Полная версия
Отцы и матери
Отцы и матери
Авторы: Кромина Нина, Апполонов Дмитрий, Борисова Ольга, Бугримова Татьяна, Варнавская Жанна, Великанова Юлия, Гаврикова Нина, Грачева Юлия, Громова Елена, Гусева Елена, Донгак Зоя, Зайцева Наталья, Кеффель Лариса, Королёв Александр, Кравчук Лариса, Кромин Михаил, Кубарева Алена, Матягина Татьяна, Мезенцева Лариса, Мельников Сергей, Осорина Екатерина, Пучкова Юлия, Стеценко Галина, Сурц Ника, Талалаева Галина, Шамарина Нина, Ячеистова Наталия
Дизайнер обложки Сергей Мельников
Редактор Нина Кромина
Составитель Нина Шамарина
Корректор Нина Шамарина
© Нина Кромина, 2026
© Дмитрий Апполонов, 2026
© Ольга Борисова, 2026
© Татьяна Бугримова, 2026
© Жанна Варнавская, 2026
© Юлия Великанова, 2026
© Нина Гаврикова, 2026
© Юлия Грачева, 2026
© Елена Громова, 2026
© Елена Гусева, 2026
© Зоя Донгак, 2026
© Наталья Зайцева, 2026
© Лариса Кеффель, 2026
© Александр Королёв, 2026
© Лариса Кравчук, 2026
© Михаил Кромин, 2026
© Алена Кубарева, 2026
© Татьяна Матягина, 2026
© Лариса Мезенцева, 2026
© Сергей Мельников, 2026
© Екатерина Осорина, 2026
© Юлия Пучкова, 2026
© Галина Стеценко, 2026
© Ника Сурц, 2026
© Галина Талалаева, 2026
© Нина Шамарина, 2026
© Наталия Ячеистова, 2026
© Сергей Мельников, дизайн обложки, 2026
© Нина Шамарина, составитель, 2026
ISBN 978-5-0070-4534-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть 1. Материнская любовь
Предисловие. Материнская любовь
Алёна Кубарева
Когда дочь указывает мне на ошибки в ее воспитании, коих, конечно же, множество, я — выгораживая себя — говорю: «Мама живет первый раз». И когда дочь в детстве говорила, что, мол, все проблемы ее — от меня, я подтверждала: «Конечно! Ведь я же тебя родила! А вот если б не родила, никаких проблем бы у тебя не было…»
«Мама тоже имеет право на ошибку. Мама — не идеальный партнер. Или даже вообще не партнер». На мой взгляд, эти слова можно назвать — как один из вариантов — зоной поисков авторов данного раздела.
Некоторые авторы (например, Михаил Кромин, Зоя Донгак, Татьяна Матягина, Наталия Ячеистова) в эссе и стихах, в тех, что по мотивам собственных воспоминаний, описали почти идеальных мам. Что ж, в детстве они и правда кажутся нам такими. Мамы ведь всë знают и умеют! Их эмоциями и представлениями мы и руководствуемся в нежном периоде жизни. Матери имеют на нас колоссальное влияние. Вне зависимости от того, дружат с нами или нет. Перечисленные авторы бережно — и, думается, намеренно — хранят лучшие воспоминания о своем детстве. И желают делиться с нами, читателями, только хорошим. А может, это — свойство психики. Конкретных людей.
Не случайно другие писатели (Елена Громова, Наталья Зайцева, Нина Гаврикова, Юлия Грачева, Юлия Великанова) — не в качестве антитезы, а в продолжение темы — решили поместить сюда рассказы об опыте уже взрослых детей, а также — о материнском опыте от первого лица. И, конечно, о том, как на взрослых детей повлияли установки старших родственников. Как тут не вспомнить милых бабушек! Вот уж о них-то у большинства — самые теплые мысли. Это естественно. Бабушки часто добрее мам. В том числе тех, которыми когда-то были сами.
Но бывает, чем восторженнее мы смотрим на свою маму изначально, тем сильнее потом разочаровываемся: «Она, оказывается, — не ангел? У нее — о, ужас! — есть свои страсти, пороки, глупости. И даже гадости…» О такой матери повествует, например, один из рассказов Нины Кроминой. А также — Галины Стеценко. И если в тексте Нины Кроминой присутствует мать-кукушка, то у Галины Стеценко — мать-скорлупа. По аналогии со скорлупой яиц из советского мультфильма 1967 года «Гора динозавров», в котором приводится альтернативная версия, почему эти животные вымерли. Закадровый текст в мультфильме таков: «У скорлупы яйца динозавра было замечательное свойство. Под действием холода скорлупа утолщалась, наращивая всë новые и новые слои, оберегая детеныша от внешних воздействий». Дальше начинается ужас, от которого я — уж сколько лет прошло с момента первого просмотра! — до сих пор рыдаю: скорлупа, призванная защищать, так и не выпускает малыша из своих «объятий». Она не дает ему жить — динозаврик гибнет, задохнувшись… «Я охраняю тебя, я исполняю свой долг…» Да, материнская любовь — неправильная, эгоистическая — может и убивать. Всë человеческое, всё живое… Подобной же героине — матери-скорлупе — посвящен и рассказ Юлии Пучковой.
Впрочем, взрослые, психически полноценные люди вполне могут поблагодарить свих мам за то, что, по крайней мере, дожили до того возраста, когда могут критически оценить казавшееся прежде незыблемым и безусловным. За тот путь, который в итоге избрали, — пусть даже вопреки высказанной или невысказанной материнской воле. Ведь вопреки — это то же, что и благодаря, разве не так? Об этом, думается, — рассказ Екатерины Осориной.
Редко мать нарочно желает своему ребенку зла. Хотя, конечно, всякие странные люди попадаются (как в рассказе Нины Шамариной). Но основная масса, всë-таки, — нет. Другое дело, что некоторым родителям не мешало бы (это во мне педагог-психолог говорит) больше разговаривать со своими детьми. Глядишь, понимали бы друг друга чаще («Как же тебя понять, коль ты не говоришь ничего!» — помните эту фразу из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»? ). А недоразумений было бы по минимуму. Об этом, на мой взгляд, — рассказы Сергея Мельникова и Дмитрия Апполонова. Если не обсуждать острые вопросы со своими детьми, то «рано или поздно, почти наверняка, почувствуешь легкое недомогание…» — как та Алиса из Страны Чудес после глоточка из бутыли с надписью «Яд» … Или, например, на горизонте появится персонаж вроде Доктора Вольфа, который с готовностью преподаст чаду урок, могущий оказаться жестким.
В заключение хочу сказать: если тексты данного раздела кому-то покажутся слишком ванильно-приторными, милости просим — в следующий раздел. Про отцов. Там разнообразия, думаю, — больше.
Даже если вы сразу перейдете к «отцовским» рассказам, уверена: «материнские» авторы не обидятся. Потому что вы к ним наверняка вернетесь.
Приятного чтения!
Дмитрий Апполонов
Давай поговорим
Павел снял фотографию с комода и поднес рамку к лицу. Сдунул пылинку со стекла. Они стояли у воды — он и мама. Солнце било сбоку, размывая края. Он прижимался затылком к ее животу, щурился и улыбался. Она держала его за плечи и тоже улыбалась, чуть наклонив голову. Бретелька купальника сбилась, открыв белую полоску кожи.
«С приветом из Сочи, 1996».
Из кухни тянуло ванилью и выпекающимся тестом. Мама что-то напевала — негромко, как всегда, — и иногда стучала ложкой о посуду.
— Скоро достану, — окликнула его.
Павел вернул фотографию, выровнял рамку и пошел на кухню. На столе стояла миска с остатками начинки, рядом — раскрытая тетрадь с рецептами, вся в пятнах и с загнутыми уголками. Он любил этот пирог. Раньше она пекла его только на праздники, а теперь — просто так, когда он приезжал.
Она обернулась, улыбнулась — так же, как на фотографии, — и протянула ему ложку.
— Облизывать будешь?
Он засмеялся и прижался лбом к ее мягкому плечу.
— Я уже не маленький, мама. Дождусь пирога.
Сели за стол. Мама разлила чай и осторожно, чтобы не пролить, поставила перед ним чашку. Отрезала кусок — Павел дотронулся и отдернул руку.
— Горячий, — сказала она, будто извиняясь.
Ели молча. Ложечки звякали о фарфор. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Пирог был именно таким — сладким, с кислинкой и хрустящей корочкой.
— Вкусно, — сказал он.
Мама кивнула и поставила чашку. Подперла лицо рукой, глядя на сына.
— Как работа? Сильно устаешь? — спросила его.
— Нормально. Всё по-старому.
— А… Лиза? Она как?
Он откусил пирог, жевал дольше, чем нужно.
— Я ей писала, — продолжила мама, помолчав. — Она прочитала, но не ответила.
Павел дожевал и проглотил.
— Мы с ней расстались.
Отпил чай. Стекла очков запотели.
Мама вздохнула.
— Жаль. Она мне нравилась больше всех.
Покрутила ложечку в пальцах.
— Мне казалось, тебе тоже, — сказала, посмотрев на него.
Да. Ему тоже. Он пожал плечами. Потянулся за пирогом и сосредоточенно жевал, стараясь не подавать виду.
Павел стоял в прихожей, наматывая шарф. Мама собрала соринки с его пальто.
— Паша… Тебе сейчас, наверно, трудно… Может, обратишься к специалисту?
Он встряхнул головой.
— Всё нормально, мама, — чмокнул ее в щеку и повернулся к дверям. — Доеду напишу.
В метро он сел в самый конец вагона. Достал телефон и зашел на страницу Лизы. Листал фотографии, день за днем.
Палец замер в нерешительности — и ткнул во всплывшую рекламу.
***
— Алло, Павел Олегович? Звоню напомнить вам про запись к Кристине Сергеевне. Сегодня в одиннадцать. Ждем.
Без пяти одиннадцать Павел сидел в приемной, с рюкзаком на коленях. Администратор звонила кому-то, сидя под сертификатами и дипломами: «Да-да… Ждем». В углу тихо булькнул кулер.
Дверь распахнулась, из кабинета выскочила раскрасневшаяся женщина. За ней вышла другая — лет сорока, в сером брючном костюме.
— Спасибо… Спасибо, Кристина Сергеевна! Я запишусь, — женщина с пунцовым лицом торопливо прощалась.
— Хорошо, Светочка. Удачи, — психолог посмотрела на часы и подняла глаза на Павла. — Павел Олегович?
Он встал, рывком сняв рюкзак с коленей. Замешкался на секунду и взял его с собой.
Кристина Сергеевна закрыла за ним дверь. Указала на кресло.
— Присаживайтесь, Павел Олегович. Легко нас нашли?
Павел кивнул, поставил рюкзак на пол и опустился в кресло. Оно тихо скрипнуло, подстраиваясь.
Кристина Сергеевна села напротив и поправила ноутбук на столе.
— Ну… Давайте начнем. Что вас привело?
Павел посмотрел на длинные жесткие стебли за ее спиной. Устроился поудобнее. Откашлялся.
— Я потерял любимого человека. Единственного.
— Потеряли? Вы имеете в виду…
— Нет-нет, — Павел вздрогнул. — Мы расстались.
— А, понятно. Давно?
— Месяц. Может, больше.
Кристина Сергеевна прищурилась.
— А сколько вам лет, Павел?
— Тридцать шесть.
— Вы были женаты?
— С ней? Нет.
— А вообще?
— Да. Давно. Но речь не об этом…
— Может и нет. Вы же не специалист. А другие отношения у вас были?
— Были.
Павел попытался вспомнить. Были — разные, но всё заканчивались одинаково. Буря чувств, а потом только пена.
— Павел… Павел…
Он поднял голову.
— Я спрашиваю: что же в ней было такого особенного? — Кристина Сергеевна чуть наклонилась к нему.
— Лиза? Она была… не похожа ни на кого. Она меня понимала. Чувствовала.
— А другие, значит, нет?
— Нет, — Павел улыбнулся. — Мама говорит, я невезучий… А с Лизой, вот, повезло.
Кристина Сергеевна взяла ручку. Вращала ее в пальцах.
— А расскажите о вашей маме.
Павел почувствовал напряжение в спине. Мама. Он не знал, что сказать.
— Мама… хорошая, — подбирал слова. — Добрая.
Кристина Сергеевна молчала, постукивая ручкой по столу.
— Она вырастила меня одна. Отца я не знаю… Я и не разыскивал.
Он собирался с мыслями.
— А мама. Она была для меня всем. И я для нее — тоже.
— Вы так уверены в этом?
— Да, конечно. У меня было счастливое детство.
Кристина Сергеевна отложила ручку в сторону.
— Хорошо. А когда вы вспоминаете детство, Павел… вы ощущаете себя защищенным рядом с мамой? Или скорее одиноким?
Павел посмотрел на нее и отвел глаза. На стене висела картина — теплое море до горизонта. Сбоку било солнце.
— Подумайте не о том, что происходило, а о том, что вы чувствовали в эти моменты, — тихо сказала она.
Он помолчал.
— Когда мне было шесть… — Павел смотрел на картину, — …мы поехали с мамой на море. В Сочи.
Облизнул губы, словно почувствовав соленый привкус.
— Она учила меня плавать. Держала рукой снизу. Смеялась… глядя, как я барахтал ногами. А я набирал воздуха и старался грести. Отталкивался от нее. И потом поплыл.
Он перевел взгляд на Кристину Сергеевну.
— У меня было счастливое детство, — сказал, будто проверяя себя.
Она слегка улыбнулась.
Запиликал таймер.
— Запишитесь на следующую неделю.
Павел стоял у стойки, прикладывая карточку к терминалу. Кивнул:
— Да, в среду будет удобно. Спасибо.
Вышел на улицу, поежившись от ветра, закинул рюкзак на плечо. Направился к метро.
Вечером, когда начало темнеть, он долго не включал свет. Лежал в сумерках, прислушиваясь к шуму соседей.
Телефон завибрировал, осветив угол дивана и его лицо.
— Привет, мама. Да. Всё хорошо. Поужинал. Знаешь… я сегодня был… Ладно, неважно. Потом расскажу. Спокойной ночи.
Прошел на кухню, включил чайник. Смотрел на него, пока тот не щелкнул.
Перед сном снова открыл их переписку. Пролистал даты и сообщения. Написал:
«Давай поговорим».
Сообщение не доставлено.
Он положил телефон экраном вниз.
Ночью ему снилось море.
***
Кристина Сергеевна закрыла за ним дверь. Подошла к окну, чуть отдернула штору, впуская свет. Павел скрипнул креслом, устраиваясь поудобнее.
— Как вы себя чувствовали после нашей прошлой встречи? — спросила она, садясь за стол.
— Нормально, — сказал он после паузы. — Спокойнее.
— Это хороший знак, — кивнула она. — Значит, вы умеете слышать себя.
Павел откинулся на спинку.
— В прошлый раз вы рассказывали про море, — она продолжила: — Про маму. Очень теплый образ. Но знаете… иногда такие воспоминания бывают не совсем тем, чем кажутся.
Он слегка напрягся.
— В каком смысле?
— В смысле внутреннего опыта, — мягко сказала она. — Ребенок может чувствовать безопасность… а может — зависимость. Это очень тонкая грань.
Она сделала паузу.
— Часто в таких ситуациях ребенок бессознательно берет на себя роль взрослого. Очень чувствительного, очень внимательного. Это формирует особый тип личности.
— Какой? — он смотрел на нее, не отрывая глаз.
— Глубокий. Сильно чувствующий. Не каждый готов к такой глубине. Возможно, вы не потеряли Лизу, Павел. Возможно, вы просто выросли из этих отношений.
Павел вдруг почувствовал, как внутри что-то расправляется.
Она посмотрела на него внимательно.
— Вам никогда не казалось, что вы слишком много даете?
Павел замялся.
— Не знаю… Наверное. Иногда.
— Вот, — сказала она почти удовлетворенно. — Это как раз то, с чем мы будем работать. Учиться ставить себя в центр. Не растворяться, не спасать. Задайте себе простой вопрос: чего хочу именно я? Не Лиза. Не мама. А вы.
Павел кивнул. Действительно. В голове стало немного яснее. В сердце — тише.
— А теперь… Вы говорили, что у вас было счастливое детство, — сказала она мягко.
— Да, — ответил он сразу.
Кристина Сергеевна улыбнулась.
— Просто наблюдение. Иногда за уверенностью прячется необходимость убедить — себя, а не меня. Давайте попробуем посмотреть чуть глубже.
Павел заерзал на кресле.
— Вы рассказывали про море. Закройте глаза, если вам удобно.
Он закрыл.
— Сколько вам лет?
— Шесть.
— Где вы?
— В воде.
— Что вы чувствуете телом?
— Тепло… Солено. Солнце.
— А если чуть точнее? — голос ее был ровный, почти без интонации. — Что чувствуют руки? Ноги?
— Ноги… — он нахмурился. — Они… устали.
— Почему?
— Я.… стараюсь держаться.
— За что?
— За воду.
Голос прорывался издалека.
— А мама в этот момент где?
— Рядом. Она держит меня.
— Как держит?
— Под живот… снизу.
— Надежно?
Он задумался.
— Не знаю. Наверное… чтобы я не ушел под воду.
— Вы это знаете или предполагаете?
Грудь сдавило.
— Я.… чувствую.
— Что именно?
— Что… — он замолчал. В нос, рот вдруг хлынула соленая вода. Он судорожно сглотнул. — Что если она отпустит, я утону.
Кристина Сергеевна кивнула.
— Это важное чувство, Павел.
Пауза.
— А она предупреждала, что отпустит?
Он попытался вспомнить. Картинка дрогнула.
— Не помню.
— А момент, когда вы поплыли… — она чуть подалась вперед. — Каким он был?
Он открыл глаза.
— Радостным… Я поплыл сам.
— Сам, — повторила она. — Потому что больше не чувствовали опоры?
Внутри что-то шевельнулось.
— Я.… — он замолчал. Сердце билось чаще. — Я не чувствовал ее руку.
Она не перебивала.
— Было страшно, — тихо сказал он.
— Страх — сильное чувство для шестилетнего ребенка, — сказала она. — Особенно если он остается один на один с водой.
— Я не был один, — неуверенно сказал Павел. — Она была рядом.
— Физически — возможно, — мягко ответила она. — А эмоционально?
Он сжал подлокотники кресла. Кожа под пальцами была холодной.
— Я не знаю.
— Иногда, — продолжила Кристина Сергеевна, — взрослые устают быть опорой. Даже любящие. Особенно молодые одинокие матери.
— Вы хотите сказать… — он осекся.
— Я ничего не хочу сказать, — она смотрела ему прямо в глаза. — Я предлагаю вам почувствовать. Самому.
В кабинете стало слишком тихо.
— Что вы чувствовали в тот момент по отношению к маме?
Он закрыл глаза снова. Море потемнело.
— Растерянность.
— А еще?
— Обиду, — выдохнул он неожиданно для себя. — Как будто… меня бросили.
Грудь резануло, будто в легкие попала вода.
— Она не хотела… — начал он и замолчал.
— Закончите мысль, — спокойно сказала Кристина Сергеевна.
Он сидел, не открывая глаз.
— Она не хотела больше держать, — сказал он глухо.
— И что вы тогда почувствовали?
— Что… — голос дрогнул. — Что я ей мешаю.
Тишина.
— Это тяжелое осознание, — наконец сказала она.
Он открыл глаза и снял очки. Мир сместился, стал нечетким.
— Я думал, у меня было счастливое детство, — сказал он медленно.
Кристина Сергеевна слегка улыбнулась — сочувственно.
— Счастливое и травматичное не исключают друг друга, Павел.
Запиликал таймер.
Она встала.
— На сегодня достаточно.
Он поднялся, чувствуя слабость в коленях.
— Мне… — он замолчал. — Мне нужно подумать.
— Конечно, — кивнула она. — Это начало важного пути.
…Павел поднялся из метро и шел, прибавляя шаг. Чувствовал ровную, плотную ясность.
Подъезд встретил знакомым кошачьим духом. Он не стал вызывать лифт, поднялся пешком, считая пролеты. Нажал на звонок.
Дверь открылась почти сразу.
— Паша? — мать растерялась. — Ты не позвонил…
Он кивнул и прошел внутрь, бросив рюкзак в прихожей. Сел за кухонный стол, не снимая пальто. Было душно. На плите тихо шумела кастрюлька.
— Ты чего такой… — начала она.
— Нам надо поговорить, — сказал он спокойно.
Она посмотрела на него внимательнее и вдруг засуетилась.
— Может, чаю? Ты, наверное…
— Не надо. Я ненадолго.
Она замерла. Провела ладонями по фартуку.
— Что случилось?
Он выдохнул.
— Ты помнишь Сочи?
Мать слегка улыбнулась:
— Конечно. Мы тогда…
— Помнишь, как учила меня плавать? — перебил он.
Она смотрела на него, осторожно.
— Помню. Ты так смешно бултыхался…
— И ты держала меня? — снял очки.
— Ну… да, — она растерялась. — А что?
Он поднял лицо.
— А потом бросила.
— Я.… — она запнулась. — Паша, я держала тебя, пока ты не поплыл сам.
— Ты устала, — сказал он ровно. — Тебе было тяжело.
— Нет, — она затрясла головой. — Я просто…
— Хотела, чтобы я исчез, — продолжил он. — Я тебе мешал. Всегда.
Она опустилась на табурет.
— Откуда… откуда ты это взял?
Он смотрел на нее. Внутри было спокойно. Почти.
— Я вспомнил. И, наконец, понял.
Крышка подпрыгнула — и из-под нее полилось с шипением, заливая плиту. Мать выключила огонь. Взяла тряпку.
Тряпка скрипела по эмали. Павел поднялся, взял рюкзак. Вышел.
***
Лиза написала сама. Через несколько дней.
«Давай поговорим».
Они встретились в кофейне после работы. Павел вошел, сел за столик напротив Лизы. Она сидела за своей чашкой, не глядя на него.
— Привет… — он старался не подавать виду. — Ты написала.
— Да, — Лиза слегка кивнула.
Он замялся.
— Наверное, хочешь… — перебирал слова.
— Поговорить о нас? — она подняла глаза. — Нет. Не совсем.
Помолчала.
— Павел, — сказала она тихо, но твердо, — я написала, чтобы поговорить. Не о нас. О тебе.
Павел поморщился.
— Ну… понятно. Ты устала. Но мы же можем… — он осекся.
Лиза покачала головой.
— Не можем. Я слишком устала от тебя, Паша.
Он взял салфетку, сложил ее вдвое. Потом еще раз.
— Тогда… зачем?
Лиза сделала глоток кофе.
— Мне позвонила Нина Сергеевна, — сказала она, ставя чашку. — Ты вообще понимаешь, что с ней сейчас?
Он отвел взгляд и смотрел в пол перед собой.
— Я просто сказал, как было.
— Было? И всё было именно так?
— Но я же помню.
— А она помнит совсем иначе.
Павел сжал пальцы.
— Это называется… газлайтинг.
Лиза усмехнулась, наклонив голову.
— Почему ты решил, что только твои воспоминания могут быть правдой, а чужие — нет?.. А вдруг всё наоборот, Паш?
Она разглядывала его.
— Вдруг ты ошибаешься? — добавила тихо.