Последний Президент смотрит только на Короля

Смотрим на ответ конструкции. Конгресс Конфедерации не смог помочь штату ничем: ни войск, ни денег, ни полномочий. Массачусетс подавил восстание сам — и то не казённой силой, а армией, собранной на частные деньги: бостонские купцы сложились и наняли войско. Зимой 1787-го у арсенала в Спрингфилде эта частная армия рассеяла повстанцев картечью. [Д]

Диагноз подтверждён с обратной стороны, и притом зеркально. Наверху конструкция не могла собрать с штатов обещанное армии. Внизу — не могла защитить само взыскание иначе, чем на купеческие деньги. Одна болезнь на обоих этажах: между решением и исполнением — пусто. Весной того же 1787 года в Филадельфии соберётся Конвент — съезд делегатов штатов, формально созванный лишь поправить Статьи Конфедерации. Он их не поправит. Он их похоронит.

Замок главы

Линия короткая — сложим.

Восемь лет без носителя показали: единство, воля и символ обходятся без него; не обходится сбор — способность взять то, что причитается, и заплатить тем, кому обещано. Двое офицеров, порознь, вывели из этой болезни запрос — и запрос был на копию известной им монаршей машины, где присяга и жалованье идут из одного источника. Копию им не дали: монархию отвергли на письме, в тот же день. А наследственность — тихую, клубную, без трона — через год учредили и, отбив публичную атаку, сохранили.

И тогда должность, созданная в 1787 году, получает своё настоящее определение — не из преамбулы, а из восьмилетнего опыта, который ей предшествовал.

Просили машину платежа — учредили машину сбора. Президент — не источник власти и не отец нации. Президент — адрес, по которому предъявляют вексель: фигура, с которой можно спросить и через которую можно взять. Республика не завела ни слугу народа, ни наследника короля. Она завела ответчика по обязательствам. И уточним по Моррису, кем этот ответчик не был: не первым исполнителем — исполнитель уже был и не справился, причём не по слабости лица, а по устройству. Должность 1787 года заменила смертный личный адрес несменяемым должностным: подпись, которая банкротится и умирает, — креслом, которое сменяет носителей и не гаснет. Претензию отныне предъявляют не человеку — месту.

Само слово это подтверждает — и к слову мы вернёмся в главе IV, где Сенат будет требовать для носителя титул «Его Высочество», а Палата отстоит голое «президент». В английском языке XVIII века president — председатель подчинённого органа: президент совета при губернаторе, президент торговой компании при акционерах, президент Конгресса при штатах — человек, ведущий дела при доверителе. Для высшей должности страны взяли не слово суверена — слово приказчика. [Д] по словоупотреблению; развёртка — в главе IV.

Нулевая гипотеза получает первую царапину, и мы отмечаем её без нажима. Должность появилась не по требованию избирателя — избирателя как всеобщей фигуры ещё не существовало, право голоса имела малая часть населения, и о ней разговор впереди. Должность появилась по требованию тех, кому не заплатили, и тех, кому были должны. У колыбели должности стоит не воля народа. У колыбели стоит невыплаченный долг — и рядом первый кассир, не сумевший его собрать. [Р] по прочтению; каждое звено — [Д].

Рим в этот момент

По правилу цикла — сверяем часы с Римом. Читателю, пришедшему в цикл с этой книги, поясню рубрику: в каждой главе мы смотрим, что в те же годы делает старейшая машина верификации власти — римский престол. Не потому, что подозреваем его руку во всяком событии, а потому, что две хронологии, положенные рядом, показывают то, чего не видно в каждой поодиночке.

На престоле — Пий VI, в миру Джананджело Браски: римский аристократ, юрист по образованию, казначей при прошлом папе, избранный в 1775 году — за год до американской Декларации независимости. По Матрице имён, приложенной к этой книге, имя Пий — имя осады: его берут, когда враг уже внутри стен, и стратегия носителя — оборона периметра.

Смотрим, чем занят гарнизон. Главный противник десятилетия — не безбожник и не еретик, а самый католический из монархов: Иосиф II Габсбург, император Священной Римской империи, правитель Австрии, Богемии, Венгрии и половины Италии. Убеждённый сын церкви, он перестраивает её в своих владениях государственным порядком, как перестраивают почту: закрывает сотни монастырей «бесполезных» созерцательных орденов, передаёт подготовку священников из церковных семинарий в государственные, перекраивает границы епархий указом, запрещает епископам сноситься с Римом напрямую — и требует права самому назначать епископов в итальянских провинциях империи, угрожая иначе назначить их без спроса. Читатель четвёртой книги узнаёт предмет спора с одного слова: конвейер. Право ставить епископов — та самая папка, которая в описи хранилища перевешивает все золотые полки: кто назначает пастырей, тот владеет паствой.

И Пий VI делает то, чего не делал ни один папа два с половиной века — со времён Климента VII, ездившего короновать императора в 1533 году. Двадцать седьмого февраля 1782 года он выезжает из Рима. Двадцать второго марта прибывает в Вену. Месяц — до двадцать второго апреля — носитель высшей духовной инстанции лично, в чужой столице, уговаривает монарха не трогать конвейер. Не легата шлёт, не нунция — едет сам: мера отчаяния, переодетая в паломничество. Вена встречает его толпами и почестями; Иосиф — вежливостью и непреклонностью. Папа уезжает ни с чем: всё, что он увозит, — обещание, что реформы не тронут догматов. Реформы продолжаются и усиливаются. [Д] — даты и исход поездки.

А теперь — вторая половина картины, и она важнее первой.

В том же 1782 году, когда папа возвращается из Вены с пустыми руками, за океаном двое полковников пишут свои письма о монархии. А в 1783-м, ещё до подписания Парижского мира, происходит первый документированный контакт Рима с новорождённой республикой. Нунций в Париже — постоянный посол папы при французском дворе — передаёт Бенджамину Франклину, американскому послу, ноту: Рим спрашивает, как теперь устраивать католическую церковь в независимых Штатах, — до войны американские католики подчинялись епископу в Лондоне, что стало невозможно, — и предлагает поставить для них епископа или викария. Франклин пересылает ноту Конгрессу. Ответ Конгресса стоит того, чтобы его выучить наизусть: вопрос этот — духовный, юрисдикции Конгресса не подлежит. [Д] — нунциатурная переписка 1783–1784 гг.

Вчитаемся. Новорождённое государство письменно отказывается от рычага, за который в Европе тысячу лет резались короли и императоры, — от участия в поставлении епископов. Конвейер, который Иосиф отнимает у Рима осадой и указами, Америка оставляет Риму добровольно — за ненадобностью: в тринадцати штатах католиков около одного процента населения, и для Конгресса это не рычаг, а чужая частность.

Рим берёт. В 1784 году главой американской миссии поставлен Джон Кэрролл — фигура, которую надо представить, ибо она соединяет миры. Кэрролл — из богатейшей католической семьи Мэриленда, единственной колонии, основанной католиками; иезуит, учившийся и служивший в Европе; его кузен Чарльз Кэрролл — единственный католик среди подписавших Декларацию независимости, а сам Джон в 1776 году ездил с Франклином в дипломатическую миссию в Канаду. Свой для республики, свой для Рима. В 1789 году — в год, когда за океаном приносит присягу первый президент, — Пий VI буллой учреждает Балтиморскую епархию: первую католическую кафедру Соединённых Штатов, с Кэрроллом во главе. И механика первого раза красноречива: американскому духовенству дозволили самим избрать кандидата — единственный раз; впредь поставление пойдёт обычным римским порядком, назначением сверху. Дверь открыли выборами — закрыли назначением. [Д] — булла и порядок избрания.

Сложим весы этого десятилетия. В Вене гарнизон теряет конвейер с боем — лично, унизительно, на глазах Европы. В Балтиморе — получает его без единого выстрела, потому что новая власть объявила кадры церкви не своим делом. Одна и та же папка: там отнята, здесь подарена. Система, проигрывающая в Европе, получает в Америке то, чего не могла удержать дома, — и получает из рук государства, искренне уверенного, что ничего не отдаёт.

Граница метода — железно, и я провожу её сам. Участия Рима в учреждении американского президентства нет ни в одном документе, и его не будет в этой книге. Показанное выше — не рука в американских делах: это два документа о том, что Рим в год рождения должности присутствовал, спрашивал и строил — с ведома и согласия новой власти. Присутствие — [Д]. Всё сверх присутствия — молчание, и мы молчим вместе с документами.

И одна нить, которую здесь только заводим, а развернём в главах VIII и X. Государство, оставившее Риму конвейер, само состояло из людей, чьи деды и прадеды из-под этого конвейера вышли — в Европе, заплатив за выход преследованием: пуритане Новой Англии, пресвитерианцы, квакеры Пенсильвании, гугеноты — вспомним корни полковника Николы. К 1776 году в тринадцати штатах живёт народ, для которого выход из-под Рима — не биография, а наследственность: третье-четвёртое поколение выхода. Что делает с властью общество, целиком составленное из потомков выхода, и почему за два с лишним века эта власть впустит на высшую должность лишь двоих из-под старого верификатора — оба раза под особые гарантии, — покажут главы о фильтре. Здесь — заметка на полях: один процент.

Показания Матрицы

Рубрика цикла: сверяем носителя с кодом его имени — не веря коду на слово.

Имя Пий — осада; стратегия — оборона периметра. Проверяем на Пии VI. Он обороняется по всем азимутам сразу: Иосиф в Вене; брат Иосифа Леопольд — в Тоскане, где созывает реформистский синод; в Эмсе немецкие архиепископы съезжаются урезать права нунциев; в Неаполе король держит пустыми епископские кафедры — к 1784 году их тридцать. Ни одного наступления в Европе, ни одного нового инструмента; единственная вылазка за стены — Вена, и она кончается пустыми руками: гарнизон вне стен не работает, код исполняется буквально. А единственный прирост понтификата приходит там, где не надо выходить из ворот: за океаном, куда кафедру не несут с боем — её принимают по почте. Ячейка B Матрицы, конфигурация власти. Носитель кода: Н.

И показание от отсутствия: Соединённые Штаты в Матрице не появляются ни в одной строке. Машина имён, которую мы вскрывали в первой книге цикла, классифицирует Америку как не-театр: первую сотню лет республика будет отсутствовать в её расчётах. Когда Америка в них появится — читатель увидит это по самой таблице, в свой срок.

Счёт судеб

Рубрика цикла: что стало с теми, кто делал работу.

Льюис Никола. Выговор получил двадцать второго мая; извинялся двадцать третьего, двадцать четвёртого и двадцать восьмого — четыре письма за неделю, с просьбой указать ему его ошибку. А в ноябре 1783 года произведён в бревет-звание бригадного генерала — почётное повышение без должности и оклада, каким армия отмечает заслуженных. Ни опалы, ни разбирательства; отношения с командующим вернулись в прежнее русло. [Д]

Четвёртая книга снимала этот рычаг с антипапы Николая V — соперника законного папы, который явился сдаваться в Авиньон с верёвкой на шее и получил не казнь, а прощение, пенсию и почётное содержание: сдавшемуся — почёт, чтобы следующему было выгоднее сдаться, чем стоять. Здесь — молодая республика, не имевшая дела ни с конклавом, ни с курией, и в ней тот же расчёт исполнен до жеста. Рычаг, описанный в Авиньоне, найден в Ньюбурге. Это и называется полевыми испытаниями.

Джеймс Варнум. Возражение получил вежливым — и последствий не имел никаких: после войны — снова Конгресс, затем судья на Северо-Западной территории. Умер в сорок лет от чахотки, на новой земле, которую сам же обустраивал.

Общество Цинциннати. Оспорено памфлетом и насмешкой; наследственность отменена на общем собрании — и не ратифицирована штатами, то есть сохранена. Существует по сей день.

Роберт Моррис. Держал казну страны на личной подписи и ушёл, не собрав ничего. В 1789-м первый президент предложил ему казначейство — он отказался и назвал Гамильтона: первый кассир сам передал функцию сборщику. [Д] — к постраничной сверке. Потом — земельные спекуляции на той самой машине долга и бумаги, крах — и долговая тюрьма: три с половиной года за решёткой, 1798–1801, при живой республике, которую он финансировал из своего кармана; выпущен по первому федеральному закону о банкротстве; умер в 1806-м в безвестности. Машина сбора, которую не дали построить ему, была построена без него — и взыскала с него первым. Работу приняли; работника — в тюрьму. Судьба открывает ряд, который мы поведём через всю книгу.

Джордж Вашингтон. Отверг предложенную форму — и через шесть лет занял должность, учреждённую под ту самую функцию, ради которой ему эту форму предлагали. Не корону взял. Взял сбор.

Опись рычагов узла

По правилу четвёртой книги — закрывая узел, пересчитываем рычаги: так в описях цикла зовутся и повторяемые приёмы, которыми система делает свою работу, — младшие братья главного рычага. Хранилище этой книги открыто.

1. Сбор как предмет власти. Настоящее содержание должности — не символ и не воля: способность взять причитающееся и заплатить обещанное. Поймано: Статьи Конфедерации, 1781–1789; неоплаченная армия; Шейс.

2. Подмена запроса. Снизу просят копию известной машины — сверху выдают функциональный эквивалент под новым именем: просили монархию как машину платежа, получили президентство как машину сбора. Поймано: письма 1782 года против конструкции 1787-го.

3. Наследственность, спрятанная в клуб. Передача статуса по крови без трона и обряда — списком членов и правилом преемства; под атакой смягчается на бумаге и сохраняется в практике. Поймано: Общество Цинциннати, 13 мая 1783 г.; нератифицированная реформа 1784 г.

4. Конвейер, подаренный за ненадобностью. Рычаг, за который дерутся там, где он рычаг, отдаётся даром там, где его не опознали. Поймано: нота нунция 1783 г., ответ Конгресса, Балтиморская кафедра 1789 г.

5. Сдавшемуся — почёт (рычаг четвёртой книги; здесь — независимое подтверждение на чужом поле). Поймано: бревет Николы, ноябрь 1783 г.

5-бис. Личная версия функции. Функция, не имеющая института, исполняется частным лицом на его смертном кредите — и не переживает исполнителя: бумага с автором гаснет вместе с подписью. Детали без сборки рычага не образуют; сборку производит сбор. Поймано: ноты Морриса, 1781–1784. Второй оттиск ряда — октябрь 1907, в своей главе.

Пять и одна личная нота. Опись открыта.

Восемь лет опыта дали ответ: должность учредили, чтобы было с кого спросить и через кого взять. Осталось узнать, кто предъявил вексель первым. Это Глава II.

ГЛАВА II. КОМУ ВЫПИСАН ВЕКСЕЛЬ

Первая глава кончилась определением: президент — адрес, по которому предъявляют вексель. Определение обязывает. Если оно верно, то первые же движения новой машины должны показать не то, что она провозглашает, а то, кому она платит. Провозглашения записаны в преамбуле. Платежи записаны в законах 1790 и 1791 годов и в одном военном походе 1794-го.

Пойдём по платежам. Но прежде — представим кассира.

Человек ниоткуда

Александр Гамильтон — самая невозможная биография среди отцов-основателей, и её надо знать, чтобы понять всё дальнейшее.

Он родился не в Америке — на Невисе, крошечном сахарном острове британской Вест-Индии, внебрачным сыном разорившегося шотландского торговца и француженки-гугенотки, которую первый муж когда-то посадил в тюрьму за неверность. Отец бросил семью; мать умерла, когда мальчику было около тринадцати; наследство отсудили её законные наследники. Сирота без имени и денег пошёл клерком в торговую контору на соседнем острове Сент-Круа — считать чужие грузы, фрахты и векселя. Считал он так, что купцы сложились и отправили подростка учиться в Нью-Йорк.

Дальше — война, и взлёт, возможный только на войне: артиллерийский капитан, затем адъютант Вашингтона — при штабе, где через его руки идёт вся переписка армии, включая ту самую, о невыплаченном жалованье; боевой офицер под Йорктауном. После войны — юрист в Нью-Йорке, делегат Конвента, соавтор «Федералиста» — восьмидесяти пяти газетных статей в защиту новой Конституции, написанных им на пару с Мэдисоном и Джеем. В 1789 году Вашингтон делает его первым в истории страны министром финансов. Ему тридцать четыре года.

Запомним об этом человеке главное, потому что без этого глава превратится в памфлет, а памфлеты — не жанр нашего цикла. Гамильтон не был богат и не стал: из казначейства он уйдёт человеком небогатым и будет до смерти зарабатывать адвокатурой. Он не скупал бумаг, о которых пойдёт речь, — этого не нашли даже его враги, а искали они старательно. Он строил машину не для себя. Тем важнее увидеть, для кого она заработала.

Бумаги находят владельца

Теперь — товар.

Армию, как мы видели, распустили с сертификатами вместо жалованья: расписками казны, обещаниями заплатить потом, с процентами, когда деньги будут. Солдат уходил домой с бумагой. Хлеба на бумагу не купишь; налоги ею не заплатишь; а главное — будущего у неё не видно: Конфедерация, не способная собрать налог, очевидно не способна и платить по долгам. На рынке — а рынок возникает мгновенно там, где есть нужда с одной стороны и терпение с другой — сертификаты пошли с рук за долю номинала. Номинал — это цифра, написанная на бумаге: сто долларов обещания. Продавали, по свидетельствам эпохи, и за четверть, и за шестую часть, а в глухих углах и дешевле — тому, кто мог ждать и, что важнее, понимал, чего ждёт.

Здесь первая оговорка честности, раньше критика. Точная доля сертификатов, ушедших от первоначальных держателей, и средняя цена скупки в литературе гуляют широко — от осторожных архивных подсчётов до памфлетных «всё скупили за гроши». Цифру без постраничной ссылки эта книга не назовёт: доля и скидка пойдут в набор только из казначейских реестров и рецензируемых работ, а до того — [Р] на масштаб, [Д] на сам факт. Факт же в защите не нуждается: скупка была публичным скандалом того самого времени. Когда в январе 1790 года стало известно, что казначейство предложит платить по номиналу, из Нью-Йорка — тогдашней столицы — на юг и запад, по свидетельствам современников, пошли корабли и курьеры с наличными: агенты спешили скупить бумагу у тех, до кого новость ещё не дошла. Об этом говорили в Конгрессе; об этом писали газеты; из этого скандала родился главный документ узла.

Документ называется голосованием.

Одиннадцатое февраля 1790 года

Место действия — Федерал-холл на Уолл-стрит в Нью-Йорке: бывшая городская ратуша, перестроенная под первый Конгресс; на её балконе десятью месяцами раньше принёс присягу первый президент. В зале Палаты представителей — люди, только что написавшие и протолкнувшие Конституцию; большинство знает друг друга по Конвенту.

В январе Гамильтон подал в Палату «Доклад о публичном кредите» — план из трёх частей: долг признать полностью; платить по номиналу; платить тому, в чьих руках бумага сегодня. Кто купил за шестую часть — получит целое, с процентами.

Одиннадцатого февраля встаёт Джеймс Мэдисон. Его надо представить в полный рост, потому что вес удара зависит от того, кто бьёт. Виргинский плантатор, маленький, тихий, болезненный — и первый ум Конвента: это он привёз в Филадельфию готовый план устройства власти, он вёл конспекты всех прений, которые останутся главным их источником, его назовут отцом Конституции. И он — соавтор Гамильтона по «Федералисту»: два года назад они в четыре руки защищали эту самую конструкцию. Теперь один соавтор встаёт против другого. Дискриминацию хоронить будут не чужие — свои.

Предложение Мэдисона вошло в историю под сухим словом «дискриминация», и суть его проста: различить. Одиннадцатого февраля он раскладывает всех держателей бумаги на четыре разряда — так, как раскладывают улики: первоначальные кредиторы, не отчуждавшие бумагу; первоначальные кредиторы, её отчуждившие; нынешние держатели отчуждённых бумаг; промежуточные держатели, через чьи руки бумага прошла. И предлагает: нынешнему держателю — по самой высокой рыночной цене, какую бумага знала, с честной прибылью; разницу до номинала — первоначальному держателю: солдату, вдове, фермеру, чьим потом бумага заработана. Казна тратит те же деньги; вопрос лишь в том, между кем делится платёж.

[Д] — «Discrimination between Present and Original Holders of the Public Debt, [11 February] 1790», Papers of James Madison, vol. 13; Founders Online, Национальный архив США: `founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0030`

Современники заметили то, что обязаны заметить и мы: Мэдисон менял позицию. В 1783 году и ещё на Конвенте он сам считал, что различать держателей нельзя — торговля долгом есть торговля, купивший купил. Что переменилось? Его ответ записан в речи: масштаб спекуляции «существенно изменил состояние вопроса». Пока бумага переходила из рук в руки торговым порядком — одно; когда по стране поехали агенты со списками и наличными скупать обещание у тех, кто не знал ему цены, — другое. [Д]

Против него выступили с доводом, который надо привести полностью, потому что в нём есть правда — и потому, что без него картина лжива. Платить по номиналу последнему держателю — значит сделать бумагу Соединённых Штатов настоящей: всякий будущий покупатель будет знать, что подпись казны не пересматривается, — и только тогда у страны появится кредит, то есть возможность занимать дёшево. Начни различать держателей задним числом — и никакая американская бумага впредь не будет стоить номинала, ибо всякий будет бояться пересмотра. Гамильтон строил не несправедливость. Он строил доверие к подписи государства — и в этом был прав.

Но следствию важен не мотив — следствию важен бенефициар.

Восемнадцатого февраля Мэдисон отвечает на трёхдневный обстрел одним примером, и пример этот стоит всей арифметики: «Правительство заплатило солдату десять долларов, стоивших в действительности один; солдат был тогда первоначальным держателем. Солдат передал бумагу гражданину; гражданин стал держателем действительным. Чем это кончилось? Убыток первоначального держателя был возмещён — после того, как с действительным рассчитались по высшей рыночной стоимости его бумаги». То есть прецедент уже был, и был при прежнем Конгрессе.

А девятнадцатого февраля происходит обмен репликами, который надо привести целиком, потому что он объясняет всё дальнейшее лучше любых цифр.

Бёрк из Южной Каролины возражает Мэдисону так: многие офицеры и солдаты уже получили заметные знаки благодарности за свою службу, в особенности назначениями на гражданские должности.

Мэдисон отвечает: «Если бумага, или почесть в виде статуй и медалей, могут погасить долги правосудия, подлежащие уплате золотом и серебром, — тогда мы можем освободить себя не только от долгов первоначальным держателям, но и от долгов приобретателям… Но, сэр, долг, причитающийся в золоте и серебре, не оплачивается ни почестью, ни назначениями, ни бумагой».

Запомните этот довод Бёрка — «им дали должности». Через девяносто лет по нему выстрелят: человек, не получивший должности по той же логике, застрелит президента, и об этом шестая глава.

[Д] — Papers of James Madison, vol. 13; Founders Online: `founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0039` (18 февраля) и `founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0040` (19 февраля).

Двадцать второго февраля голосование. Дискриминация провалена: тридцать шесть против тринадцати.

[Д] — редакторское примечание к речи 19 февраля, Papers of James Madison, vol. 13: «22 февраля Комитет всей палаты отклонил поправку Мэдисона о дискриминации, 36 против 13»; Founders Online: `founders.archives.gov/documents/Madison/01-13-02-0040`. Поимённый расклад — по журналу Палаты, «A Century of Lawmaking», Библиотека Конгресса: `memory.loc.gov/ammem/amlaw/`

И ещё одно свидетельство — из письма, пришедшего Мэдисону два года спустя, 1 февраля 1792 года, от Джонатана Мейгса из Мариетты. Мейгс вспоминает тот спор и пишет: спекуляция взяла верх, «что ввергло тысячи в состояние бедственное, без надежды на поправление». А дальше — фраза, ради которой это письмо здесь стоит:

«Цинциннати Нью-Йорка, как говорили, заявили, что не желают, чтобы дискриминация была произведена».

Общество Цинциннати. Наследственный клуб офицеров той самой армии — рычаг номер три из нашей первой описи. По этому свидетельству его нью-йоркское отделение высказалось против возмещения первоначальным держателям, то есть против собственных бывших солдат и в пользу скупщиков.