Отцы и матери

Разве сама она хотела бы дружить с завистливым человеком? Она что — дура?! То-то… Но что же делать, если гадкое чувство порой захлестывает? И то, что зависть — грех, страшно не это, чувство потери покоя — мешает! Так сильный ветер — налетел и трясет, словно грушу, грозя сгубить все добрые плоды. Нет, надо избавляться. Это мешает счастью. Ведь каждый мечтает быть счастливым. Только понятие счастья у каждого свое.

«Квартира, машина, дача» — этот первоначальный набор желаний в списке «мечты на совместное будущее» давно потускнел на фоне ярких рекламных роликов «Багамы», «Майями», с пальмами и виллой у моря. Никого ничем не удивишь, хоть полгода живи в Египте. «Египетская мама!» — почти присвистывает молодая женщина, слегка прикасаясь подушечкой указательного пальца к верхней губе. После коррекции контура губы неестественно припухли, но ведь и это теперь модно, причем никто не стесняется силиконовых подделок, а у нее — свои — натурально чувственные! А контур ей сделали в дорогом салоне именно такой, как она мечтала.

— Пускай обзавидуются! — Ксюша подмигивает отражению в зеркале. Перламутровые с лиловым оттенком серьги свисают почти до ключиц, имитируя гроздья виноградной лозы. Таких точно ни у кого нет: последний писк моды — подарок свекра из поездки в Турцию. Павел Петрович души не чает в невестке с первого дня знакомства и балует при всяком случае. А маленького Павлушу — тем более. Вон какой красивый комбинезончик привез — ребенок в нем как куколка. Ксюша пристально смотрит на спящего малыша, сладко посапывающего меж подушек на широком диване. Раздевать не стала, жалко будить, лишь молнию расстегнула.

Да, с именем — это мать подсказала, как правильно назвать новорожденного. «Па-вел Пе-тро-вич! Нет, ты только послушай, — какое звучание!» — почти кричала та с раннего утра в телефонную трубку очередной приятельнице, хвастаясь долгожданным внуком. И певуче повторяла приятное звукосочетание, растягивая слова тягучей ириской за щекой…

Первые полгода после родов мать навещала их каждый день и засиживалась до позднего вечера, пока не приходил Петенька. И бац! — после неприятного разговора с зятем — уже второй месяц — ни ногой. Оба молчат, скрывая причину конфликта. Может, и ладно? Ей уже всё равно, ей бы самой не взорваться…

Ксюша убрала в бархатную бордового цвета косметичку тушь, помаду, тени, подводку для глаз, карандаш для бровей, пилочку для ногтей, крем для рук, гель для кутикул, духи, румяна, пудру… Отошла от зеркала, окинула фигуру оценивающим взглядом. Ну уже ничего, получше, даже талия наметилась почти прежняя. И улыбнулась — почти голливудской улыбкой. Теперь можно — теперь, когда белоснежные импланты так удачно прижились на месте удаленных зубов, пострадавших при беременности, — не отличить от настоящих.

Да, теперь можно. И если не мужу, который всë чаще не торопится домой, то хотя бы Павлу Петровичу… Или можно сверкать перед соседскими девчонками с колясками во дворе, которым повезло не так как ей, пускай обзавидуются!

Скоро Павлуше — годик, он уже ползать научился, вот исполнится — тогда можно и грудью заняться. Павел Петрович не скупится: при каждом визите оставляет в конверте приличную сумму…

Женщина улыбается, делает губки бантиком, позирует и, гордо вскинув голову, застывает в королевской позе, любуясь новым имиджем. Малыш в голубом ажурном чепчике начинает громко сопеть и усердно сосать пустышку. Но это не проблема: бутылочка молока всегда под рукой, да и сынишка затих. У молодой мамы в голове теперь одно: как вернуть внимание мужа?! Всё реже ласки, поцелуи и объятия, всё дальше близость…

После родов она заметно подурнела: лишний вес, неприглядного вида растяжки по животу, не хочет прятаться обратно наглый пупок. Грудь, как ни перетягивала, отказываясь кормить ребенка, потеряла девичью форму…

Молодой маме невдомек, что малыш может каким-то шестым чувством следить за каждым ее движением, реагировать на все волнения, сопереживать драму отношений с разочарованным папашей. Нет, она не хочет об этом думать. Прочь дурные мысли! И надо же в чем-то найти утешение? Серьги сейчас — то, что надо! Пускай обзавидуются!

«Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша…» — мурлычет хозяйка под нос. Она жарит любимому картошку — Петенька обожает жареную! Отбивные дымятся на другой сковороде, запах изумительный — благодаря новым специям, свекровь посоветовала. Только бы Петенька пришел вовремя. Сегодня среда — а, значит, всего две пары в вечернем институте. Только бы нигде не задержался по дороге. Ровно нарезанные кусочки картошки обретают золотисто-румяную корочку по бокам, масло шипит, брызги летят в стороны и — на оголенную руку, чуть выше запястья.

— Ай, — взвизгивает Ксюша и подставляет под холодную струю обожженное место. Резкий звонок телефона отвлекает:

— Да, милый, да… — Ксюша молчит пару минут и взрывается: — Ну какой еще Лёша, ведь мы тебя ждем! Ну и что, что одноклассник! А я? А мы? А картошка с мясом?

В телефоне гудки… Ксюша набирает номер: «Аппарат вызываемого абонента вне зоны действия!». По щекам — черные струйки, вкус крови во рту, до хруста в челюсти ходят желваки на скулах. И сильный запах гари до противного…

— Блин! — кричит Ксюша, бежит на лестничную площадку и открывает мусоропровод. Прижимается ухом к холоду стояка и слушает грохот падения испорченного ужина вместе со сковородкой с антипригарным тефлоновым покрытием — слушает, слушает, с девятого этажа до первого…

Детский крик прерывает разыгравшееся чувство мести…

Павлуша лежит на полу, как могла она его оставить!

Ребенок плачет, ничем не успокоить, началась рвота… Тревога нарастает, Ксюша набирает 112, дальше как в тумане: вой сирены, белые халаты, бесконечные коридоры… Муж так и не перезвонил… Да плевать, ей уже всё равно, лишь бы Павлик поправился, лишь бы всё обошлось…

…Тот злосчастный вечер она провела с малышом в реанимации, проплакав до утра… «Господи, помоги, Матушка Божья, помоги, спаси, спаси сына моего, Матушка Божья, помоги, прости меня, дуру, прости. … Матушка!»…

Уже три дня они здесь, в одной палате вместе и, слава богу, страшный диагноз не подтвердился…

«Спи, мой зайчонок, усни, спи, мой родной, засыпай, мамочка любит тебя, баюшки-бай, баю-бай», — укачивает она малыша на руках, мягко целует щечки… в больнице — тихий час. Павлуша смотрит на маму и улыбается…

Халат, тапочки и всё необходимое привезли на следующий день ее родители. Павел Петрович — в командировке, у свекрови — грипп. А муж написал смс через сутки: извини, забухал, телефон сдох, заночевал у Лёшки, от него — на работу, а вы где?

Мы-то где? Мы-то тут, в больнице, а ты где?

Завтра, завтра, ой, послезавтра — обещал, да так и не приехал! То голова у него болит, то работы много, институт, зачеты, экзамен, а тут ехать — за Кудыкину Гору! Но ей уже всё равно, какая разница — у Лёшки он ночевал или у Ленки… Она не хочет думать об этом. Лишь бы ее кроха поскорее выздоровел, маленький, прости, прости… Оказывается, можно спокойно жить без пухлой косметички, без вычурной бижутерии, золота и макияжа. Теперь ей нужна лишь расческа, мыло, зубная щетка… ну еще полотенце, халат и тапочки…

Да, главное — исчезло чувство зависти к точеным телам вероятных любовниц… начисто! Какая разница — Ленка или Любка? Ей всё равно… Она улыбается малышу: он спит и улыбается во сне. И она вздыхает и улыбается тому, что он улыбается…

Юлия Великанова

Букет с ягодами

Я помню букет, который мама принесла однажды утром. Из полевых цветов. Красивый получился. Хотя ни в какие поля она не ходила. По дорожкам вдоль дачных участков нарвала. Наверное, погода стояла тогда хорошая. В целом август не очень выдался, это запомнилось. Уж точно не купальный. Но ясный. Небо повыше, чем сейчас, в конце октября. Кстати, необычно тепло сейчас. И сыро.

Пора уже сосчитать — то, что по осени считают…

Помню, как в том же августе мама носилась по дачной избе в несусветную рань и кричала что-то немыслимое. И тогда мы снова садились в машину, отправлялись в город. Новый врач всё в тех же декорациях давал новые предписания, вернее, немного уточнял прежние.

Самое ужасное — пропустить нужный момент, опоздать, позволить болезни разгуляться. Труднее всего — монотонное: контролировать, день за днем наблюдать и ждать, надеясь. Самое удерживающее на земле — помнить, что всё это не мама, это ее болезнь. Самое главное — всей своей впечатлительностью не воображать, что делают внутри организма большие дозировки лекарств. В какую тьму они временно погружают, чтобы был шанс снова вернуться к свету.

И никогда не забывать, что мама — она, а я дочь. И все перемены мест и ролей — временны.

А врачи в госучреждении преследуют целый комплекс сложных задач, и лечение пациента тут далеко не на первом месте. У платных частных докторов цели другие. Но с ними у меня хотя бы одна есть задача общая — вылечить окончательно. Вывести из затянувшегося пограничного. Наобщались вдоволь с первыми — и всё же отправились ко вторым…

Любовь… Нет сомнений в искренней материнской любви. Она проявляла себя ежедневно, поступками и словами. Всё, что она когда-либо умела, могла и давала миру… Особая сила, которую трудно описать простыми словами. Страшная сила. Хочется тут рассказать какую-то историю. Вспомнить что-то. Еще подумаю…

Многое надо было иначе. История не знает сослагательного наклонения. Прожили и выжили. Теперь уже и мои дети выросли-растут на нашей даче. Всякое за лета бывало: и трансформатор однажды неделю чинили в августе. А у нас грудничок. Мы не уезжали. Совершали подвиги. Таз для купания поутру. Ежевечерняя ванночка согретой на газу воды. И газ на плите из баллона, никаких тебе современных газовых котлов… А старшая малышка полугодовалая гугукала себе в манеже, «летала» на пузике — руки-ноги врозь — вся из улыбок, трескала яблоко печеное и отварной кабачок.

Я — полгода мама, мама — полгода бабушка. Первые шаги, новый опыт, начало нередко приносят сильный всплеск энергии и надежды. Многое еще впереди.

Да и сейчас поздоровевшая мама увлечена перспективой продления активной жизни в «Московском долголетии», раз в неделю продолжает работать, преподает.

Любовь… У родителей она выражалась особым образом. Было ли у кого иначе? В семье по линии матери — сплошь женщины, мужчины как бы не в счет. Любящие матери контролировали, спорили, критиковали, повышали голос. Пусть. Холод отчуждения всяко хуже — от тебя отказываются-отвергают: какая-то ты не такая. Не угодила. Надо бы иначе. Однако как именно надо — не говорили никогда. Знай, что так неправильно. А надо правильно. Хорошие девочки так не делают и не живут. Всё. Дальше сама.

Иногда память возвращает яркие моменты из прошлого, особенно те, что запечатлелись навсегда. Детали-нюансы стерлись, остались общие впечатления. Что же из этого самое-самое?..

Материнская любовь бабушки заключалась в том, чтобы в многолетнюю ремиссию ничего никому не рассказывать о юношеской болезни дочери. И вообще молчать обо всех невзгодах, сохраняя иллюзию благополучия в семье. Страх и боль прятать и скрывать, гнев подавлять. Сильные личности и не на то способны…

У моей мамы есть несколько слов, которые она повторяет как недомантру: «Ты только не переживай сильно, не надо расстраиваться…». Ни одно произнесенное «успокойся» ни разу никого не успокоило.

«…Мам, ты только не волнуйся…»

Любовь… Работать надо было, зарабатывать, выживать. В 1986 мама уехала переводчиком к геологам, в Северную Африку. Заработала. Ставший бывшим муж и заработки по разводному суду отобрал. В 90-е растила меня в одиночку, и мы жили не так, как большинство. Это я уже позже поняла. Потому что мама работала за троих, а еще шила, вязала, дом вела, всё спорилось. Собирала гостей по праздникам. Лавки ставили вдоль столов сдвинутых. Всех накормить вдоволь. По-другому не бывало.

Ели сытно, одевались в комиссионках (больше было негде до поры), ездили отдыхать в заморские страны. В Тунисе — опять Северная Африка — что-то важное в маме сломалось, под жарким солнцем. Короткая яркая вспышка быстро опрокинула во тьму, и надолго…

Любовь… Ну, гордости за меня есть немного. Что детей родила и вырастила. Что стихи пишу. Когда-то давно мама мне сказала: «Ты еще будешь читать со сцены, а мы тебе рукоплескать из зала». Это получилось.

Сцена… Экран… Бабушка больше всего на свете любила кинематограф. Отечественный. Преподавала его всю жизнь. Им жила, студентами. И многократными просмотрами фильмов учебной программы. Лучших советских фильмов. Весь Эйзенштейн, весь Пудовкин и весь Довженко — всех троих точно видала и слыхала вживую! Училась у Герасимова и Макаровой, у Бондарчука. Писала о Матвееве, с Ростоцким и Меньшиковой дружили домами-семьями… «Чапаев», «Летят журавли», «Тихий Дон» и «Война и мир» … «Сорок первый» и «Гори, гори, моя звезда», «Девять дней одного года» и «Плюмбум…» с «Белым Бимом…» и «Чучелом». Михалков, который до «Вокзала для двоих» (включительно). Это самая скудная выборка.

И был среди них особый фильм. Ни на что не похожий. «Романс о влюбленных». Фильм-песня. Поэзия (всё белым стихом), много неземной музыки Александра Градского, полетность, ветер, солнце, цвет. И полевые цветы… Подобная любовь, как у героев, шекспировская, в реальной жизни не сбывается (может, оно и к лучшему). Вторая серия решена в ч/б. А бабушка вот что говорила, помню: «Андрону (Кончаловскому) нужно было показать, какая она некрасивая, нелюбимая — жена героя Евгения Киндинова, какая она земная — в противоположность летящей Кореневой, и он велел костюмерам обмотать чем-то стройные ноги Ирины Купченко — чтобы стали как столбы в невозможных серых рейтузах…» Какие уж тут цветы полевые?! Кака уж тут любовь?.. Фильм о людях в Любви, в раю, и о тех же людях, из рая изгнанных, Любви лишенных…

Так долго пишу об отечественном кинематографе бабушки, потому что это самое большое из того, что о Любви в моей родительской семье.

«Дети, дети, как вы достаетесь»…

Если материнская любовь — это мудрое принятие и разумное невмешательство, то это что-то на современном. Кажется, мне удается. По крайней мере, пока. Никаких нет «хороших девочек». Есть мои, живые и настоящие. А вот если любовь во всё должна вмешаться, всё оценить и осудить, если она человека может даже сломать, и пусть он заново выстраивается (без особой ответственности за результат!), то это к опыту моего поколения, да и предыдущих наверняка.

Без обид. Чего уж теперь. В больших трудах растили наших матерей их матери. И в прежних поколениях не иначе. Еще труднее, еще больше усилий, чтобы выжить, больше детей: БогдалБогвзял, меньше медицины и больше болезней. И каждому поколению Война. Всякое трудное и дурное обостряет чувства. Опасность, обреченность, болезнь, голод.

И ускоряет действия.

Любовь… Это действие, а не слова. Одна мысль о любви и сто пятьсот умозаключений. Чувство любви, как любое чувство, должно привести к поступкам. Любовь, вероятно, и была действием, только. Определенным, правильным. Без разговоров, без близости, без тепла.

В том неожиданном летнем букете были не только цветы, но и ягоды. Рябина красная — страсть, калина — целительная горечь, терн — испытания. И всё уже про осень.

Помню, я когда-то любила собирать иван-чай. Бабушка ругалась: осыпался он быстро и обильно. Мусорил. Что поделать: всё важное и любимое оставляет след…

Преподавателям часто дарят цветы. Правда, не полевые.

Букет с ягодами — это когда-то что-то из тебя да получилось. Молитвами ли, любовью. Бог весть. Нам недовоцерковленным остается гадать только.

Мама? Любовь?

Юлия Великанова

Чересчур четко

«Еврейскому анекдоту» Аркадия Аверченко,

без которого Сура Маркова

ничего бы нам не рассказала»

Мокрым от осеннего дождя вечером петербурженка Сура Маркова сорока четырех лет, редактор книг и переводов, текстов по психологии и идей от нейросетей, в теплой одежде, уггах и толстых очках сидит и правит рассказ о «настоящей» любви, где героиня самозабвенно, долго и многословно спасает от ремонтников-вандалов… придорожный мох на своем участке.

— И мне бы твои, автор, проблемы!

В первом сне Суры всё видится внятно-внятно. Ванная комната, кот гордо раскидал по полу цилиндрики деревянного наполнителя. На кухне обеденный стол с вечными крошками на скатерке — для птиц, не иначе.

«Снимите с женщины очки на кухне… И в ванной».

Крупно синие резиновые полусапоги. В коридоре старшая дочь собирается в ночь — в планах много шагов с шагомером по самым безлюдным уголкам района. Традиционное свидание с крысой, чей поздний ужин происходит в птичьей кормушке на стволе ясеня.

Вот младшая в большой комнате, спать давно пора, но она не может расстаться с телефоном: «Всё в пост!». Обрабатывает видео с теми, кто попался в кадр за день. В основном себя снимает. Парик, грим, ногти, — ты не ты, а тот, кто миру интересен.

В спальне муж, на кровати перед телевизором. Фильмы сплошь иностранные выбирает, довольно старые. Наизусть пересматривает.

Главная кормилица-поилица Суры, автор из дальнего зарубежья, на крутящемся кресле от компьютера отвернувшись, громко артикулирует в скромное пространство кабинета: «Мировоззрение мне свое не навязывай, правь уже запятые и интервалы!.. Ты просто не понимаешь!..»

Всё слишком ярко и четко. Чересчур. И оттого тревожно.

2

Сура проснулась с тревожным чувством, онемела болью левая рука — остеохондроз. Из кухни тянуло горелым — опять нагрели невымытую плиту. По всем помещениям квартиры кто-то быстро и нервно топал, застегивал пуговицы, безотрывно шнуруя ботинки. Громко орал кот. Никто никогда не признается, что именно он накормил или не накормил кота.

Было превесело.

Муж громко спрашивает в спальню, где ключи от машины. Им когда-то нравилась эта игра. Много лет автосвязку вешают на крюк люстры в прихожей — после того как однажды недобро пошутил над ними случайный гость.

Что должна ответить, Сура не помнит.

В утренней квартире раздается клаксон машины. Сура уже по дороге на дачу, на подъезде к знакомой двадцать лет речке. Темнота, и только в обе стороны светоотражение: по ходу белое, против хода красное. И река как-то смешно зовется. И яркие огни какие, внятные. Глаза режет. Беспокойно…

3

Досыпание Суры прерывает звонок мобильного: «Как там старшая?» Добросердечная соседка наддает Суре-матери бесценный пинок, очень вовремя. Иногда нужно просто спросить. А потом слушать. Особенно когда давно пора действовать.

Закончив разговор, Сура рассеянно пробует на вкус мантру: «Куда-то опять задевала очки…»

4

Недавно Сура Маркова крепко возмечтала сделать операцию по улучшению зрения. Оказалось, поздно. Лазером корректируют до сорока. Дальше надо менять хрусталик. Быстро передумала мечтать.

5

С мужем разговоры всё больше патриотические, и челюсти при этом стискивает, и кулаки сжимаются. Уж он бы (показал) всем этим «нерусским» — что таксистам «узкоглазым-черножопым», что многолетним эмигрантам из СССР в дальнее зарубежье… Не станет он смотреть фильм «Последний богатырь», совместный с Disney, — так там ужасно образ Добрыни Никитича извратили! «Скоро новые дети насмотрятся этого всего и будут убеждены, что во Второй Мировой войне победили американцы…»

В общем: «Запад убивает русскую традицию…»

Кто в зрелости не стал консерватором, у того нет мозгов. Но нет сердца у того, кто в молодости не либерал. Черчилль этого не говорил, но — лишает ли это правоты?

Старшая дочь придерживается иных взглядов. В вечных наушниках подкасты оттуда, свобода мысли, вероисповедания, ориентации… Тревожные новости про тут, которых всё больше. У Казанского собора музыканты вот… А еще старый добрый рок, недобрый рэп и новые мюзиклы, фанфики в аудиоформате. Главный ее вопрос: «Есть ли жизнь без VPN?» Массажист для усталой спины родителей и психолог-активный слушатель. Готовится пересдавать ЕГЭ.

Сура никому своего мировоззрения не навязывает. Долгое время трудилась на патриотическом портале. Дружила и дружит с людьми по все стороны.

Во втором сне Суры соседствуют Нюберг и Нюрнбергский процесс, иноагенты и иноэмигранты с большими деньгами, Добрыня Никитич и Иванов и Кантария, Путин и Пугачева, любимые мюзиклы Франдетти, фандомы и фанфики, музыка разрешенная и запрещенная, кот и ключи на люстрах. Множащиеся люстры вытягиваются в мерцающие матово-желтым сцепленные вагоны червяка-поезда, ползущего по необозримому пространству. Каждое утро в 7:40 от одного далекого вокзала отходит поезд. Сура знает: у нее тоже есть эта возможность. Еще одна. Как видеть ярче и отчетливее.

Надо ли?..

6

Въяве всë расплывчато и неясно. В очках привыкла справляться. Питер Суры Марковой — особый простор и свет в вышине, большие маршруты иногда закладываются под высоким северным небом. Живая музыка в скверах (о-ох-х-х-х!) и позирующая туристам чайка на парапете на Дворцовой.

В театре и консерватории люди на сцене смутноваты, зато им можно лица допридумывать. И действо. А можно — как захочется.

7

Муж «находит» ключи, они садятся в машину и едут на старую дачу под Стрельну, слегка разгоняются на мостике через Кикенку (вспомнила!). Муж жмет на клаксон, придорожные огоньки расплываются. В темноте салона старенького хандея можно и всплакнуть — лимит Суры не больше десяти минут на день!

Воспоминания продолжают распаковываться: «Салатика поесть, на люстре покачаться…» При «поиске» автоключей ритуальные словечки. Свадебное что-то. И от Карлсона с крыши…

Сура смотрит в темное окно, в нем младшая дочь продолжает гримироваться, сниматься и снимать. И с книгой всё чаще на глаза попадается.

Летний косой ночной дождь. Старшая удачно пересдала ЕГЭ. Тот телефонный разговор буквально изменил ход событий. Довсплакнуть можно — что-то от лимита да осталось. Признаться теперь, как страшно было даже думать о жизни молодой без полноценного студенчества. Есть кое-что и помимо неперелетных крыс…

Имя Сура — с санскрита «гармония и красота». Другие есть версии — мусульманская, еврейская… «Боже, если Ты всë еще смотришь с высоты небес, спасибо за эту семью — за крики кота и внезапные объятья, за запах кофе, тосты и ключи на люстре. Пусть каждое утро поезд 7:40 приходит вовремя — даже если я на него так никогда и не сяду. И пусть все будут здоровы, в том числе глазами. Спасибо».

В мире, где всё пройдет, похоже, дело не в четкости. Что упустила — принять как есть. И нейросети Суру подбадривают: «Ошибка — не баг, а фича…»

Совсем главное — не дать любви порасти мхом…

Посвящение Аркадию Тимофеевичу. Только бы принял! Аминь.

Гаврикова Нина

Сахарница

Автобус из города пришел по расписанию. Невысокая худощавая старушка первой соскочила на землю и заторопилась: предстояло еще идти километров пять-шесть.

Солнечным зайчиком заиграла на лице улыбка Правдины Афанасьевны, сердце нежно трепетало от мысли о встрече с родиной. Сын с женой шли рядом, искоса посматривали на мать.

Солнышко, отодвинув белесый полог, поднималось медленно. На небе ни облачка. Свежесть парным молоком разливалась по округе. Колхозные поля тянулись далеко-далеко и упирались в кромку леса. По левую руку изгибалась Шорега. Густые заросли кустарника прятали русло от людского любопытства.

«Наша Шорега! — задержала внимание Правдина Афанасьевна. — Она с радостью несет родниковые воды в Двиницу, та в Сухону, дальше в Северную Двину и в Белое море. Вон и мы, как маленькие капли путешествуем по белу свету и нет силы вернуться к родимому истоку!»