Последний Президент смотрит только на Короля

Сложим картину без единого домысла. Один город, один месяц. Два собрания: открытое для истории — Конвент, и закрытый съезд наследственного клуба. Двадцать один человек заседает в обоих. Председатель Конвента — глава клуба. Секретарь Конвента — член клуба. А двадцать шестого июля в зале Конвента произносят: народное избрание опасно, ибо народом сможет манипулировать общество — такое, как Цинциннати.

Что мы утверждаем: совпадение города, месяца и людей — [Д], всё по документам. Чего мы не утверждаем и не станем: что клуб принимал решения за Конвент; протокола такого не существует, и выдумывать его мы не будем. Но следствие обязано занести в дело то, что видит: комната, боявшаяся организованного меньшинства, на две пятых состояла из этого меньшинства — и, боясь, не предложила его распустить. Страх был искренним, и в этом вся соль: боялись не чужих. Боялись того, что умеют сами.

Перебрали всё — вплоть до лотереи. Мейсон в том же перечне 26 июля отмахивается от неё с сухостью, которая говорит больше самого предложения: «Среди прочих средств была введена лотерея. Но так как билеты, по-видимому, не пользуются большим спросом, она, вероятно, не будет разыграна, и потому об этом предмете нечего сказать». [Д] — конспект от 26 июля 1787 г. Комната готова была обсуждать жребий — но не названного признающего.

Пробка

Развязка антигероична, и в этом её честность.

Образ, которым мы сейчас воспользуемся, принадлежит не нам — самой эпохе. Через год после комнаты, четвёртого июля 1788-го, Филадельфия праздновала ратификацию Большой федеральной процессией, и сердцем шествия был корабль — настоящий, полностью оснащённый, с мачтами, экипажем и пушками, поставленный на колёса и провезённый по улицам: «Союз», корабль государства. [Д] — описания процессии; к постраничной сверке. Город сам сказал, что́ построила комната: корабль.

Так будем и говорить, по-корабельному. Комната четыре месяца строила корпус — и к августу обнаружила, что в корпусе дыра: место, где должен стоять механизм поставления капитана, пусто, а верфь истощена. Спуск на воду назначен; чинить некогда. И тогда в дыру вбивают пробку — заглушку, которой корабелы затыкают течь, когда нет времени перебирать обшивку: временную, из того, что под рукой, до первого дока.

Конец августа. Четвёртый месяц взаперти. Вопрос о поставлении носителя — в куче нерешённых, при рабочей схеме «выбирает Конгресс», которая не нравится уже никому. И комната делает то, что сделало витербское собрание на тридцать третьем месяце: сдаёт вопрос малой комиссии. Комитет по отложенным делам — одиннадцать человек, по одному от штата. Четвёртого сентября комитет выносит схему, которой суждено пережить века: каждый штат назначает выборщиков — числом «сенаторы плюс представители»; как назначать — решает легислатура штата, и о праве гражданина голосовать во всей конструкции не сказано ни единого слова; выборщики голосуют каждый в своём штате, не съезжаясь, — чтобы негде было сговориться: страх интриги вшит прямо в чертёж; голоса свозят в столицу и вскрывают; нет большинства — выбирает Палата, голосуя по штатам. [Д] — доклад комитета, 4 сентября 1787 г.

Семнадцатого сентября — подписание. От доклада комитета до подписания — тринадцать дней. Вопрос, который мучили дольше и жарче всех — шестьдесят заходов за четыре месяца, — решён комитетом, в последнюю очередь, за две недели, на пороге всеобщей усталости. В Витербо решала шестёрка под снятой крышей; в Филадельфии — одиннадцать при закрытых окнах. Механика та же: истощённое собрание не решает — оно сдаёт.

Пробку вырезали за считанные дни из обломков отвергнутых вариантов: выборщики — идея, всплывавшая ещё в июне и отклонённая; назначение легислатурами — кусок отклонённой схемы; финал в Палате — огрызок «конгрессовского» варианта. Ничего нового — сборка отходов, лишь бы держало до спуска на воду.

Корабль спустили в 1789-м. Гамильтон в «Федералисте» №68 — агитационном цикле, где конструкцию продавали публике, — писал о схеме выборщиков: если она и не совершенна, то по меньшей мере превосходна. А на четвёртом плавании — выборы 1800 года — пробку вышибло: ничья, интрига, тридцать шесть туров голосования в Палате, машина черпала воду. Корабль загнали в док и в 1804-м перебрали механизм Двенадцатой поправкой. Пробка потекла на пятнадцатом году. Сам Гамильтон в частном письме последних лет признал, что схема работает не так, как предполагали. [Д] на поправку и кризис 1800-го; письмо — к сверке. А пробка — законопаченная поправками — стоит по сей день: корпус меняли, механизм чинили, её не вынимали ни разу.

Запомните эту хронику — превозносили, потекла, законопатили, — потому что дальше произойдёт то, что важнее всей хроники: пробку канонизируют. Решение, принятое от усталости комитетом одиннадцати, потомки объявят боговдохновенной мудростью отцов — тем самым титулом чеканки 1910-х. Плотников произвели в отцы — и пробка стала святыней, на которую нельзя поднять руку. Двести сорок лет спустя она стоит там же, куда её вбили тринадцатидневным усилием.

Что опускают в урну

Прежде чем разбирать урну, скажем прямо то, чего не говорит школа, — многие читатели услышат это впервые. Президента Соединённых Штатов избирают не граждане. Юридически его избирают выборщики — сегодня их пятьсот тридцать восемь: в декабре високосного года они собираются в столицах своих штатов, подают голоса, и тот, кто получил большинство этих голосов, становится президентом. Точка; так по букве Конституции с 1789 года по сей день. Всё, что происходит в ноябре, — очереди, бюллетени, карта из красных и синих штатов на экране, — юридически есть лишь способ, которым штаты назначают этих пятьсот тридцать восемь. Гражданин не голосует за президента; гражданин участвует в назначении тех, кто проголосует. Ноябрь — не выборы. Ноябрь — набор выборщиков; выборы — в декабре, при пустых площадях, и телекамер там нет.

Теперь разберём урну юридически, по чертежу, без гнева — три звена.

Первое. В бюллетене может стоять имя кандидата — но юридически крестик ставится за список выборщиков, составленный партией; в большинстве штатов имена этих выборщиков в бюллетене даже не напечатаны. Гражданин выбирает не носителя — он выбирает неизвестных ему людей, обещавших выбрать носителя. [Д]

Второе. Само право ставить этот крестик — не его. Статья вторая отдаёт назначение выборщиков легислатуре штата, «таким образом, каким она постановит», — и легислатуры первых десятилетий сплошь и рядом назначали выборщиков сами, без всякого народного голосования: в 1800 году так поступало большинство штатов; Южная Каролина не допускала народ к выбору выборщиков до 1860-х. Всенародное голосование за выборщиков — не право из Конституции, а обычай, дарованный легислатурами, и то, что даровано, юридически может быть отозвано. [Д]

Третье. И даже опущенный крестик двести лет не был приказом. Выборщик, избранный по партийному списку, юридически мог проголосовать за кого угодно — таких называли неверными выборщиками, и за историю их набрались десятки; наказывать их штатам дозволил Верховный суд лишь в 2020 году — единогласно, что само по себе показательно: двести тридцать лет вопрос «обязан ли выборщик слушаться урны» оставался юридически открытым, и система не спешила его закрывать. [Д]; счёт неверных — к сверке.

Итак: гражданин опускает в урну голос за неизвестных, право голосовать даровано ему легислатурой как обычай, и двести лет этот голос был пожеланием, а не приказом. Что же такое урна — фикция?

Нет — и здесь надо быть точным, потому что слово «фикция» дешевит находку. Фикция — это обман без функции, пустышка. Урна — не пустышка: она действующий обряд признания, и функция у неё огромная. Вспомните старый мир: королём человека делало не целование креста подданными — королём его делало помазание и признание держателей условий; но целование креста было обязательным: обряд, в котором подданный телесно соучаствует во власти и тем связывает себя. Присягнувший — уже не зритель: он соучастник, и бунт его отныне — клятвопреступление. Урна устроена так же. Юридически голос — петиция к выборщикам, которых назначила легислатура. Литургически — акт соучастия: опустивший бюллетень признал машину, связал себя с исходом, и протест его отныне — мятеж против того, что он «сам выбрал». Обряд не выбирает носителя. Обряд вербует признающих — миллионами, каждые четыре года, добровольно.

Вот теперь конструкция комнаты видна целиком, и надо отдать ей должное — она совершенна. Наверху — признание без признающего: выборщики растворяются, указать пальцем не на кого. Внизу — признающие без признания: миллионы соучастников обряда, чей голос юридически не приказ. Спросишь «кто признал носителя?» — ответ: народ, вон его миллионы у урн. Спросишь «где юридическая подпись народа?» — подписи нет: есть голоса за неизвестных, дарованные обычаем, двести лет не обязательные к исполнению. Признание есть — признающего нет; признающие есть — признания нет. Хамелеон, пойманный за обе руки сразу. [Д] — каждое звено; [Р] — сумма.

Признание без признающего

Теперь соберём первую линию — ради неё писалась глава.

Что в итоге построила комната? Смотрите на конструкцию глазами вопроса «кто признал носителя?». Выборщики? Но они не орган: они собираются на один день, в разных столицах, не видя друг друга, подают голос — и растворяются навсегда; в большинстве штатов их имена даже не попадут в бюллетень. Легислатуры? Они лишь назначили назначающих. Народ? Народа в чертеже нет — слово «гражданин» в механизме отсутствует, а прямое избрание дважды сокрушено голосованием. Палата? Лишь запасной ход.

На вопрос «кто признал президента?» конструкция отвечает: никто, кого можно указать пальцем. Признание совершилось — признающий растворён.

И вот теперь витербская параллель перестаёт быть сравнением зданий и становится существом дела. Конклав решает ту же задачу тем же ходом: кардиналы, запертые и разъединённые с миром, подают голос — и разъезжаются; на вопрос «кто сделал этого человека папой?» церковь веками отвечает: не они — Дух Святой. Признающий растворён в инстанции, которую нельзя допросить. Филадельфия построила то же самое, заменив одно слово: на вопрос «кто сделал этого человека президентом?» республика отвечает — народ. Не пятьдесят пять человек за закрытыми окнами; не легислатуры; не сотня-другая анонимов, проголосовавших порознь и растворившихся. Народ — инстанция, которую так же нельзя допросить, как Дух, и которая так же не оставляет подписи.

И последняя черта, без которой параллель была бы неполной, — читатель прежних книг цикла ждёт её по праву. Мы показывали там: конклав — спектакль; имя нередко известно до первого дыма, и запертые кардиналы разыгрывают неизвестность исхода, который предрешён за стенами. Так вот — здесь то же, и задокументировано дважды.

Первое. Комната кроила полномочия не для абстрактного носителя — для человека, молча сидевшего в председательском кресле. Это не наша реконструкция: делегат Пирс Батлер написал после Конвента прямо — полномочия президента не были бы столь велики, если бы члены не устремляли взоры на генерала Вашингтона как на будущего президента. [Д] — письмо Батлера; к сверке. Должность шили по мерке, снятой с заказчика, при заказчике, не спрашивая заказчика вслух.

Второе. Машину поставления запустили — дважды, — когда исход был известен всей стране заранее. Тысяча семьсот восемьдесят девятый: шестьдесят девять выборщиков, все шестьдесят девять — за Вашингтона. Тысяча семьсот девяносто второй: сто тридцать два — все сто тридцать два. Единственные единогласные выборы за два с половиной века; ни соперника, ни кампании, ни интриги — той самой интриги, от которой городили весь механизм. [Д]

Взвесим. Механизм, рождённый в шестидесяти голосованиях страха перед сговором, первые два раза сработал как чистая церемония: исход предрешён, разъединённые выборщики, не сговариваясь, назвали одно имя — потому что имя было названо до них и не ими. Обряд неизвестности при известном исходе — это и есть определение спектакля. Машина признания начала жизнь не с выбора — с представления о выборе; и заметим уже без иронии: со спектакля начинать пришлось неизбежно, ибо настоящий, непредрешённый запуск — 1796-й, а затем 1800-й — машину немедленно едва не разорвал. Спектакль был не злоупотреблением конструкции. Спектакль был её обкаткой — как и в конклаве: единогласие показывают миру раньше, чем позволят себе борьбу.

Читатель вправе остановить нас: не был ли спектакль первых двух выборов случайностью старта — единогласием от безальтернативности, какое бывает у всякой молодой машины? Вопрос принимаем как обязательство. В главах о девятнадцатом и двадцатом веке мы предъявим ряд: комната в Капитолии, назначавшая кандидатов четверть века; прокуренный номер чикагского отеля, за ночь решивший съезд двадцатого года; комнаты без стен наших дней, где решение живёт в списках доноров и на карте семи штатов. Режиссёров этих комнат мы будем называть по именам — они в протоколах, и мы покажем, отчего их так охотно оставляют в протоколах. О тех же, кто ставит сами комнаты и сжигает их по мере надобности, мы скажем иначе — почерком: не потому, что сомневаемся в направлении, а потому, что дорожим правилом следствия — имя ставится только под подписью, а в наших руках почерк. Почерк мы предъявим; направление укажет сама миграция комнат — читатель увидит, куда они едут.

Третья царапина на H₀, и она глубже первых двух. Гипотеза утверждает: признаёт избиратель. Протокол комнаты показывает: избирателя как признающего отвергли голосованием, дважды, с разгромным счётом, под запись; конструкцию собрали так, чтобы признающего нельзя было назвать вовсе; а первые два запуска прошли при исходе, решённом до всякой урны. Признание без признающего — это не упразднение инстанции, как обещает H₀. Это её совершенная форма: инстанция, у которой нет адреса, не может быть привлечена к ответу. Во второй главе система-хамелеон спрятала признание в цену бумаги. В третьей — спрятала признающего в слово «народ». [Д] — каждое звено; [Р] — сумма.

Чей инструмент?

Вторая линия — и здесь та же комната даёт показание, которое дороже любой теории. Положим рядом два решения одного класса, принятые в одном десятилетии, об одном товаре — признании власти.

Решение первое, 1791 год: признание-деньгами пущено в свободную продажу. Четыре пятых капитала Банка — частная подписка; доля — четыреста долларов; покупает всякий, кто платит; купивший — поручитель власти и переголосовывает ежедневно, ценой. Ни ценза крови, ни ценза веры, ни разрешения легислатуры.

Решение второе, 1787 год: признание-голосом заперто трижды. Ценз — собственность, пол, раса: у урны порядка шести человек из ста. [Д] на цензы; диапазон оценок — к сверке. Легислатура — даже эти шестеро голосуют не за носителя, а участвуют в назначении выборщиков, и само их право участвовать — отзываемый дар штата. Необязательность — голос двести лет юридически не приказ.

Один класс, один товар, два противоположных решения. Почему деньгам — свобода, голосу — замки́? Ответ в природе двух форм признания, и он важнее всей главы. Признание-деньгами фильтрует признающего само: четыреста долларов — встроенный ценз, безличный, необидный, не требующий ни законов, ни часовых; неимущий не купит акцию, и запрещать ему ничего не надо. Признание-голосом встроенного фильтра не имеет: голос батрака весит столько же, сколько голос банкира, — и потому его пришлось фильтровать снаружи: цензом, легислатурой, выборщиками, необязательностью. Отсюда правило на все века книги: система отпускает на свободу то признание, которое фильтрует цена, — и держит под замком то, которое цена не фильтрует. Когда в двадцатом веке замки́ начнут снимать — ценз за цензом, поправка за поправкой, — следите не за замками. Следите за тем, что́ к тому времени будет решать сам голос: не перенесено ли решение туда, где по-прежнему фильтрует цена. Это вопрос глав восьмой и тринадцатой, и реестр в приложении будет мерить его цифрами.

И горькая подпись под всей витриной: финальный текст Конституции стилистически выделывал Гувернёр Моррис — комитет стиля отдал перо ему; преамбула с её первыми тремя словами — его рука. [Д] Тот самый Моррис, который вносил народное избрание — и проиграл. Вывеску «Мы, народ» писал человек, только что при закрытых окнах проигравший голосование о народе. Это не лицемерие одного литератора — это устройство витрины: парадная надпись сочинена проигравшей стороной по заказу выигравшей.

Второй такт линии — судьба инструмента, оставленного без хозяина. Комната так боялась фракций, что растворила признающего; но бесхозный рычаг не остаётся бесхозным — его подбирают. И у подбора есть точная хроника; пройдём её шаг за шагом, потому что в ней рождается всё партийное устройство страны.

Слово «партия» в Конституции отсутствует. Мэдисон в десятом «Федералисте» пишет против «фракций» целый трактат; Вашингтон прощальным посланием 1796 года заклинает беречься духа партий как злейшего врага. [Д] Таков чертёж. Теперь — жизнь.

Февраль 1791-го: спор о Банке — читатель был при нём во второй главе. Джефферсон и Гамильтон подают президенту два несовместимых чтения Конституции; побеждает касса. Проигравший делает вывод не юридический — организационный: раз решает не право, а вес, надо собирать вес.

Май–июнь 1791-го: Джефферсон и Мэдисон отправляются в «ботаническую экспедицию» — так она названа в их письмах: вверх по Гудзону, смотреть природу и ловить рыбу. Маршрут ботаников пролегает через Нью-Йорк — и через дома людей, чьи имена скажут всё знающему: клан Ливингстонов, губернатор Клинтон, полковник Аарон Бэрр, только что отобравший сенатское кресло у тестя Гамильтона. Историки по сей день спорят, была ли рыбалка рыбалкой; письма о политике молчат. [Д] на поездку и встречи; [ПК] на умысел — но осенью того же года всходы взошли, и вот они.

Октябрь 1791-го: в Филадельфии выходит первый номер «Национальной газеты» Филипа Френо. Френо — поэт революции и однокашник Мэдисона; жалованье он получает в Госдепартаменте у Джефферсона — двести пятьдесят долларов в год как «переводчик с французского», единственный переводчик ведомства. Газета с первого номера бьёт по одной цели: система казначейства, Банк, «денежная аристократия». По другую сторону уже два года стоит «Газета Соединённых Штатов» Джона Фенно — рупор, обласканный казначейством и печатающий его заказы. [Д] Министр финансов и государственный секретарь одного правительства содержат — казённым ресурсом каждый — по газете, стреляющей в другого. Первые партийные станки мнения в Америке куплены не партиями, которых ещё нет: они куплены кассой и анти-кассой, и партии соберутся вокруг станков, а не наоборот.

1792–1794: вокруг газет кристаллизуются имена — «федералисты» у кассы, «республиканцы» у её противников; по стране всходят Демократическо-республиканские общества — клубы, которые Вашингтон публично обвинит в подстрекательстве виски-мятежа. 1795-й, договор Джея с Британией, докалывает страну надвое окончательно. 1796-й — первые в истории выборы, где машину поставления обслуживают две конторы; 1800-й — первая передача власти от конторы к конторе, та самая, что вышибла пробку. И с тех пор — двести с лишним лет, при всех сменах вывесок и эпох — ни одна третья сила ни разу не взяла должность. [Д]

Итог такта сформулируем бережно, но полностью. Фильтр, который комитет оставил без названного хозяина, был подобран за пять лет — двумя организациями, родившимися из спора о том, кому принадлежит касса, и выросшими вокруг двух газет, оплаченных из казённых ведомств спорящих. Приватизация бесхозного фильтра — партиями кассы, через станки мнения. Запомните эту связку — фильтр берут газетой: она нам встретится ещё не раз, и не только у партий. [Д] на хронику; [Р] на формулу.

Работает ли фильтр? У фильтра есть выходной контроль, измеримый: пять раз за историю должность получал не тот, за кого подано больше голосов избирателей — 1824-й, когда выбор ушёл в Палату и госсекретарём стал тот, кто отдал свои голоса победителю; 1876-й, когда комиссия счётом восемь к семи отдала все спорные штаты одной стороне, а ценой стал вывод войск с Юга — должность в обмен на политику, право за землю в новой редакции; 1888-й; 2000-й, когда пересчёт остановил суд; 2016-й. [Д] — все пять. Формулу даём аккуратно, без партийной ноты, которая нашим линиям запрещена: в каждом из пяти случаев перевес получала сторона, сумевшая сконцентрировать ресурс в решающей узкой точке — палате, комиссии, суде, распределении по штатам, — тогда как рассеянное по стране большинство голосов оставалось рассеянным. Фильтр систематически вознаграждает концентрацию против распылённости. Слабейший случай ряда назовём сами, раньше критика: 1888 год — там нет ни палаты, ни комиссии, ни суда, там сработал чистый географический перекос распределения по штатам; он ложится в правило шире прочих, и потому в основании рычага мы держим четыре случая, а восемьдесят восьмой — как пограничный. А теперь вспомните вторую линию целиком: распылённость — чертёж буржуазии; концентрация — походка системы. Фильтр, встроенный в 1787-м, двести лет платит премию концентрации. [Д] на случаи; [Р] на сумму — и в «Как меня опровергнуть» эта сумма получит своё условие смерти.

Замок главы

Сложим обе линии — они сходятся в одном устройстве.

Комната, воспроизведшая витербскую механику до детали — тайна, запирание, измор, малая комиссия, имя невидимки, — шестьдесят раз ответила «нет» всякому названному признающему и за тринадцать дней вбила пробку: конструкцию, в которой признание совершается, а признающий растворён. Народное избрание сокрушили дважды — с честным диагнозом, под которым мы подписались, и с вывеской, отрицающей диагноз. Страх назвали по имени, и имя оказалось из нашей первой описи: клуб со спрятанной наследственностью. Урну заперли тройным замком — при том что признание-деньгами тот же класс в те же годы пустил в свободную продажу, ибо его фильтрует цена сама. Оставшимся урну раздали как обряд: соучастие — миллионам, подпись — никому. Вывеску «Мы, народ» написала рука, проигравшая голосование о народе. Первые два запуска прошли спектаклем при предрешённом исходе — и мы взяли вексель показать, что менялся только адрес комнаты. Бесхозный фильтр в пять лет прибрали две конторы, рождённые из спора о кассе и выросшие вокруг двух казённых газет. А спустя сто тридцать лет пробку и плотников канонизировали — титулом, отчеканенным сенатором эпохи трестов.

Признание без признающего — и признающие без признания. Маскировка инстанции — и приватизация входа. Одно устройство, два чтения, обе линии.

Третья царапина на H₀: избирателя как признающего отвергли голосованием сами проектировщики машины — под протокол, который от народа прятали пятьдесят три года.

Рим в этот момент

Сверим часы. На собственном дворе у гарнизона — Пистойя: тосканский синод 1786 года требует перестроить церковь снизу, отдав Риму лишь первенство чести; булла осуждения выйдет только в 1794-м — восемь лет на ответ; гарнизон отзывается всё медленнее. [Д]

Но в этой главе нас интересует другой фронт — американский, и на нём Рим в эти самые годы делает три хода, которые надо читать подряд, как читают три предложения одного письма. Мы обещали открыть счёт станков мнения — открываем; и первая запись ложится не туда, где мы ждали.

Ход первый, 1784 год: печатный лист. В Аннаполисе выходит «Обращение к римским католикам Соединённых Штатов» — сочинение Джона Кэрролла, первый католический текст, напечатанный в новой стране для новой страны. Это ответ на памфлет перебежчика, но читается он как декларация вектора: американский католик — лояльный гражданин республики; вера его — дело совести, не подданства; свобода совести — благо, и католики ей рады. [Д] Заметьте, чего в обращении нет: ни слова о правах Рима, ни тени претензии на власть. Вектор задан с первого листа: не оспаривать — встраиваться.

Ход второй, 1789 год — год первой инаугурации и год буллы о Балтиморе: школа. На холме над Потомаком, в Джорджтауне — том самом посёлке у будущей столицы, — Кэрролл основывает академию: первое католическое учебное заведение страны, будущий Джорджтаунский университет. Вчитаемся в последовательность, она красноречивее манифестов: собора у американской церкви ещё нет — балтиморский кафедрал заложат лишь через семнадцать лет; школу ставят раньше собора. И ставят её не в глубинке, где паства, — у порога строящейся столицы, где будет элита. С первых лет академия открыта и некатоликам: протестантские семьи столичного круга повезут сюда сыновей. [Д] — устав и первые наборы, к постраничной сверке.