Последний Президент смотрит только на Короля

Заклинаю вас поэтому, если у вас есть хоть какое-то попечение о вашей стране, забота о себе или потомстве или уважение ко мне, — изгнать эти мысли из вашего ума и никогда не сообщать ни от себя, ни от кого-либо иного помышления подобного рода».

[Д] — «From George Washington to Lewis Nicola, 22 May 1782», Papers of George Washington: `founders.archives.gov/documents/Washington/99-01-02-08501`

Три вещи в этом ответе, и все три работают на нашу линию.

Первое: он не спорит с претензией. Никола жалуется на невыплаченное жалованье — Вашингтон подтверждает: справедливость армии оказана быть должна, и он сам приложит к тому все силы. Претензия признана законной. Отвергнут не иск, а способ: возврат к рычагу-власти. И оговорка «конституционным путём» стоит там, где будет стоять вся дальнейшая американская история: требуйте — но по бумаге.

Второе: это приказ о молчании. Не «прошу вас», а заклинаю — и не только не повторять самому, но не передавать подобного ни от кого другого. Замысел не опровергают. Замысел закрывают.

И третье — то, чего нет ни в одном пересказе этого сюжета, а оно важнее первых двух.

Под письмом в бумагах Вашингтона стоит приписка, сделанная двумя его адъютантами:

«Вышеизложенное есть точная копия письма, которое мы запечатали и отправили полковнику Николе по просьбе написавшего его».

Д. Хамфрис, адъютант. Джонатан Трамбулл-младший, секретарь.

Вчитайтесь. Главнокомандующий, только что написавший гневный отказ, потребовал, чтобы двое свидетелей заверили: сохранённая копия — точная. В тот же час, по собственной просьбе.

Человек, отвергавший предложение о монархии, в ту же минуту создавал доказательство. Он понимал, что когда-нибудь может понадобиться установить, что именно он написал в этот день, — и обеспечил себе документ с двумя подписями.

Отказ был не только немедленным. Он был засвидетельствованным. И это, пожалуй, лучшая характеристика человека, под которого через пять лет скроят кресло: он молчал всё филадельфийское лето — но всякий раз, когда дело касалось его собственной репутации, оставлял бумагу с подписями.

Теперь — слабость этого узла, и я называю её раньше любого критика, как делал во всех четырёх книгах.

Фраза «Вашингтону предложили корону», кочующая по популярным пересказам, — в значительной мере поздняя легенда. Это установил историк Роберт Хаггард в специальном разборе «дела Николы», опубликованном в 2002 году в трудах Американского философского общества — старейшего учёного общества США, основанного ещё Франклином. У Николы не было никакой короны, чтобы её предлагать. Писал он от себя, а не от имени армии. И речь шла о монархии как форме устройства — с ограничениями, на манер британской, — а не о венце для конкретной головы. На «предложение короны» ставим [ПК]. На письмо, дату и ответ — [Д].

Но вот что важно: снятая позолота обнажает улику лучше легенды. Легенда — про добродетель одного человека: предложили трон — отказался. Она греет сердце и никуда не ведёт. Документ — про другое. Прочтём письмо глазами его автора. Офицер, чью службу не оплатили, указывает не на человека — на устройство. Он знает систему, в которой жалованье платится, — он в ней родился и служил: британскую, монаршую, где содержание войска и присяга войска исходят из одного источника — от короны. Его письмо — не «дайте нам господина». Его письмо — про аналогию работающей машины: вот устройство, при котором офицер получает содержание; вот наше, при котором не получает; разница — в конструкции; замените конструкцию. [Д] по тексту письма, [Р] по прочтению.

Запрос снизу был запросом на копию известной платёжной машины. Запомним эту формулу. Через пять лет на запрос ответят — но не копией.

Второй голос: независимая выборка

Чтобы диагноз не остался мнением одного пожилого полковника, история дала второго свидетеля — через месяц и от совсем другого человека.

Джеймс Митчелл Варнум — противоположность Николе почти во всём. Молод — тридцать три года; блестящий адвокат из Род-Айленда, самой маленькой и самой торговой из тринадцати колоний; бригадный генерал Континентальной армии, командовавший в том числе первым в её истории полком, куда набирали чернокожих солдат; делегат Конгресса, то есть человек, видевший конструкцию изнутри — из того самого зала, где выставляли реквизиции.

Двадцать третьего июня 1782 года Варнум пишет Вашингтону из Провиденса — и письмо это надо привести подробно, потому что оно доказывает независимость выборки лучше любых рассуждений.

Начинает он с собственного штата, и без снисхождения: Род-Айленд деньги дал и рекрутов набрал, «но допустил, чтобы слава его была запятнана в делах финансовых». Дальше — диагноз конструкции:

«Таково ужасное положение этой страны, что во власти любого отдельного штата расстроить намерение всех остальных! Бедствие это до такой степени укоренено в Статьях Конфедерации и будет непрестанно возрастать, доколе эта беспочвенная постройка не уступит место какому-нибудь правлению, начала коего отвечали бы силе страстей».

А теперь — посылка, и она совсем не николовская:

«Граждане в целом совершенно лишены той любви к равенству, которая безусловно необходима для поддержания демократической республики: алчность, зависть и роскошь правят их чувствами, — а следственно, лишь абсолютная монархия или военное государство могут спасти их от всех ужасов порабощения. Обращающаяся в стране наличность слишком ничтожна, чтобы налогом собрать доход на ведение войны, а слишком многие из народа упорно противятся тем искусственным вспоможениям, которые восполнили бы её недостачу».

[Д] — «To George Washington from James Mitchell Varnum, 23 June 1782», Papers of George Washington: `founders.archives.gov/documents/Washington/99-01-02-08770`

Сравните две посылки, и увидите, почему выборка независима.

Никола идёт от армии: нам не платят, республика слаба энергией, нужна голова. Его довод — институциональный.

Варнум об армии не говорит вовсе. Его довод — денежный и нравственный: наличности в обращении слишком мало, чтобы собрать налог; заменителей — бумаги, кредита, «искусственных вспоможений» — народ не принимает; а сами граждане испорчены алчностью, завистью и роскошью. Следовательно, форму правления надо менять.

Два человека, не сговариваясь, за месяц друг от друга, приходят к одному выводу разными дорогами. Это и есть независимая выборка в строгом смысле: не повторение чужого довода, а самостоятельное прибытие в ту же точку.

И вот что в письме Варнума важнее всего для нашей книги. Он формулирует смену рычага прямее, чем кто-либо в этой главе: денег в стране мало, заменителей денег народ не принимает — следовательно, надо менять устройство власти. Не «власть нужна для величия». Власть нужна потому, что нечем платить.

Заметьте и то, о чём Варнум пишет с горечью в первых строках: «во власти любого отдельного штата расстроить намерение всех остальных». Он пишет это из Род-Айленда — из штата, который как раз в эти месяцы своим единственным голосом блокировал общий ввозный сбор, единственную попытку дать Конгрессу собственный доход. Человек описывает пробоину, глядя на неё из пробившего борта.

Вашингтон ответил ему не в тот же день, а десятого июля, и ответил кратко: с выводами не согласен. Николе — гневная отповедь, приказ молчать и заверенная копия. Варнуму — вежливое несогласие. [Д] — ответ от 10 июля 1782 г., Writings of George Washington, ed. Fitzpatrick, т. XXIV, с. 415–416.

Разница в обращении сама по себе показание. Никола предлагал корону лично ему — это касалось его репутации, и он оставил бумагу с подписями. Варнум рассуждал об устройстве вообще — и получил обычное письмо.

Четвёртая книга этого цикла ввела приём независимой выборки: когда одинаковый выбор совершают стороны, не связанные друг с другом — а лучше враждебные друг другу, — выбор перестаёт быть вкусом и становится свойством ситуации. Здесь приём работает в чистом виде. Старик и молодой. Ирландец-гугенот и род-айлендский адвокат. Комендант тыла и боевой генерал. Строевик и юрист, сидевший в Конгрессе. Порознь, в течение одного месяца, они ставят один диагноз — конструкция не платит — и называют одно лекарство: единоличную власть, какой они её знали.

Их не послушали. Через семь лет лекарство изготовили — но по другому рецепту.

Март 1783 года: чем кончилось

Развязка армейского сюжета известна, и она страшнее, чем её принято рассказывать.

К зиме 1782/83 года армия стоит в Ньюбурге уже без войны: боевые действия фактически кончились, идут мирные переговоры. Солдат скоро распустят — и офицеры понимают, что с роспуском исчезнет последний рычаг: армия, которой должны, хотя бы стоит с оружием; разойдясь по домам, она превратится в толпу просителей. В марте по лагерю расходятся анонимные обращения — история назовёт их Ньюбургскими адресами: хватит просить, пора говорить с Конгрессом языком силы; армия, которую не слышат, может отказаться расходиться.

Пятнадцатого марта Вашингтон входит к собранию офицеров сам — его не ждали. Сцену помнят по жесту: прежде чем читать заготовленную речь, он достаёт очки, которых почти никто на нём не видел, и просит позволения их надеть — он не только поседел, но и почти ослеп на службе отечеству. По свидетельствам, зал дрогнул; заговор — если это был заговор — рассыпался без единого выстрела. [Д] по факту речи и собрания; [Р] по силе жеста — а происхождение самой сцены с очками подлежит той же проверке, что и «корона»: слишком хорошо сделана.

Следствие в этой сцене занимает не жест — исход. Мятежа не было. Денег тоже не было. Армию распустили, и претензии ушли в бумаги: Конгресс выдал офицерам и солдатам сертификаты — расписки казны, обещания заплатить потом, с процентами, когда деньги будут. Работу приняли — по работе выдали вексель. Эти бумаги не исчезнут. У них появится владелец, и владельцем будет не солдат. Это сюжет второй главы.

Тринадцатое мая 1783 года

Через два месяца после несостоявшегося мятежа — и через год после письменно отвергнутой монархии — офицеры той же армии собираются в Маунт-Гулиане, штаб-квартире барона Штойбена на восточном берегу Гудзона, напротив Ньюбурга, и принимают документ, составленный месяцем раньше генералом Генри Ноксом. Документ этот называется Институция — учредительный акт. Его переписывают на большом листе пергамента; комитет из трёх генералов — Хита, Штойбена и Нокса — везёт его главнокомандующему и просит «почтить Общество, поставив своё имя во главе его».

Вашингтон подписывает первым. Ниже — тридцать пять подписей офицеров.

[Д] — «Institution of the Society of the Cincinnati», 13 мая 1783 г.; оригинал на пергаменте хранится в Андерсон-хаусе, Вашингтон; редакторская справка: Founders Online, `founders.archives.gov/documents/Washington/04-01-02-0236-0001`

Теперь читаем сам акт — и читаем два соседних абзаца подряд, потому что противоречие лежит внутри документа, а не в наших рассуждениях.

Абзац об имени:

«Офицеры американской армии, будучи взяты по большей части из граждан Америки, питают высокое почтение к характеру того славного римлянина, Луция Квинция Цинцинната, и, будучи решившись последовать его примеру, возвратясь к своему гражданству, полагают, что могут с приличием именовать себя Обществом Цинциннати».

И абзац об устройстве:

«…офицеры американской армии сим, наиторжественнейшим образом, соединяются, учреждают и сочетают себя в единое Общество Друзей — дабы длиться, доколе длятся они сами или кто-либо из их старшего мужского потомства, а за неимением такового — побочные ветви, кои будут сочтены достойными стать его опорою и членами».

Одна страница. В первом абзаце — мы возвращаемся к гражданству, как Цинциннат. Во втором — навечно, через старших сыновей, а если сыновей нет, то через боковые ветви.

Возврат к плугу, длящийся вечно и передаваемый по мужской линии.

И три объявленные цели, из которых третья — обычная (сохранить приязнь офицеров), первая — высокая («сохранить неприкосновенными те возвышенные права и вольности человеческой природы, за которые они сражались и кровь проливали»), а вторая содержит слово, которого в республиканском документе 1783 года быть не должно: способствовать союзу национальной чести, «столь существенно необходимому для их счастья и для будущего достоинства Американской империи».

Империя. В учредительном акте офицерского клуба, через два года после того, как эта самая армия победила империю.

И — деньги, с первого дня: вступающий вносит месячное жалованье в фонд помощи нуждающимся офицерам и их семьям. Клуб рождается с казной.

Через океан он расходится немедленно. Во Францию едет майор Пьер Ланфан — тот самый, кто через восемь лет начертит план города Вашингтона, — он везёт письма и учреждает французское отделение; копия Институции оказывается у Лафайета, а от него — у графа Верженна, министра иностранных дел Франции. Первый наследственный орден новой республики за полгода обзаводится ветвью из титулованной европейской аристократии.

Теперь — свидетели. И это те свидетели, которых мы искать не собирались: люди высшего ранга, к делу непричастные и потому незаинтересованные.

Бенджамин Франклин, посол в Париже, — дочери, 26 января 1784 года. Он получил Институцию только что, от Джона Пола Джонса, вместе с памфлетом судьи Бёрка. Пишет:

«Мнение моё об этом учреждении не может иметь большого веса. Я лишь дивлюсь тому, что когда соединённая мудрость нашей нации в Статьях Конфедерации явила своё нерасположение к установлению рангов дворянства властью Конгресса или какого-либо отдельного штата, — некоторое число частных лиц сочло приличным отличить себя и своё потомство от сограждан и образовать орден наследственных рыцарей, в прямом противоречии торжественно объявленному смыслу их страны».

И дальше — довод, который стоит выписать целиком, потому что в нём вся будущая тринадцатая глава этой книги:

«Но нисходящая почесть — к потомству, которое не могло иметь доли в её приобретении, — не только беспочвенна и нелепа, но и часто вредна самому этому потомству, ибо склонна делать его гордым, гнушающимся быть занятым в полезных искусствах, и оттого впадающим в бедность и во все низости, раболепство и убожество, ей сопутствующие, — что и составляет ныне положение изрядной части того, что в Европе зовётся знатью».

[Д] — «Benjamin Franklin to Sarah Bache, 26 January 1784», Papers of Benjamin Franklin, т. 41: `founders.archives.gov/documents/Franklin/01-41-02-0327`

Второй свидетель — донесение, а не мнение. Лафайет пишет Вашингтону в марте 1784 года из Парижа: американцы там «неприлично неистовы против нашей ассоциации… Доктор Франклин сказал мало. Но Джей, Адамс и все прочие горячо винят армию».

Джон Джей — будущий первый председатель Верховного суда. Джон Адамс — будущий второй президент. Оба в 1784 году, в Европе, публично осуждают клуб. [Д] — цитируется в редакторском аппарате Papers of Benjamin Franklin, там же.

Третий — Конгресс, и он высказался правкой, а не речью. В 1784 году, отвечая на предложение Общества, Конгресс постановил, что не может «согласно началам Конфедерации, принять их любезное предложение». А в проекте комитета стояли ещё слова о том, что Конгресс «питает высокое чувство чести, оказанной ему» этим орденом, — и слова эти вычеркнули. [Д] — Journals of the Continental Congress, т. XXVI, с. 7.

Законодательный орган страны вычеркнул из своего ответа даже вежливое упоминание о чести, оказанной ему офицерским обществом.

И теперь — главное. То, что общество могло себя поправить, и то, как именно оно этого не сделало.

Под этим давлением Вашингтон — генерал-президент Общества — составляет к общему собранию 1784 года собственный проект изменений. В работе над ним, по замечанию редакторов бумаг Джефферсона, различима рука самого Джефферсона. И вот что Вашингтон предписывает своему обществу дословно:

«Вычеркнуть всякое слово, предложение и статью, имеющие политическую наклонность.

Прекратить наследственную часть во всех её связях, безусловно, без всякой замены, которая могла бы быть истолкована как сокрытие или как одна лишь перемена почвы; ибо это, по моему мнению, скорее усилит, нежели утишит подозрения».*

[Д] — Writings of George Washington, ed. Fitzpatrick, т. XXVII, с. 393–396; редакторское примечание: «Thomas Jefferson to George Washington, 16 April 1784», Founders Online: `founders.archives.gov/documents/Jefferson/01-07-02-0102`

Вчитайтесь в эту формулу, потому что человек, её написавший, предвидел ровно то, что произойдёт. Он не просто требует убрать наследственность. Он запрещает заранее косметическую замену — всякую, «которая могла бы быть истолкована как сокрытие или как одна лишь перемена почвы». И объясняет почему: такая замена не успокоит подозрений, а усилит их.

Общее собрание 1784 года изменения приняло.

Отделения в штатах их не ратифицировали.

Наследственный принцип уцелел. В девятнадцатом веке большинство отделений угасли; в двадцатом организация была возрождена — вместе с наследственным принципом. Общество существует по сей день: старейший наследственный орден Соединённых Штатов, штаб-квартира в Вашингтоне.

Вот первая строка сюжета, который пройдёт через всю книгу, и теперь она держится не на нашем прочтении, а на трёх документах и одном приказе, отданном и неисполненном.

Первый генерал-президент общества письменно потребовал упразднить наследственность и заранее запретил прятать её под видом поправки. Его не послушали. Учёт крови не отменили — его вывели из-под света ровно тем способом, который он назвал и запретил.

И три вещи, которые надо занести отдельно, потому что они превращают клуб из курьёза в институт.

Первое: кого туда не пускали. Членство было открыто офицерам с патентом — и только им. Ополчение и нижние чины исключались. То есть в общество, учреждённое, чтобы, среди прочего, добиваться обещанного армии вознаграждения, не входили те самые рядовые, чьи сертификаты в эти же годы скупались за десятую часть. Клуб солдат в себя не взял — а через семь лет его нью-йоркское отделение, по свидетельству, дошедшему до Мэдисона, выскажется против того, чтобы солдатам платили. Об этом — вторая глава.

Второе: регалия. Знак ордена — орла на голубой ленте с белой каймой, в цветах французского союза, с девизом Omnia relinquit servare rempublicam, «всё оставил, чтобы служить республике», — нарисовал майор Пьер Ланфан; первые экземпляры отлиты в Париже в начале 1784 года под его надзором, ибо только французские мастера, по его мнению, годились для такой работы. Тот же Ланфан через семь лет начертит план города Вашингтона. Один человек рисует эмблему наследственного клуба и чертёж столицы республики.

А для генерал-президента офицеры французского флота во главе с адмиралом д'Эстеном заказали особый знак — Бриллиантового орла, украшенного почти двумя сотнями бриллиантов, изумрудов и рубинов.

И вот что с ним стало. Вашингтон носил его как знак должности. Умирая в декабре 1799 года, он распорядился передать его преемнику; вдова, Марта Вашингтон, отослала Бриллиантового орла Александру Гамильтону, избранному генерал-президентом в 1800-м. Когда в 1804 году Гамильтона застрелили на дуэли, его вдова отослала знак Чарльзу Котсуорту Пинкни, избранному в 1805-м. И так далее — по сей день: знак передаётся каждому новому генерал-президенту при вступлении в должность.

Задержитесь. В республике, которая отменила титулы, ордена и наследственные отличия, существует непрерывная с 1784 года передача драгоценного знака власти от носителя к носителю — причём в двух первых случаях знак передавали вдовы умерших. Это единственный предмет, принадлежавший Вашингтону, который находится в непрерывном употреблении по своему первоначальному назначению. Короны у страны нет. Цепь преемства регалии — есть, и ей двести сорок лет. [Д] — собрание Общества Цинциннати, Андерсон-хаус; история знака по документам Общества и музейным описаниям.

Третье — имя второго носителя этой регалии.

Генерал-президентом после Вашингтона стал Александр Гамильтон. Тот самый: первый министр финансов, автор доклада о публичном кредите, строитель Банка Соединённых Штатов — человек, вокруг которого будет вращаться вся вторая глава этой книги. Он был одним из членов-учредителей Общества и публично защищал его наследственный принцип от обвинений в недемократичности.

Сложите. Человек, построивший машину сбора и акционировавший признание, возглавлял наследственный клуб офицеров. И принял этот пост из рук вдовы своего предшественника вместе с осыпанным бриллиантами орлом.

А дальше по списку генерал-президентов: Чарльз Котсуорт Пинкни — дважды кандидат в президенты Соединённых Штатов; Томас Пинкни; Аарон Огден — губернатор Нью-Джерси; Морган Льюис — губернатор Нью-Йорка. Семеро членов-учредителей подряд, до 1847 года, когда умер последний ветеран Революции на этом посту.

Это уже не общество однополчан. Это кадровый узел республики, у которого есть касса, знак, устав и наследственное преемство.

А как через сто лет этот учёт разрастётся в отрасль, покажет глава XIII. Здесь дадим только ряд дат, чтобы читатель держал его в уме с самого начала.

Тысяча восемьсот восемьдесят третий — Сыны Революции. Восемьдесят девятый — Сыны Американской Революции. Девяностый — Колониальные дамы Америки; Дочери Американской Революции; и — в республике, отменившей титулы, — Колониальный орден Короны. Девяносто первый — Национальное общество Колониальных дам. Девяносто второй — Дочери 1812 года. Девяносто третий — Общество Колониальных войн. Девяносто четвёртый — Колониальный орден Жёлудя, Военный орден Иностранных войн и Дочери Цинциннати. Девяносто пятый — Дети Американской Революции, Общество женщин Новой Англии.

Шестнадцать наследственных реестров за двенадцать лет — и это лишь те, что пережили своё столетие.

Что происходило со страной в эти самые годы, читатель узнает из шестой главы: сделка 1877 года вывела войска с Юга, и к девяностым там строят машину обходных цензов — подушный налог и «проверку грамотности». Одновременно страна принимает крупнейшую в своей истории волну переселенцев.

Итог, который мы предъявим цифрами в главе XIII, а здесь только назовём: происхождение становится удостоверением ровно тогда, когда голос перестаёт им быть. Учёт крови, заведённый офицерами в 1783 году и укрытый от упразднения в 1784-м, через столетие выходит наружу отраслью — и выходит в то самое десятилетие, когда у одних отбирают подпись, а другие сходят с кораблей миллионами.

Здесь фиксируем точку рождения: тысяча семьсот восемьдесят третий. И запоминаем имя, потому что оно ещё дважды выйдет к нам само — в 1787 году, когда Конвент испугается, что народное избрание «бросит назначение в руки Цинциннати», и в 1790-м, когда его нью-йоркское отделение, по свидетельству современника, выскажется против выплат солдатам.

Шейс: болезнь предъявляет себя снизу

Оставалось проверить, была ли неспособность собрать бедой одного лишь Конгресса — или свойством всей конструкции, сверху донизу. История проверила и это.

Дэниел Шейс — капитан Континентальной армии, ветеран главных сражений войны, человек, продавший от нужды подаренную ему за храбрость шпагу, — вернулся после службы на ферму в западном Массачусетсе. И попал из одной беды в другую: штат, задавленный собственными военными долгами, выколачивал налоги звонкой монетой, которой у фермеров не было; за недоимки суды забирали землю и сажали в долговые тюрьмы. Осенью 1786 года западный Массачусетс поднялся: вооружённые толпы — в большинстве такие же ветераны — стали закрывать здания судов, чтобы остановить взыскания. Шейс оказался одним из вождей, и восстание получило его имя.