Отцы и матери

— Расскажите, как раньше жили? — прервала молчание Жанна.

Правдина Афанасьевна невольно вздрогнула, приостановилась, поправила платок. Лукаво подмигнула невестке:

— Жили-то? А жили как все — бедно да дружно! Вот сейчас в Наумовское шагаем — это моя боль и радость. — Старушка съежилась, будто подул ледяной, пронизывающий ветер. — Ребенком отец увез в город, а сердце-то здесь оставил. Сколько лет минуло, а рана не рубцуется.

— Если тяжело вспоминать, тогда не надо.

— Тяжело?! — выдохнула Правдина Афанасьевна. — Да хоть бы и тяжело, легко-то даже в сказках не бывает, не то, что в жизни. Мне-то еще повезло, я единственный ребенок. Какой кусок хлеба доставался, делить не с кем. А вот через два дома от нас жил брат отца, дядя Миша, у него семеро сорванцов… с младшим я особо сдружилась.

— Мам, может не надо, — усомнился сын.

— Ой, что ты? Если молча шагать, дорога верст на семь длинней покажется, а с разговорами не заметим, как до места доберемся. — Мать осторожно, будто боясь что-то разбить, переложила сумку в другую руку. — Наша деревня в устье Шореги на взгорке разлеглась, ее издали видать. Говаривали, будто она самое высокое место в области. Точно не знаю, врать не стану. Но то, что там дышится во всю грудь, это есть. До сих пор жалею, что раньше не вернулась.

— А почему уехали?

— Как почему? С войны мало кто воротился. Жизнь в деревне во все времена не хлеб с маслом, а после разрухи и того пуще. Отец после плена мало что рассказывал. Понятно, концлагерь — мерзкое место! Как-то раз заговорил: «Представляешь?! Там каждый день пленных расстреливали. Когда дошла моя очередь, мысленно простился со всеми вами и с жизнью, вышел из барака. Конвоиры торопили, но каждый шаг давался с огромным трудом, ноги отяжелели, не хотели слушаться, перед глазами встал образ Сергея — того подростка, которого поддерживал, как мог, делился последними крохами. Но вот уберечь не смог: парень умер, не выдержав издевательств, голода и холода. Конвоиры уже подвели к месту казни… вдруг сзади раздался взрыв. Испуганные солдаты развернули обратно в барак. Вскоре за стенами барака раздалась беспорядочная стрельба, заглушающая крики. Когда всё прекратилось, тишина, казалось, оглушила нас. Дверь распахнулась, на пороге стоял русский солдат: „Товарищи, выходите!“ Мы не верили своим глазам и ушам: русский солдат, русская речь! Все оцепенели, не могли поверить в чудо освобождения».

Правдина Афанасьевна перевела дух.

— Во время войны и мне казалось, что мир уже никогда не будет прежним. Отец вернулся в июле сорок пятого. В колхозе работать не смог, все силы оставил в концлагере. Дом продали, уехали в город… Мне до сих пор жалко родного угла, всю жизнь хотела выкупить, но не получалось.

— А теперь? — подала голос невестка.

— Теперь я иду домой, — горделиво подняла головушку свекровь. — Мама умерла рано, отец снова женился, виделись редко. Перед смертью позвал к себе, подал сберкнижку: «Выкупи наш дом, его еще твой дед строил». Отец знал о моей тоске.

Однако дом не продали, там жили старики. Пришлось терпеливо ждать, а потом их детей уговаривать. Сейчас всё в порядке, можно ремонтом заниматься. Сыночек, поможешь?

— Так и я чем могу — помогу, — улыбнулась Жанна.

Дорога, виляя между небольшими деревнями, завела в перелесок. Птицы щебетали на разные голоса. На обочине в невысокой траве, пугливо прижав длинные уши к спине, сидел зайчонок. Чтоб не спугнуть зверка, прошли мимо него молча. Белогрудая сорока сидела на повисшей ветке березы и громко стрекотала. Лес расступился, и Правдина Афанасьевна махнула рукой:

— Вон моя деревня, вон мой дом родной.

Миновали еще одну деревню, в середине которой дорога делилась на две, свернули влево. Спустились к Шореге, прошли по висящему на тросах деревянном мосту. Северный берег более пологий, на взгорке их ждало Наумовское!

— Хорошо-то как! — вздохнул полной грудью Максим.

— Да уж не зря сказано: «родная земля силу придает, чужая отбирает», — вспомнила пословицу Правдина Афанасьевна. — Зря отец нас в город увез. Маму потеряли… Прокормились бы — здесь и огород, и грибы-ягоды… Помню, весной, как только снег сходил, жители выходили в поле собирать оставшуюся в земле картошку. Из нее лепешки пекли. В жизни ничего вкуснее не ела этих лепешек.

В деревне три дома слева от дороги и четыре справа. Пришлось пробираться узкой тропой.

— Мой дом, — осипло проговорила Правдина Афанасьевна, голос перехватило.

Дом выглядел неухоженным: бревна от времени почернели, краска на оконных рамах потрескалась, труба наполовину раскрошилась. На крыше сарая, вплотную примыкавшего к дому, рубероид сорвало ветром. Забор упал. Понятно, что здесь давно никто не жил. Но Правдину Афанасьевну волновало не это. Она наконец-то входила хозяйкой в тот дом, где родилась, где счастливо жила ее семья…

Старушка перекрестилась, поклонилась в пояс:

— Здравствуй, дом родной! Всю жизнь ждала эту светлую минуточку.

Сыну стало как-то неловко, он заторопил мать:

— Давай зайдем, что тут стоять?!

— Возьми ключ, отворяй дверь! — Мать достала из кармана плаща ключ.

Поднявшись по обшарпанным ступеням крыльца, Максим отпер замок, открыл дверь, другую. За ним вошли женщины. На крохотной кухне у переборки стоял старинный кухонный стол, рядом такого же возраста стул. Слева — русская печь, справа — перегородка в комнату. Жанна огляделась:

— Дом небольшой, а работы предстоит много.

— Ничего, вместе всё осилим! — обнял ее Максим.

— Сынок… — Мать обессиленно опустилась на стул.

— Да, мама?

— Выйди на сарай, поднимись на чердак, там у печной трубы справа проломленная доска, достань оттуда чугунок.

— Мам, а что там — золото? — приподнял брови Максим.

— Чистейшее! — загадочно улыбнулась мать.

— И ты думаешь, оно там? — указал пальцем на потолок сын.

— Хочу надеяться, что его никто не тронул. Иди уже!

Максим с Жанной вышли. Минуты тянулись невыносимо долго. Старушка не находила места: то нервно садилась на стул, то нетерпеливо вскакивала, то опять присаживалась и прислушивалась. «Интересно, что там происходит?» Сверху слышались неторопливые шаги по скрипучим половицам, — значит, сын на чердаке. Потом донеслось какое-то шуршание: видно, ищет проломленную доску. Какое-то время сверху не доносилось ни звука. «Наверно, не нашел… — Правдина Афанасьевна скрестила руки на груди, тяжело вздохнула: — Ничего не поделаешь, здесь сорок лет жили чужие люди…»

Половицы снова заскрипели, и через мгновение распахнулась дверь. В руках Максим держал небольшой старинный чугунок с отколотым верхом. Тот самый!

— Давай сюда! — Мать торопливо выхватила чугунок, вытащила из него холщовую тряпицу и замерла.

— Мам, ну что ты? Давай разворачивай! Клад сохранился? Там золото?

— Может, там драгоценности? — не сдержалась невестка.

— Да, самые дорогие в мире драгоценности.

Правдина Афанасьевна развернула тряпицу. На ее коленях оказались крупные осколки стеклянной вазы.

Сын и невестка одновременно ахнули:

— Осколки вазы?! Зачем они здесь?

Правдина Афанасьевна отложила осколки на стол, бережно достала из сумки сверток, аккуратно разорвала бумагу. Максим с Жанной увидели изящную стеклянную вазу-сахарницу на тонкой ножке.

— Начинаем обустраиваться в доме с вазы? — не понимал, что происходит, сын.

— В войну настоящего чая не было, покупали в магазине сушеную грушу, запрессованную в брикеты, и заваривали. Нам с Гришей (я рассказывала, это сын папиного брата) безумно нравилось жевать эту вкусную заварку. Она обычно лежала вот здесь, на полатях, — Мать подняла руку и показала, где раньше были полати. — Рядом сахарница стояла, ее отец еще до войны матери в подарок из города привез. Гриша вставал на четвереньки, я забиралась ему на спину, дотянувшись до полатей, доставала заварку. Отрезали ножом небольшой кусочек, потом я снова вставала на спину брата и возвращала брикет на место. В тот злополучный день Гриша пришел, как обычно, днем. Мы попробовали достать наше лакомство, но мама, как нарочно, положила брикет ближе к стене, длины моих рук не хватало. Грише пришлось выгнуть спину дугой, чтобы поднять меня как можно выше. Только я нащупала брикет, как дверь распахнулась и влетела взволнованная мама:

— Обедать…

От неожиданности я дернула рукой, зацепила сахарницу, та с грохотом упала на пол и разбилась. Мама на миг оторопела, потом схватила меня в охапку, утащила в комнату:

— Ах, сорванцы! Ишь, чего удумали!

Гришка убежал домой. В тот день я досыта наелась березовой каши. Получая очередную порцию, пыталась оправдаться: «Я не виновата! Вот вырасту, научусь писать, всем расскажу, что без вины наказываешь…» Столько лет прошло, а чувство, что мама со мной поступила несправедливо, не отпускает. Да, сахарницу разбила я, но не нарочно же, нам-то нужен был не сахар, а заварка. Только вот маме в этом признаться так и не смогла.

— Бабушке так ничего и не рассказала? — сделал вывод Максим.

— Не получилось. Всю жизнь мечтала: вырасту, куплю новую сахарницу, принесу маме и покаюсь… Купить-то я ее купила, на первую же зарплату, да мамы уже не было. У отца — новая жена, кому душу изливать?

— А нам рассказали, — разочарованная неоправдавшимися надеждами, выдавила невестка.

— Не знаю… зачем? Может, чтобы освободиться от чувства вины?

Гаврикова Нина

Наследственность

Старинные часы строго чеканили шаг:

— Тик-так, тик-так.

За столько лет своей жизни они видели многое, но имели одно железное правило: нельзя ни на минуту убегать вперед, а тем более отставать, всë должно быть точно и в срок.

Часы-ходики помнили старую хозяйку, она их в войну на базаре за карточки на хлеб выменяла.

Принесла в комнату общежития, повесила на стену и долго молчала, сев за стол и подперев подбородок кулаками. Часы с большим удовольствием слушали ее мысли. Тоня недавно приехала из Тотьмы работать на заготовку торфа. Дома, в деревне у них были точно такие же с тяжелой гирей на тонкой цепочке, а главное, на циферблате была напечатана картина Шишкина «Утро в сосновом бору». Тоня с большим удовольствием разглядывала мишек, ползающих по дереву. Она любила ходить с отцом на охоту, правда, с медведем они так ни разу и не встретились. Может, это и к лучшему. Сейчас отец на фронте, а писем нет…

Когда часы в свою квартиру забрала дочь хозяйки, они остановились и ремонту не поддавались. А как иначе? Часы слышали, как муж молодой хозяйки ворчал, что ему мешает спать громкое тиканье.

Но она настояла оставить часы и повесила их в кухне. А сама долгими вечерами, как и ее мама, сидела молча и вспоминала прежнюю жизнь. Она с улыбкой вспоминала, как мать частенько забиралась на стул, подносила ухо к часам, слушая их дыхание, и пыталась выравнивать шаг, чтобы маятник раскачивался одинаково в обе стороны: ти-и-ик та-а-ак. Часы знали, что у старой хозяйки был обостренный слух, она работала трактористом и всегда тщательно следила за работой двигателя. Любую поломку могла на слух определить.

Вот и сейчас часы специально затаили дыхание. Молодая хозяйка забеспокоилась:

— Что-то не так, — встала на стул, поднесла ухо к циферблату, рукой поправила циферблат, чтобы удары были равными, как влево, так и вправо.

Часы, закрыв глаза, с великим наслаждением громко застучали:

— Ти-и-ик та-а-ак, ти-и-ик та-а-ак.

— Ой! Как интересно, а можно я?

Часы раскрыли глаза и удивились — на соседнем стуле, внимательно прислушиваясь к их такту, стояла внучка старой хозяйки…

Юлия Грачева

Свекровь

Седые волосенки у старушки, Что в электричке с сыном у окна, Торчали пухом в мелких завитушках, И словно в нимбе ехала она. Святая? Но с каким негодованьем Ворчала и пускала в ход шлепки! На них глазели люди со вниманьем И прятали от бабушки смешки. «Развод удумали! А как же дочка? Раз вы такие «умники» вдвоем Зачем я вам?» — корила мать сыночка. А тот молчал и думал о своем… С супругой накануне перебранка, Что на развод решила подавать. И тут еще прилюдно, наизнанку Терзала душу собственная мать. «Да! Ты неряшлива, глупа, ленива», — Он вспоминал, качая головой, Свои слова, что выпалил спесиво, Когда упреки сыпались с лихвой. «А как, скажи, прожить на эти крохи? Что толку, что повышенный оклад. Супец не надоел ли на горохе? В долгах живем мы восемь лет подряд! Неряшлива? Да я давно, как белка, Кручусь между работой и семьей. Готовка, стирка, в детский сад поделка. Устала страшно с этой беготней! А ты с работы на диван. И что же? Когда по дому ты мне помогал? Живешь, как барин с ручками вельможи! Не стыдно упрекать меня, нахал?!» А электричка мчится среди лета, И верещат кузнечики в траве. Земля в цветах и зелени согрета В блаженном и нарядном торжестве! Сын бережно мать вывел из вагона, Но мать от прикасаний стала злей И нервно шла по людному перрону. Теленком сын послушно шел за ней. В дверях вокзала с кислой миной Их встретила (пока еще) жена, Как знала, что не сядет мать в машину, Когда за руль посмеет сесть она. В молчании поплыл столичный город. Трамваи, пешеходы, светофор… Чета и мать боялись вызвать повод На неизбежный трудный разговор. Подъезд в тени молоденькой сирени. Приехали. На бабушке стремглав Повисла внучка. В ссадинах колени И в чем-то липком вымазан рукав. — Тяжелая, однако, ты мне стала! А я тебе клубнички привезла, — Старушка вдруг смягченно просияла, — Проказница такая, не ждала? — А ты возьмешь меня к себе, бабуля? В ответ старушка встала у дверей, Прищурилась к невестке: — Слышь, «мамуля»! Давай-ка собери ее живей! Сноха: — Вы уезжаете? Так скоро? И удивленно приподняла бровь, А про себя: «С ней бесполезно спорить! Ведь та еще! С характером свекровь…» Когда ж наедине осталась с сыном, Сказала ему тихо, невзначай: — Не я, сынок, сводила вас, а ныне Не мне вас разводить, ты так и знай! От ветерка взъерошились каштаны, Наполнен двор веселой детворой. На лавочке судачили их мамы В погожий и неспешный выходной. Поймав такси, обратно до вокзала, Старушка, внучку нежно теребя, Родителям напутственно сказала: — В конце июля жду вас у себя! В дороге, слыша внучки лепетанье, Под стук колес досужий, как дурман, Она ушла в свои воспоминанья, В прожитый и несказанный роман. «Растила сына с мужем, но без мужа, Который крайне редко трезвый был, А если в трезвом виде — злился дюже, Да в бестолковой ревности гнобил. И так же, по хозяйству поспевая, В своем селе работала врачом. И огород, и сборы урожая. Тащила на себе семью и дом. А муж с работы возвращался пьяный С тирадой из ругательств и угроз, Искал на водку деньги и буянил, И выгонял босую на мороз! Не жаловалась людям со слезами, Таила, что не стоило скрывать… А сын с невесткой разберутся сами. Не ценят молодые благодать! Бабуля внучку обняла со вдохом: — Мое ты золотце, кровиночка моя! И всё же без семьи ребенку плохо, Какая ни какая, а семья! Июль проходит в будничных заботах: Мансарда в осах, варится компот, А рядом внучка, жмурясь от зевоты, Для бабушки половник подает. Собаки лай. Машина у дороги, Знакомая по цвету. Хлоп дверей. Бабуля с внучкой встали у порога: — Приехали! Иди, встречай скорей! Девчушка к папе бросилась вприпрыжку, Повисла на навьюченных руках. Отец достал ей плюшевого мишку, И заблестели лучики в глазах. Смотреть на девочку без умиленья Никто из взрослых, видимо, не мог. Сноха, чуть розовея от волненья, Преподнесла свекрови свой пирог. Знакомить друга понесла девчушка С отрядом кукол, зайцев и щенков, А мать за разговором ставит кружки, Хлопочет с самоваром. Стол готов. Немая сцена. Тишина повисла. И только ходики размеренно стучат, Что дополняли важности и смысла, Когда о главном близкие молчат. — Прости нас, мама! — начал сын, вставая, Потом запнулся, — знаю, ты простишь! Вчера узнали… В общем, дорогая! У нас второй появится малыш! От ветра колыхнулись занавески, Дождем в окно пахнула благодать И с облегченьем, глядя на невестку, Благословила их святая мать!

Елена Громова

Всплеск

Я читаю книгу песен,

«Рай любви — змея любовь» —

Ничего не понимаю —

Перечитываю вновь.

Яков Полонский

Всю ночь Лилия Петровна не могла уснуть, ворочалась на кровати, вставала и пила воду, смотрела в окно. Думала и спрашивала себя:

— Правильно ли я делаю?

И отвечала:

— Конечно, правильно. Это грех, убийство. Мы справимся.

Ночью воспоминания стучались в мозг, в душу. И детство, и взрослость делились у нее на счастливые и трудные.

— Пережила же, — прошептала она, — и сейчас переживем.

Лилия Петровна перестала сопротивляться волне воспоминаний.

Детство в коммуналке. Ей, девчонке, совсем не мешали соседи. Мама и папа рядом, в одной комнате. У них работа, у нее школа. А выходные!

Лилия Петровна вспомнила прогулки по набережной и Летнему саду и улыбнулась.

Ах, какие прогулки! По дороге покупали мороженое и конфеты «Морские камешки». Лиля любила эти конфеты. Они выглядели как галька на берегу. Камешки разной формы: большие и маленькие, круглые и не очень, и похожие на фасоль или запятую, и цветные. Цвет не яркий с перламутром: сероватый, голубой, красный, коричневатый. В каждой конфете орешек. «Камешек» сначала гоняла во рту — сладко, потом грызла орех, тоже вкусно.

Во рту у Лилии Петровны появилась сладость. Словно снова перекатывала «Камешки». Но вот остались одни твердые орешки. Сладость пропала. Лилия Петровна помотала головой, почувствовала, как заныло в области сердца. Но память настойчиво продолжала откапывать в уголках картинки из прошлой далекой жизни.

— Было, да быльем не поросло, — сказала она вслух.

Однажды папа уехал в командировку. Мама ходила задумчивая и грустная. Ночами плакала. «Скучает», — думала Лиля. Успокаивалась мыслью: «Папа вернется и всё будет хорошо». Но он не возвращался. Как-то Лиля поссорилась с соседом Вовкой и крикнула:

— Вот приедет папа из командировки, он тебе покажет!

На лице Вовки появилась ухмылка. Недобрая такая, ехидная. При этом в Вовкиных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Он ничего не сказал, повернулся и ушел. Лиля смотрела вслед, злость проходила, возвращалось сострадание. Из случайно услышанного разговора мамы с подругой про Вовку, она знала, что жил он вдвоем с мамой, отец их бросил. И вдруг Лилю обожгла мысль: «Нас тоже бросил». Она почувствовала, что запылали щеки и похолодели пальцы, развернулась и убежала. Несколько дней Лиля бегом поднималась по лестнице, не выходила гулять, стараясь не столкнуться с Вовкой. Стыдилась даже не того, что отец ушел, а своей недогадливости. У мамы ничего не выясняла. Просто перестала говорить о приезде отца и о нем вообще.

Жизнь изменилась. Денег не хватало, мама экономила. После восьмого класса Лиля не пошла в школу, а поступила в техникум, несмотря не мамины возражения.

В техникуме Лиле понравилось. Особенно то, что ребята одногодки еще школьники, а она студентка и будущий специалист. Почувствовала себя взрослой и гордилась, что стипендия облегчает маме жизнь. Целыми днями пропадала на занятиях или на практике, которая началась уже с первого курса — мыли пробирки в лаборатории.

Вечерами, дождливой осенью или завывающей ветром зимой, Лиля читала. Устраивалась в уголке дивана, подогнув ноги, и переносилась в другой мир. Переживала счастье, мучилась от неразделенной любви, страдала вместе с героями Достоевского и Тургенева, Цветаевой и Ахматовой, Ремарка и Хемингуэя.

Еще Лиля открыла для себя театр и филармонию. Там привлекало всё, чинная публика и прекрасная музыка. Нельзя сказать, что Лиля в музыке разбиралась, но ее звуки проникали от кончиков пальцев до самого сердца. Волшебный звук скрипки то поднимал в душе бурю, то наполнял спокойствием и негой. Так не хотелось, чтобы он замолкал. Чайковский, Бетховен, Шопен… Лиля знала их биографии, покупала пластинки и слушала, сидя дома с книжкой. Музыка Лилю восхищала и завораживала, тревожила и успокаивала, но ей не приходило в голову, что она может подарить необыкновенное счастье. Просто музыка заполняла одиночество, когда мама задерживалась.

Однажды мама пришла домой не одна и представила:

— Знакомься, Лиля — это мой муж Георгий Николаевич.

Георгий Николаевич поселился у них. В маленькой комнате сразу стало тесно. Лиля всё время чувствовала неловкость. Смущали мамино подобострастное внимание к мужу и его снисходительность к ее заботе. Лиля старалась меньше находиться дома. Читать под звук телевизора сложно, а слушать музыку невозможно, поэтому Лиля после занятий пропадала в библиотеке или на концертах. Чаще в консерватории.

Лилия Петровна закрыла глаза и словно очутилась в удобном кресле. В ней зазвучала музыка Шопена и слилась с шелестом дождя за окном.

— Опять пошел дождь, — сказала Лилия Петровна и подошла к окну. Ее отражение в стекле скрыло следы прожитых лет. Там стояла молодая Лиля, которая познакомилась с красавцем Юрой, студентом консерватории.

— И что он во мне нашел? — подумала она, — не красавица.

Лилия Петровна лукавила. Она знала — что. Юра много раз говорил об этом. Его покорили Лилины глаза. Большие, карие, миндалевидные. Верхнее веко чуть прикрывало глазное яблоко, и от этого появлялась загадочность. А еще с первой встречи ее глаза засветились любовью. Нет, не влюбленностью, любовью. Как пелось в популярной тогда песне — «потому что это колдовство». Они и околдовали Юру.

— Да, мы были счастливы, — подумала Лилия Петровна.

Юра. Среднего роста брюнет с дугами черных бровей над голубыми глазами, волевым лицом и серьезно—спокойным взглядом. Хорошо сложен, и ему шло всё от спортивного костюма до классического.