит от имени признания — тот расширяет полномочия; расширительное чтение рождено не судом, а кассой; суд освятит его позже. Поймано: записки февраля 1791 г. Развёртка — глава V.

11. Принуждение к признанию. Отказ платить налог, кормящий долг, есть отказ в признании — и карается как мятеж; первое силовое движение должности — именно оно. Поймано: поход 1794 г.

Одиннадцать. Хранилище растёт.

И закладка на будущее. Со следующей главы у этой описи появится постоянный последний вопрос — короткий, в одну строку: чей инструмент? В чьих руках в этом узле машина признания — у многих или уже у немногих. Здесь, в 1791 году, ответ ещё утешителен: признание разлито по тысячам рук, и в этой множественности — вся сила нового устройства. Запомним это состояние бутылок на полках. Нам предстоит наблюдать, век за веком, как их сливают обратно.

Признание разлито по бутылкам и продано; машина отбила первый отзыв и принудила первых отказников. Но у машины остался вход, который не продаётся за деньги: раз в четыре года в неё вставляют нового носителя. Кто и как отбирает его — Глава III.

ГЛАВА III. ФИЛЬТР

Две главы назад мы определили должность: адрес, по которому предъявляют вексель. Одну главу назад — нашли инстанцию признания: акционированную, пересчитываемую ежедневно ценой бумаги. Но у машины остался вход, который не продаётся на бирже: раз в четыре года в неё вставляют живого носителя. И H₀ держит здесь свой последний рубеж первого десятилетия: пусть долг, пусть касса — но носителя-то выбирает народ. Урна и есть признание.

Проверим это там, где механизм проектировали. У нас есть протокол той комнаты — с оговорками, о которых скажем, — и читать мы его будем не как историю Соединённых Штатов. Историю комнаты пусть пишут другие. Нас интересует одно: комната проектировала не способ выбора. Комната проектировала способ признания — и протокол сохранил её страхи полнее, чем её мудрость.

Но что значит «настоящий носитель» — для самой комнаты? У неё был критерий, и он рассыпан по всем прениям того лета: настоящий — это тот, кому подчинится армия; тот, чью подпись примут кредиторы; тот, чьи требования исполнят штаты. Сила, кредит, сбор — три теста подлинности, и заметьте: ни один из трёх не спрашивает о народной любви. Комната искала не любимого. Комната искала признанного — и весь вопрос был в том, чьё признание не стыдно предъявить миру и не опасно предъявить себе.

Витербо, или как рождается решение

Чтобы увидеть, что произошло в Филадельфии, надо сначала съездить в Витербо — городок в папских владениях к северу от Рима. Тысяча двести шестьдесят восьмой год: умирает папа Климент IV, и восемнадцать кардиналов съезжаются в Витербо выбирать преемника.

И не могут. Месяц за месяцем. Французская партия против итальянской; за каждым кардиналом — короли, роды, деньги; всякий тур упирается в тот же тупик. Проходит год. Второй. Кардиналы живут в епископском дворце на всём готовом, переписываются с дворами, интригуют — и не выбирают, потому что тупик всем удобнее чужой победы.

На третий год терпение лопается — не у церкви, у города. Капитан Витербо Раньеро Гатти с горожанами делает то, чего не смела ни одна корона: кардиналов запирают во дворце. Буквально: двери на ключ, выход закрыт. Не помогает. Тогда им урезают стол — сперва до двух блюд, потом, по свидетельствам, до хлеба и воды. Не помогает. Тогда горожане разбирают крышу над залом — и князья церкви заседают под дождём и ночным холодом. Легенда добавляет: кто-то из кардиналов мрачно шутил, что крышу сняли, дабы Духу Святому было легче спуститься. [Д] на запирание, стол и крышу — хроники; [ПК] на шутку.

Под снятой крышей дело пошло. Кардиналы передали выбор комиссии из шести — и та в считанные дни назвала имя: Григорий X. Всего выборы заняли тридцать три месяца — самые долгие в истории церкви; решение же, когда его наконец приняли, заняло у комиссии дни.

Новый папа сделал из собственного избрания вывод инженера: если решение рождается только из запирания и измора — вписать запирание и измор в устав. Конституция Ubi periculum, 1274 год: кардиналы отныне заседают взаперти, cum clave — «под ключом», отсюда слово конклав; через три дня без результата стол урезается до одного блюда; ещё через пять — хлеб, вино и вода. Голод по регламенту. Церковь не устыдилась витербской осады — она поставила её на поток, потому что осада работала. [Д] — текст конституции.

Запомним из Витербо три вещи, они нам сейчас понадобятся. Первое: закрытое собрание о власти само не решает — его доводят до решения тайной, запиранием и измором. Второе: решение в итоге выносит не собрание — малая комиссия, которой измученное собрание сдаёт вопрос. Третье: миру объявляют не «мы истощились и сдали вопрос шестерым» — миру объявляют «избрал Дух Святой».

Теперь едем в Филадельфию — и смотрим на неё витербскими глазами.

Комната

Филадельфия, май 1787 года. Стейт-хаус — то самое здание, где одиннадцать лет назад подписывали Декларацию независимости; потом его назовут Индепенденс-холлом. Съезжаются пятьдесят пять делегатов от двенадцати штатов — Род-Айленд, самый строптивый, не прислал никого. Формальный мандат — поправить Статьи Конфедерации, те самые, при которых восемь лет не было исполнительной власти. Поправлять их не станут: похоронят и напишут новое.

Первые же решения комнаты — о самой комнате. Правило секретности: ничего из происходящего не выходит наружу — ни в печать, ни в письма, ни в разговоры, — и молчание это делегаты пронесут десятилетиями. Окна — закрыты всё лето, а лето выдалось из злых: жара, духота, мухи; окна держат затворёнными не от мух — от ушей. У дверей — часовые. [Д] — правила процедуры, май 1787 г.

Одна сцена из-за этих закрытых окон стоит трактата. Кто-то из делегатов обронил в зале листок с конспектом прений. Листок нашли и передали председателю — Вашингтону. Тот, по воспоминаниям, дождался конца заседания, встал и произнёс короткую отповедь: он вынужден напомнить о секретности; вот бумага, пусть владелец подойдёт и заберёт. Бросил листок на стол и вышел. Никто не подошёл — ни тогда, ни после. [ПК] — сцена известна из позднейших воспоминаний, прямого протокола ей нет; но она согласуется с задокументированным нравом комнаты. Люди, писавшие конструкцию народной власти, боялись быть узнанными в собственных словах.

И вторая мера того же молчания, уже строго [Д]: за четыре месяца прений председатель — самый знаменитый человек континента, будущий первый носитель проектируемой должности — вступил в обсуждение по существу один раз, в последний день, по второстепенному вопросу. Так и записано рукой Мэдисона: это был единственный случай. Человек, под которого кроили кресло, просидел всё лето над кройкой молча.

Но молчал он не всегда, и одно исключение стоит всего лета.

Двадцать шестого июля Конвент голосует по резолюции об исполнительной власти: единоличный носитель, избираемый национальным законодательным собранием, на семь лет, без права быть избранным вторично. Виргиния разделилась, и потому Мэдисон записывает её голоса поимённо:

«Виргиния разделена: мистер Блэр и полковник Мейсон — за. Генерал Вашингтон и мистер Мэдисон — против. Мистер Рэндольф случайно отсутствовал в зале».

[Д] — конспект Мэдисона за 26 июля 1787 г.

Вашингтон проголосовал. Молча, не сказав ни слова в прениях, — против схемы, при которой носителя ставит Конгресс и переизбрание запрещено. То есть против зависимости должности от законодателей и против её однократности.

Запомните это, потому что через полтора месяца комитет одиннадцати вынесет прямо противоположное: носителя ставят не Конгресс, а выборщики, и переизбираться можно неограниченно. Заказчик не произнёс ни слова — и получил ровно ту конструкцию, за которую подал голос.

Теперь прикладываем витербскую мерку — деталь к детали.

Тайна — есть: правило секретности, часовые, закрытые окна. Запирание — есть, только замок не железный, а социальный: делегат, покинувший Конвент, покидает и стол, за которым делят будущую власть, — уехавшие (а таких за лето набралось немало) из чертежа выпали. Измор — есть, и какой: четыре месяца филадельфийского пекла в шерстяных сюртуках при закрытых окнах; Франклина вносят в портшезе; к августу зал вымотан так, что прения глохнут. Малая комиссия — будет, мы к ней идём. И формула для мира — будет: не «мы истощились и сдали вопрос одиннадцати» — а «так постановил народ».

Я не утверждаю, что кто-то в Филадельфии читал Ubi periculum, — этого нет в документах, и в этой книге этого не будет. Я утверждаю то, что документы показывают сами: две комнаты, разделённые пятью веками и океаном, решая один вопрос — как закрытому собранию породить власть, — сошлись к одной механике до последней детали, включая малую комиссию и имя невидимки, на которого записывают решение. Там — Дух. Здесь — Народ. [Д] на обе механики; [Р] на сопоставление. Когда одна и та же форма вырастает дважды независимо — это не совпадение и не заимствование. Это закон формы: так, и только так, закрытые собрания рождают власть.

А протокол? Протокол вела не канцелярия — его вёл частным порядком делегат Мэдисон, для себя, и запретил публиковать, пока жив хоть один участник. Последним участником оказался он сам. Конспекты вышли в 1840 году — через пятьдесят три года после комнаты; известно, что в старости автор их правил, и о масштабе правок историки спорят по сей день. [Д] на сроки; [ПК] на масштаб правок. Заметим без нажима: народ, от имени которого написана первая строка документа, ждал стенограмму своего учреждения дольше, чем живёт поколение. Для нашего следствия это не помеха. Это первое показание.

Кого потом назовут отцами

Прежде чем слушать прения, опишем состав — как описывают состав любого конклава.

Пятьдесят пять мужчин. Средний возраст — около сорока трёх; Франклину восемьдесят один, и его носят в портшезе; Гамильтону тридцать; Мэдисону тридцать шесть. Юристы и плантаторы составляют подавляющее большинство; двадцать пять человек — рабовладельцы. И одна черта состава, которую читатель второй главы обязан узнать: заметная часть комнаты — держатели тех самых бумаг государственного долга, судьбу которых через три года решит первый Конгресс. Сколько именно и на какие суммы — вопрос, заминированный вековым спором историков: тезис о своекорыстии комнаты выдвигали и опровергали, и оценки долей гуляют; мы даём факт держания как установленный, масштаб — с меткой спора. [Д]/[ПК], постранично при сверке. Комната, кроившая машину сбора, во множестве держала её будущие векселя. Это не обвинение — это опись.

И один вопрос, который комната решила в тот же день, 26 июля, — вопрос, чьё значение станет ясно только во второй главе этой книги.

Мейсон внёс предложение: требовать от членов законодательного собрания имущественного ценза и гражданства — и отстранить от него лиц, имеющих неурегулированные счёты с Соединёнными Штатами или состоящих у них в долгу. Довод его прост: люди такого рода уже пробирались в легислатуры штатов, чтобы проводить законы, укрывающие их собственные недоимки.

Против встал Гувернёр Моррис, и его возражение надо привести целиком, потому что оно описывает вполне конкретных людей:

«Что будет сделано с теми патриотическими гражданами, которые ссудили своей стране деньги, или услуги, или имущество, не сумев доселе добиться погашения своих требований? Должны ли они быть исключены?»

Голосование по вычёркиванию слов «лица, имеющие неурегулированные счёты с Соединёнными Штатами»: девять штатов за вычёркивание, два против. Голосование по оставшейся части — об отстранении должников казны: два штата за, девять против. Отклонено. [Д] — конспект Мэдисона за 26 июля 1787 г.

Прочтите это, помня, кто такие «граждане, ссудившие стране услуги без погашения требований». Это держатели солдатских сертификатов — той самой бумаги, которую в 1790 году будут скупать по стране агенты с наличными и судьбу которой решит голосование тринадцать против тридцати шести.

Комната прямо рассматривала запрет на участие кредиторов и должников казны в законодательном собрании — и отвергла его девятью голосами против двух. Не забыла, не проглядела: обсудила, выслушала довод в пользу кредиторов и вычеркнула запрет своей рукой. Три года спустя тот же круг решит, платить ли по этой бумаге номинал.

Кого в комнате нет — не менее важно. Нет Джефферсона и Адамса — оба послами в Европе: авторы Декларации не писали Конституцию, и для большинства читателей это новость. Нет Патрика Генри — трибуна Революции, человека «дайте мне свободу или дайте мне смерть»: его звали, он отказался, по преданию — со словами, что чует крысу. [ПК] на формулу; [Д] на отказ. Люди 1776 года и люди 1787-го — заметно разные списки.

А теперь — слово, которым мы дважды в этой книге назвали этих людей и которое обязаны вскрыть, прежде чем употребить в третий раз. «Отцы-основатели». В церковном языке «отцы» — авторитет, на который ссылаются вместо аргумента: отцы Церкви. Так вот: людям в этой комнате никто при жизни такого титула не давал. Словосочетание «Founding Fathers» отчеканил сенатор Уоррен Гардинг — в партийных речах 1910-х годов, а затем со ступеней Капитолия, в собственной инаугурации. [Д] на авторство и эпоху; точная речь — к постраничной сверке. Сто с лишним лет страна жила без этого титула; потом его изготовили — и надели задним числом. Кто именно изготовил — запомним: сенатор эпохи трестов, будущий президент, современник событий 1913 года, к которым эта книга придёт в главе VIII. И работает титул выборочно, как всякий канон: Гамильтон — отец; а Мейсон, без которого не было бы Билля о правах, — на периферии пантеона, ибо не подписал; Генри — герой Революции, но из отцов выпал, ибо воевал против Конституции. Канон отбирает не по вкладу — по лояльности к итоговому документу. Отцом становится подписавший. Читатель цикла узнаёт механику без подсказки: так и кардинал истории — тот, кто вошёл в итоговое единогласие.

Шестьдесят ответов на один вопрос

Ни один вопрос того лета комната не мучила так, как способ поставления носителя. По подсчётам исследователей, способ поставления носителя ставился на голосование несколько десятков раз — счёт у разных авторов расходится, и мы даём порядок величины, а не цифру: точный пересчёт по протоколам Фарранда — к сверке, и до него никакой круглой цифры в тексте не будет. [Д] на порядок. Шестьдесят заходов на один вопрос — это не поиск лучшего способа выбора. Это шестьдесят ответов на вопрос, который комната себе прямо не задавала, но решала каждым голосованием: чьё признание сделает носителя настоящим?

И смотрите, как ложатся отвергнутые варианты, если читать их нашей оптикой. Конгресс избирает — признающий назван: носитель будет тварью законодателей. Губернаторы штатов — признающий назван. Легислатуры штатов — назван. Народ напрямую — назван. Каждый отвергнутый вариант отвергнут за одно и то же: он называл признающего по имени, а названный признающий — это хозяин. Комната искала конструкцию, в которой признание есть, а признающего указать нельзя.

Народное избрание — то самое, на котором стоит H₀, — вносилось всерьёз, людьми первой величины: Джеймсом Уилсоном из Пенсильвании, шотландцем-правоведом, одним из самых глубоких умов зала, и Гувернёром Моррисом — о нём ниже. И дважды было сокрушено: при одном штате «за» и девяти «против» в одном заходе, при двух «за» и восьми «против» в другом. [Д] — конспекты Мэдисона; точные дни и расклады — постранично.

Доводы победителей сохранились дословно, и вот они — протокол страхов комнаты, [Д], рука Мэдисона. Элбридж Герри из Массачусетса: народ недостаточно осведомлён о характерах и «подвержен обманам»; народ не введён в заблуждение сам — его введут «несколько расчётливых людей, действующих согласованно». Джордж Мейсон из Виргинии, 17 июля: отдать выбор главного магистрата народу так же противоестественно, как поручить распознавание цветов слепому; протяжённость страны делает невозможным, чтобы народ имел нужную способность судить о притязаниях кандидатов. Он же 26 июля, формула, которую надо высечь: предлагается, чтобы акт, который должны совершать знающие более всех о выдающихся людях и их качествах, совершали знающие менее всех. Роджер Шерман из Коннектикута: народ никогда не будет достаточно информирован. [Д] — конспекты Мэдисона за 17 и 26 июля 1787 г.; Avalon Project, Yale Law School.

И здесь следствие обязано сказать то, что отличает его от памфлета: в диагнозе комната была права. Довод Мейсона — не барская спесь, а техническая правда: выбор носителя власти требует знания людей и устройства, как сборка сложной машины требует инженера, — и пахарь из Джорджии знает о характерах кандидатов ровно столько, сколько инженер-судостроитель знает о его пашне: ничего, и не обязан. Народ не глупее комнаты — народ не на том рабочем месте, с которого виден предмет выбора. Это честный диагноз, и мы под ним подписываемся.

Но смотрите, что делает система с честным диагнозом, — вот где хамелеон. Из диагноза «народ выбирать не может» следовало честное решение: так и записать — выбирают знающие, по цензу знания, как выбирают лоцмана или хирурга. Комната решила иначе: выбирать будут знающие — а написано будет, что выбирает народ. Диагноз спрятали, вывеску повесили. Не ценз есть работа системы — ценз есть у всякого ремесла. Работа системы — вывеска, отрицающая ценз. И держится эта вывеска, заметим, по сей день: ценз давно пал, а расстояние между урной и должностью — увидим ниже — осталось.

Теперь — находка, ради которой стоило поднимать протокол того июльского дня, и приведём её дословно, потому что каждое слово в ней весит.

Двадцать шестого июля Мейсон перечисляет все отвергнутые способы избрания — и о народном говорит так:

«Народное избрание в любой форме, как заметил мистер Герри, бросило бы назначение в руки Цинциннати — общества, к членам которого он питает большое уважение, но которому никогда не желал бы преобладающего влияния в правительстве».

[Д] — конспект Мэдисона за 26 июля 1787 г.

Разберём по словам. Наблюдение принадлежит не Мейсону — он ссылается на Герри: значит, довод в комнате не единичный, его повторяют. Формула жёстче любой нашей: не «повлияет», не «сманипулирует» — «бросило бы назначение в руки Цинциннати», то есть назначение президента фактически перешло бы к клубу. И оговорка, которая делает свидетельство неопровержимым: Мейсон питает к членам общества большое уважение. Он не разоблачает врагов. Он предупреждает о своих.

Читатель первой главы, остановись. Общество Цинциннати — наследственный клуб офицеров из нашей первой описи: рычаг номер три, «наследственность, спрятанная в клуб», тринадцатое мая 1783 года, первый генерал-президент — Джордж Вашингтон. И вот, четыре года спустя, в закрытой комнате, где этот самый Вашингтон молча председательствует, делегаты хоронят народное избрание президента — вслух называя его клуб тем организованным меньшинством, которое украдёт народный голос. Комната знала о существовании спрятанной наследственности. Комната боялась её настолько, что забрала урну у народа. И комната ни разу не предложила клуб распустить.

Это [Д] такой пробы, какая следствию выпадает редко: страх, которым убили народное признание, задокументирован — и у страха имя из нашей же описи. Не мы связали первую главу с третьей. Их связал Мейсон, вслух, при часовых у дверей.

Но у этой улики есть второе дно, и оно тяжелее первого. Мы подняли списки — и вот что в них.

Двадцать один делегат из пятидесяти пяти состоял в Обществе Цинциннати. Почти сорок человек из ста в той комнате были членами наследственного клуба, которого комната вслух боялась как будущего кукловода народа. [Д] — по спискам самого Общества; поимённая сверка — постранично.

Дальше. В мае 1787 года Общество Цинциннати проводило в Филадельфии своё общее собрание — съезд отделений всех штатов, назначенный ещё циркуляром октября 1786 года. В том же городе. В те же недели. Председателем Общества был Вашингтон — он отказался вести собрание клуба, потому что приехал вести Конвент; но пятнадцатого мая, по собственному дневнику, обедал с членами Общества, ещё заседавшими в городе. Александр Гамильтон подал свои полномочия делегата от Нью-Йорка на общее собрание Общества восемнадцатого мая — за неделю до открытия Конвента. Секретарём Конвента избрали майора Уильяма Джексона — тоже члена Общества, бывшего офицера штаба Вашингтона; выдвинул его Гамильтон. [Д] — дневник Вашингтона, протоколы Общества, бумаги Гамильтона; членство Джексона — к отдельной сверке.