Последний Президент смотрит только на Короля

Конвент искал конструкцию, в которой признание есть, а признающего указать нельзя.

Народное избрание — то самое, на котором стоит гипотеза этой книги, — вносилось всерьёз, людьми первой величины: Джеймсом Уилсоном из Пенсильвании, шотландцем-правоведом, одним из самых глубоких умов зала, и Гувернёром Моррисом. И дважды было сокрушено: при одном штате «за» и девяти «против» в одном заходе, при двух «за» и восьми «против» в другом.

Документ: конспекты Мэдисона.

Доводы победителей сохранились дословно, и вот они — протокол страхов Конвента, рукой Мэдисона.

Элбридж Герри из Массачусетса: народ недостаточно осведомлён о характерах и «подвержен обманам»; народ не введён в заблуждение сам — его введут «несколько расчётливых людей, действующих согласованно».

Джордж Мейсон из Виргинии, семнадцатого июля: отдать выбор главного магистрата народу так же противоестественно, как поручить распознавание цветов слепому; протяжённость страны делает невозможным, чтобы народ имел нужную способность судить о притязаниях кандидатов. Он же двадцать шестого июля, формула, которую надо высечь: предлагается, чтобы акт, который должны совершать знающие более всех о выдающихся людях и их качествах, совершали знающие менее всех.

Роджер Шерман из Коннектикута: народ никогда не будет достаточно осведомлён.

Документ: конспекты Мэдисона за семнадцатое и двадцать шестое июля 1787 года.

И здесь следствие обязано сказать то, что отличает его от памфлета: в диагнозе Конвент был прав. Довод Мейсона — не барская спесь, а техническая правда: выбор главы власти требует знания людей и устройства, как сборка сложной машины требует инженера, — и пахарь из Джорджии знает о характерах кандидатов ровно столько, сколько судостроитель знает о его пашне: ничего, и не обязан. Народ не глупее Конвента — народ не на том рабочем месте, с которого виден предмет выбора. Это честный диагноз, и мы под ним подписываемся.

Но смотрите, что делает система с честным диагнозом, — вот где подмена. Из диагноза «народ выбирать не может» следовало честное решение: так и записать — выбирают знающие, по цензу знания, как выбирают лоцмана или хирурга. Конвент решил иначе: выбирать будут знающие — а написано будет, что выбирает народ. Диагноз спрятали, вывеску повесили. Не ценз есть работа системы — ценз есть у всякого ремесла. Работа системы — вывеска, отрицающая ценз. И держится эта вывеска, заметим, по сей день: ценз давно пал, а расстояние между урной и должностью — увидим ниже — осталось.

Теперь — находка, ради которой стоило поднимать протокол того июльского дня, и приведём её дословно, потому что каждое слово в ней весит.

Двадцать шестого июля Мейсон перечисляет все отвергнутые способы избрания — и о народном говорит так: «Народное избрание в любой форме, как заметил мистер Герри, бросило бы назначение в руки Цинциннати — общества, к членам которого он питает большое уважение, но которому никогда не желал бы преобладающего влияния в правительстве».

Документ: конспект Мэдисона за двадцать шестое июля 1787 года.

Разберём по словам. Наблюдение принадлежит не Мейсону — он ссылается на Герри: значит, довод в зале не единичный, его повторяют. Формула жёстче любой нашей: не «повлияет», не «сманипулирует» — «бросило бы назначение в руки Цинциннати», то есть назначение президента фактически перешло бы к обществу офицеров. И оговорка, которая делает свидетельство неопровержимым: Мейсон питает к членам общества большое уважение. Он не разоблачает врагов. Он предупреждает о своих.

Читатель первой главы, остановись. Общество Цинциннати — наследственное общество офицеров из нашего первого перечня: третий механизм, «наследственность, спрятанная в общество», тринадцатое мая 1783 года, первый генерал-президент — Джордж Вашингтон. И вот, четыре года спустя, за закрытыми окнами, где этот самый Вашингтон молча председательствует, делегаты хоронят народное избрание президента — вслух называя его общество тем организованным меньшинством, которое украдёт народный голос.

Конвент знал о существовании спрятанной наследственности. Конвент боялся её настолько, что забрал урну у народа. И Конвент ни разу не предложил общество распустить.

Это документ такой пробы, какая следствию выпадает редко: страх, которым убили народное признание, задокументирован — и у страха имя из нашего же перечня. Не мы связали первую главу с третьей. Их связал Мейсон, вслух, при часовых у дверей.

Но у этой улики есть второе дно, и оно тяжелее первого. Мы подняли списки — и вот что в них.

Двадцать один делегат из пятидесяти пяти состоял в Обществе Цинциннати. Почти сорок человек из ста в том зале были членами наследственного общества, которого зал вслух боялся как будущего кукловода народа.

Документ: списки самого Общества.

Дальше. В мае 1787 года Общество Цинциннати проводило в Филадельфии своё общее собрание — съезд отделений всех штатов, назначенный ещё циркуляром октября 1786 года. В том же городе. В те же недели. Председателем Общества был Вашингтон — он отказался вести собрание Общества, потому что приехал вести Конвент; но пятнадцатого мая, по собственному дневнику, обедал с членами Общества, ещё заседавшими в городе. Александр Гамильтон подал свои полномочия делегата от Нью-Йорка на общее собрание Общества восемнадцатого мая — за неделю до открытия Конвента. Секретарём Конвента избрали майора Уильяма Джексона — тоже члена Общества, бывшего офицера штаба Вашингтона; выдвинул его Гамильтон.

Документ: дневник Вашингтона, протоколы Общества, бумаги Гамильтона.

Сложим картину без единого домысла. Один город, один месяц. Два собрания: открытое для истории — Конвент, и закрытый съезд наследственного общества. Двадцать один человек заседает в обоих. Председатель Конвента — глава Общества. Секретарь Конвента — член Общества. А двадцать шестого июля в зале Конвента произносят: народное избрание опасно, ибо народом сможет управлять общество — такое, как Цинциннати.

Что мы утверждаем: совпадение города, месяца и людей — документ, всё по бумагам. Чего мы не утверждаем и не станем: что Общество принимало решения за Конвент; протокола такого не существует, и выдумывать его мы не будем.

Но следствие обязано занести в дело то, что видит: собрание, боявшееся организованного меньшинства, на две пятых состояло из этого меньшинства — и, боясь, не предложило его распустить. Страх был искренним, и в этом вся соль: боялись не чужих. Боялись того, что умеют сами.

Перебрали всё — вплоть до лотереи. Мейсон в том же перечне двадцать шестого июля отмахивается от неё с сухостью, которая говорит больше самого предложения: «Среди прочих средств была введена лотерея. Но так как билеты, по-видимому, не пользуются большим спросом, она, вероятно, не будет разыграна, и потому об этом предмете нечего сказать».

Документ: конспект за двадцать шестое июля 1787 года.

Конвент готов был обсуждать жребий — но не названного признающего.

Временное решение

Развязка антигероична, и в этом её честность.

Через год после того лета, четвёртого июля 1788-го, Филадельфия праздновала ратификацию Большой федеральной процессией, и сердцем шествия был корабль — настоящий, полностью оснащённый, с мачтами, экипажем и пушками, поставленный на колёса и провезённый по улицам: «Союз», корабль государства.

Документ: описания процессии.

Город сам сказал, что построил Конвент. Четыре месяца строили корпус — и к августу обнаружили, что в нём пустое место: механизма, которым ставят главу, нет, а силы кончились. Срок объявлен; переделывать некогда.

Конец августа. Четвёртый месяц взаперти. Вопрос о поставлении президента — в куче нерешённых, при рабочей схеме «выбирает Конгресс», которая не нравится уже никому. И Конвент делает то, что сделало витербское собрание на тридцать третьем месяце: сдаёт вопрос малой комиссии.

Комитет одиннадцати — по одному человеку от штата. Четвёртого сентября он выносит схему, которой суждено пережить века: каждый штат назначает выборщиков — числом «сенаторы плюс представители»; как назначать — решает легислатура штата, и о праве гражданина голосовать во всей конструкции не сказано ни единого слова; выборщики голосуют каждый в своём штате, не съезжаясь, — чтобы негде было сговориться: страх сговора вшит прямо в чертёж; голоса свозят в столицу и вскрывают; нет большинства — выбирает Палата, голосуя по штатам.

Документ: доклад комитета, четвёртое сентября 1787 года.

Семнадцатого сентября — подписание. От доклада комитета до подписания — тринадцать дней.

Вопрос, который мучили дольше и жарче всех — десятки заходов за четыре месяца, — решён комитетом, в последнюю очередь, за две недели, на пороге всеобщей усталости. В Витербо решала шестёрка под снятой крышей; в Филадельфии — одиннадцать при закрытых окнах. Устройство то же: истощённое собрание не решает — оно сдаёт.

И решение вырезали за считанные дни из обломков отвергнутых вариантов: выборщики — идея, всплывавшая ещё в июне и отклонённая; назначение легислатурами — кусок отклонённой схемы; финал в Палате — остаток «конгрессовского» варианта. Ничего нового — сборка из отходов, лишь бы держало к сроку.

Устройство запустили в 1789-м. Гамильтон в «Федералисте» номер шестьдесят восемь — агитационном цикле, где конструкцию продавали публике, — писал о схеме выборщиков: если она и не совершенна, то по меньшей мере превосходна.

А на четвёртом запуске — выборы 1800 года — временное решение не выдержало: ничья, интрига, тридцать шесть туров голосования в Палате. Механизм перебрали в 1804 году Двенадцатой поправкой. Пятнадцатый год службы — первый отказ.

И сам Гамильтон переменил приговор. Двадцать девятого января 1802 года он пишет для законодательного собрания Нью-Йорка проект резолюции о поправках к Конституции: выборщиков избирать по округам, прямым голосованием граждан, а голоса за президента и вице-президента подавать раздельно, прямо указывая, кто за кого. А пять недель спустя, четвёртого марта, объясняет свою позицию Гувернёру Моррису в частном письме — и объясняет так: люди вправе знать, кого они выбирают, а нынешний порядок даёт полный простор интриге и, как все уже видели, опасен для общественного спокойствия.

Четырнадцать лет спустя после «если и не совершенна, то по меньшей мере превосходна» — тот же человек, о той же схеме: полный простор интриге и опасность для спокойствия страны.

Документ: проект резолюции для законодательного собрания Нью-Йорка, двадцать девятое января 1802 года; письмо Гамильтона Гувернёру Моррису, четвёртое марта 1802 года; кризис 1800 года и Двенадцатая поправка.

А само решение — подлатанное поправками — стоит по сей день: конструкцию меняли, механизм чинили, его не вынимали ни разу.

Запомните эту последовательность — превозносили, дало сбой, подлатали, — потому что дальше произойдёт то, что важнее всей последовательности: временное решение канонизируют. То, что принято от усталости комитетом одиннадцати, потомки объявят боговдохновенной мудростью отцов — тем самым титулом чеканки 1910-х.

И вот тут стоит выслушать человека, который в том зале сидел и всё записывал. Двадцать третьего августа 1823 года Мэдисон отвечает Джорджу Хэю — тот прислал ему газетные статьи о пороках действующего способа избрания президента и о средстве против них. Мэдисон пишет: трудность подыскать безупречный порядок назначения исполнительного органа такого государства, как Соединённые Штаты, Конвент чувствовал глубоко, — а поскольку окончательное решение принималось на поздней стадии сессии, оно не было свободно от спешки, порождённой усталостью и нетерпением, какие бывают во всяком подобном собрании; хотя, оговаривается он, в меньшей степени, чем обычно в таких собраниях бывает. Тридцать шесть лет спустя, отцу Конституции, сохранившему единственный протокол, — и он не защищает решение как мудрое, он объясняет его усталостью и спешкой.

Документ: письмо Джеймса Мэдисона Джорджу Хэю, двадцать третье августа 1823 года.

Составителей произвели в отцы — и временная мера стала святыней, на которую нельзя поднять руку. Двести сорок лет спустя она стоит там же, куда её поставили тринадцатидневным усилием. А оба её главных автора при жизни успели сказать о ней иначе, чем говорят их почитатели.

Что опускают в урну

Прежде чем разбирать урну, скажем прямо то, чего не говорит школа, — многие читатели услышат это впервые.

Президента Соединённых Штатов избирают не граждане. Юридически его избирают выборщики — сегодня их пятьсот тридцать восемь: в декабре високосного года они собираются в столицах своих штатов, подают голоса, и тот, кто получил большинство этих голосов, становится президентом. Точка; так по букве Конституции с 1789 года по сей день.

Всё, что происходит в ноябре, — очереди, бюллетени, карта из красных и синих штатов на экране, — юридически есть лишь способ, которым штаты назначают этих пятьсот тридцать восемь. Гражданин не голосует за президента; гражданин участвует в назначении тех, кто проголосует. Ноябрь — не выборы. Ноябрь — набор выборщиков; выборы — в декабре, при пустых площадях, и телекамер там нет.

Теперь разберём урну юридически, по чертежу, без гнева — три звена.

Первое. В бюллетене может стоять имя кандидата — но юридически отметка ставится за список выборщиков, составленный партией; в большинстве штатов имена этих выборщиков в бюллетене даже не напечатаны. Гражданин выбирает не президента — он выбирает неизвестных ему людей, обещавших выбрать президента. Документ.

Второе. Само право ставить эту отметку — не его. Статья вторая отдаёт назначение выборщиков легислатуре штата, «таким образом, каким она постановит», — и легислатуры первых десятилетий сплошь и рядом назначали выборщиков сами, без всякого народного голосования: в 1800 году так поступало большинство штатов; Южная Каролина не допускала народ к выбору выборщиков до 1860-х. Всенародное голосование за выборщиков — не право из Конституции, а обычай, дарованный легислатурами, и то, что даровано, юридически может быть отозвано. Документ.

Третье. И даже поставленная отметка двести лет не была приказом. Выборщик, избранный по партийному списку, юридически мог проголосовать за кого угодно — таких называли неверными выборщиками, и за историю их набрались десятки; наказывать их штатам дозволил Верховный суд лишь в 2020 году — единогласно, что само по себе показательно: двести тридцать лет вопрос «обязан ли выборщик слушаться урны» оставался юридически открытым, и система не спешила его закрывать. Документ — решение суда и само правило; точный счёт неверных выборщиков — косвенное свидетельство, у разных исследователей он расходится.

Итак: гражданин опускает в урну голос за неизвестных, право голосовать даровано ему легислатурой как обычай, и двести лет этот голос был пожеланием, а не приказом.

Что же такое урна — фикция?

Нет — и здесь надо быть точным, потому что слово «фикция» дешевит находку. Фикция — это обман без назначения, пустое место. Урна — не пустое место: она действующий обряд признания, и назначение у неё огромное.

Вспомните старый мир: королём человека делало не целование креста подданными — королём его делало помазание и признание держателей условий; но целование креста было обязательным: обряд, в котором подданный телесно соучаствует во власти и тем связывает себя. Присягнувший — уже не зритель: он соучастник, и бунт его отныне — клятвопреступление.

Урна устроена так же. Юридически голос — прошение к выборщикам, которых назначила легислатура. По существу обряда — акт соучастия: опустивший бюллетень признал устройство, связал себя с исходом, и протест его отныне — мятеж против того, что он «сам выбрал».

Обряд не выбирает президента. Обряд набирает признающих — миллионами, каждые четыре года, добровольно.

Вот теперь конструкция Конвента видна целиком, и надо отдать ей должное — она совершенна.

Наверху — признание без признающего: выборщики растворяются, указать пальцем не на кого. Внизу — признающие без признания: миллионы соучастников обряда, чей голос юридически не приказ.

Спросишь «кто признал президента?» — ответ: народ, вон его миллионы у урн. Спросишь «где юридическая подпись народа?» — подписи нет: есть голоса за неизвестных, дарованные обычаем, двести лет не обязательные к исполнению.

Признание есть — признающего нет; признающие есть — признания нет. Подмена, пойманная за обе руки сразу.

Документ — каждое звено. Реконструкция — сумма.

Признание без признающего

Теперь соберём первую линию — ради неё писалась глава.

Что в итоге построил Конвент? Смотрите на конструкцию глазами вопроса «кто признал президента?».

Выборщики? Но они не орган: они собираются на один день, в разных столицах, не видя друг друга, подают голос — и растворяются навсегда; в большинстве штатов их имена даже не попадут в бюллетень. Легислатуры? Они лишь назначили назначающих. Народ? Народа в чертеже нет — слово «гражданин» в механизме отсутствует, а прямое избрание дважды сокрушено голосованием. Палата? Лишь запасной ход.

На вопрос «кто признал президента?» конструкция отвечает: никто, кого можно указать пальцем. Признание совершилось — признающий растворён.

И вот теперь витербская параллель перестаёт быть сравнением зданий и становится существом дела. Конклав решает ту же задачу тем же ходом: кардиналы, запертые и разъединённые с миром, подают голос — и разъезжаются; на вопрос «кто сделал этого человека папой?» церковь веками отвечает: не они — Дух Святой. Признающий растворён в инстанции, которую нельзя допросить.

Филадельфия построила то же самое, заменив одно слово: на вопрос «кто сделал этого человека президентом?» республика отвечает — народ. Не пятьдесят пять человек за закрытыми окнами; не легислатуры; не сотня-другая безымянных, проголосовавших порознь и растворившихся. Народ — инстанция, которую так же нельзя допросить, как Дух, и которая так же не оставляет подписи.

И последняя черта, без которой параллель была бы неполной, — читатель прежних книг цикла ждёт её по праву. Мы показывали там: конклав — представление; имя нередко известно до первого дыма, и запертые кардиналы разыгрывают неизвестность исхода, который предрешён за стенами. Так вот — здесь то же, и задокументировано дважды.

Первое. Конвент кроил полномочия не для отвлечённой должности — для человека, молча сидевшего в председательском кресле. Это не наша реконструкция: делегат Пирс Батлер написал после Конвента прямо — полномочия президента не были бы столь велики, если бы члены не устремляли взоры на генерала Вашингтона как на будущего президента. Должность шили по мерке, снятой с заказчика, при заказчике, не спрашивая заказчика вслух.

Документ: письмо Батлера.

Второе. Порядок поставления запустили — дважды, — когда исход был известен всей стране заранее. Тысяча семьсот восемьдесят девятый: шестьдесят девять выборщиков, все шестьдесят девять — за Вашингтона. Тысяча семьсот девяносто второй: сто тридцать два — все сто тридцать два. Единственные единогласные выборы за два с половиной века; ни соперника, ни кампании, ни сговора — того самого сговора, от которого городили весь механизм.

Документ.

Взвесим. Механизм, рождённый в десятках голосований страха перед сговором, первые два раза сработал как чистая церемония: исход предрешён, разъединённые выборщики, не сговариваясь, назвали одно имя — потому что имя было названо до них и не ими. Обряд неизвестности при известном исходе — это и есть определение представления.

И заметим уже без иронии: с представления начинать пришлось неизбежно, ибо настоящий, непредрешённый запуск — 1796-й, а затем 1800-й — конструкцию немедленно едва не разорвал. Представление было не злоупотреблением, а обкаткой — как и в конклаве: единогласие показывают миру раньше, чем позволят себе борьбу.

Читатель вправе остановить нас: не была ли эта церемонность случайностью старта — единогласием от безальтернативности, какое бывает у всякого молодого устройства? Вопрос принимаем как обязательство. В главах о девятнадцатом и двадцатом веке мы предъявим ряд: закрытое совещание в Капитолии, назначавшее кандидатов четверть века; прокуренный номер чикагского отеля, за ночь решивший съезд двадцатого года; отбор без стен наших дней, где решение живёт в списках жертвователей и на карте семи штатов. Тех, кто ставит эти собрания, мы будем называть по именам — они в протоколах, и мы покажем, отчего их так охотно оставляют в протоколах. О тех же, кто переставляет сами собрания и упраздняет их по мере надобности, мы скажем иначе — повторяющимся порядком действий: не потому, что сомневаемся в направлении, а потому, что дорожим правилом следствия — имя ставится только под подписью, а в наших руках порядок действий. Его мы и предъявим; направление укажет сам переезд отбора — читатель увидит, куда он движется.

Третье расхождение с гипотезой, и оно глубже первых двух. Гипотеза утверждает: признаёт избиратель. Протокол Конвента показывает: избирателя как признающего отвергли голосованием, дважды, с разгромным счётом, под запись; конструкцию собрали так, чтобы признающего нельзя было назвать вовсе; а первые два запуска прошли при исходе, решённом до всякой урны.

Признание без признающего — это не упразднение инстанции, как обещает гипотеза. Это её совершенная форма: инстанция, у которой нет адреса, не может быть привлечена к ответу.

Во второй главе признание спрятали в цену бумаги. В третьей — признающего спрятали в слово «народ».

Документ — каждое звено. Реконструкция — сумма.

Чей инструмент?

Вторая линия — и здесь тот же Конвент даёт показание, которое дороже любой теории.

Положим рядом два решения одного класса, принятые в одном десятилетии, об одном товаре — признании власти.

Решение первое, 1791 год: признание деньгами пущено в свободную продажу. Четыре пятых капитала Банка — частная подписка; доля — четыреста долларов; покупает всякий, кто платит; купивший — поручитель власти и переголосовывает ежедневно, ценой. Ни ценза крови, ни ценза веры, ни разрешения легислатуры.

Решение второе, 1787 год: признание голосом заперто трижды. Ценз — собственность, пол, раса: у урны порядка шести человек из ста; сам ценз — документ, диапазон оценок — косвенное свидетельство. Легислатура — даже эти шестеро голосуют не за президента, а участвуют в назначении выборщиков, и само их право участвовать — отзываемый дар штата. Необязательность — голос двести лет юридически не приказ.

Один класс, один товар, два противоположных решения. Почему деньгам — свобода, голосу — замки?

Ответ в природе двух форм признания, и он важнее всей главы. Признание деньгами отбирает признающего само: четыреста долларов — встроенный ценз, безличный, необидный, не требующий ни законов, ни часовых; неимущий не купит долю, и запрещать ему ничего не надо. Признание голосом встроенного отбора не имеет: голос батрака весит столько же, сколько голос банкира, — и потому его пришлось отбирать снаружи: цензом, легислатурой, выборщиками, необязательностью.

Отсюда правило на все века книги: система отпускает на свободу то признание, которое отбирает цена, — и держит под замком то, которое цена не отбирает.

Когда в двадцатом веке замки начнут снимать — ценз за цензом, поправка за поправкой, — следите не за замками. Следите за тем, что́ к тому времени будет решать сам голос: не перенесено ли решение туда, где по-прежнему отбирает цена. Это вопрос глав восьмой и тринадцатой, и реестр в приложении будет мерить его цифрами.

И горькая подпись под всей этой вывеской: окончательный текст Конституции стилистически выделывал Гувернёр Моррис — комитет стиля отдал перо ему; преамбула с её первыми тремя словами — его рука. Документ. Тот самый Моррис, который вносил народное избрание — и проиграл. Вывеску «Мы, народ» писал человек, только что при закрытых окнах проигравший голосование о народе. Это не лицемерие одного литератора — это устройство вывески: парадная надпись сочинена проигравшей стороной по заказу выигравшей.