Отцы и матери

Лиза допила кофе. Встала и взяла сумку.

— Никогда не думал, что никому не хватит сил поддерживать тебя? Кроме, может, одного человека?

Он смотрел в пол.

***

Павел вошел в кабинет. Сел в кресло и прикрыл глаза.

— Как вы себя чувствуете? — донесся голос Кристины Сергеевны.

Он сжал пальцами подлокотники.

— Я.… чуть не потерял любимого человека. Единственного.

— Да, вы говорили. Мы, кажется, это уже проработали.

Павел посмотрел на психолога.

— Нет. Не ее.

Он перевел взгляд на картину. На море.

— Знаете… Я лучше пойду.

Он не стал вызывать лифт. Поднялся пешком, считая пролеты.

Нажал на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

Ольга Борисова

Две сестры

Марья Никифоровна, сгорбленная временем и тяжелой работой старушка семидесяти семи лет, отложив вязание, сидела возле окна в стареньком кресле. Подслеповатыми глазами она смотрела куда-то вдаль, часто вздыхала.

― Бабуль, покажи носочки. Ты их уже связала? ― на ходу выпалила Варя, забежав в дом.

― Нет, еще не закончила. Глаза устали.

― Ух, какие красивые, с полосочками!

― Для тебя вяжу.

Баба Маша улыбнулась и обняла внучку:

― Как ты быстро выросла, красавица моя! Дожить бы до твоей свадьбы.

― Бабуль, обязательно доживешь! ― Варя прижалась к ее груди.

Наступивший вечер, принес долгожданную прохладу. Бабушка Маша грузно встала с кресла.

― Пойдем, внученька, ужин готовить.

Вдруг загремела щеколда калитки. Взглянув в окно, Марья Никифоровна заулыбалась:

― Меланья проведать пришла.

Сестра, рассказав последние сельские новости, заторопилась домой:

― Кур пора кормить, да яйца собрать. Снесут несколько штук, а потом их впотьмах по всему курятнику ищу.

Закрывая за собой калитку, на ходу крикнула:

― Завтра пирожков напеку, приходите!

Нехитрый ужин прошел быстро. За чаем Варя неожиданно спросила:

― Бабуль, а почему бабушка Меланья говорит как-то странно, нараспев?

― В детстве она испугалась сильно. Не разговаривала. Лечили ее долго. С тех пор картавит.

― Бабуль, а что произошло?

Марья Никифоровна долила в чашки крепко заваренный душистый чай.

― Ну, слушай, раз напросилась. Давно это произошло, в голодные послевоенные годы. Меланье в ту пору всего четыре годочка исполнилось, а мне ― восемь. Каждый год ранней весною мы на хутор переезжали, а поздней осенью в слободу возвращались. Отец хлеб стране растил, всё время на поле пропадал. А мы, как трава придорожная, сами по себе росли. Я маме по хозяйству помогала, воду из колодца приносила, за скотом приглядывала и за Меланьей смотрела.

― Бабушка, как же ты справлялась?

― А вот так и справлялась. Не баловали тогда детей, работать много приходилось.

Марья Никифоровна отхлебнула несколько глотков горячего чая, вздохнула.

― В тот год наша семья припозднилась с переездом. Уже октябрь к концу подходил, дожди заладили, похолодало, а мы с хутора выехать не можем. Однажды отец прямо к обеду примчался:

― Нюра, собирай детей! Председатель машину дал. Разгрузим и вернемся. Утром скот погоним. Митька Петров обещался помочь.

Мама узлы собрала, нас в кабину посадили, а в кузов мешки с мукой, тыквы, всякую снедь, да вещи разные набросали. Папа на мешки уселся, и поехали мы в Калиновку.

Домой приехали к вечеру. Как машину разгрузили, мне отец говорит:

― Доченька, за старшую остаешься. За Меланьей смотри! Дверь чужому не открывай! Я соседей попросил присмотреть за вами. Мы с мамой завтра к обеду дома будем.

Закрыла я за отцом дверь на большой железный крюк, похожий на кочергу, перекусили мы с сестренкой тем, что мама нам в узелок положила, и легли спать, знамо, на улице уже стемнело. Уснули быстро, так как в дороге умаялись. Вдруг сквозь чуткий сон услышала, как щеколда калитки звякнула. Вскоре чьи-то шаги послышались возле крыльца. Вскочила с кровати, к окошку подбежала, но во дворе темно, ничего не видно. Слышу, кто-то уже в коридор проник. Разбудила я Меланью и приказала молчать. Дрожим от страха и ждем, что будет дальше. Слышу, вор с дверью возится, пытается через узкую щель чем-то крюк приподнять. Схватила я табуретку и стекло разбила. Меланье приказала к соседям бежать и помощи просить. Она худенькая, шмыгнула в образовавшейся проем в перекрестье и убежала. А он крюк приподнял и в дом вошел. Тихо так, словно на цыпочках, в зал идет, где я спряталась. Узнала его. Это тот шофер, перевозивший нас в Калиновку. А я под столом сижу тихо-тихо. Тут шум на улице поднялся, люди бегут к нашему дому.

Он назад к двери ринулся, да поздно было. Схватили его. На допросе потом признался, что «добро» ему наше приглянулось.

На хутор милиционер посыльного за отцом послал, а нас соседка к себе забрала. Вскоре папа на коне примчался. Обнял нас, слезы себе и нам вытирает. Первый раз я видела его плачущим. Рано утром председатель маму привез, а скот потом соседи вместе с Митькой Петровым перегнали. Как немного все успокоились, заметили, что Меланьюшка перестала разговаривать. Сначала думали, что время пройдет, она снова заговорит, но сестренка как в рот воды набрала. Долго ее потом лечили, папа даже в область ездил к специалистам. Слава Богу, заговорила!

― Бабуль, а что с тем шофером стало?

― Посадили его. Большой срок дали.

― А я бы его, ― Варя замолкла, пыталась придумать, что бы она с ним сделала.

― Не горячись, внученька. Надо уметь прощать. Время нелегкое было, голодное. Вот и пошел на кражу, ради своих детей. Говорят, что Пилепенковы бедствовали сильно.

― Прощать?!

― Да, Варя! Нельзя зло держать на сердце. Не от хорошей жизни фронтовик воровать пошел. Много лиха он на фронте хлебнул, много раз ранен был. От мамы слыхала, что жили они до войны в Херсоне. А как фашисты на эту землю пришли, всю его родню расстреляли, а дом сожгли. Жена с малолетним сынишкой чудом живы остались. Она к брату в Астрахань уехала за пару дней до немецкого нашествия. После войны он их там нашел. А потом его к нам в колхоз направили. Домик плохенький дали, туда он семью перевез. Вскоре у них еще два пацана народились.

― А что с его детьми стало?

― Не бросили их. Помогали всем селом, кто чем мог. Папа сразу им мешок муки отнес да тыквами поделился.

Марья Никифоровна некоторое время сидела молча, видимо, что-то вспоминала. Отодвинув чашку с остывшим чаем, вновь заговорила.

― Уехали они из села. Долго о них никто ничего не знал. Однажды к председателю родственник приехал из Астрахани. Из сумки газеты достал, прочитанные в поезде. Петрович их аккуратненько на полку положил. Как-то на досуге решил просмотреть, чем другая область живет. Развернул газету и глазам своим не поверил. На всю страницу статья об известном враче ― Викторе Ивановиче Пилепенко, сыне того шофера. И фото большое красуется. Он на отца похож. Всем селом тогда эту газету читали.

― Вот я вырасту и тоже стану врачом.

Шорох в застрехе под крышей заставил девочку вздрогнуть.

― Не пужайся, Варюшка, воробьи это. С весны у меня живут. Всполошились, видимо, что-то не поделили. А нам спать пора. Завтра на пирожки к Меланьюшке пойдем.

Ольга Борисова

Три женщины

Татьяна Николаевна услышала шум хлопнувшей калитки. «Кого это еще принесло?» ― подумала она и, вытерев о фартук руки, вышла из летней кухни.

― Танюша! ― издали послышался ласковый, до боли знакомый голос. Из-за куста сирени, буйно разросшейся у дорожки, ведущей к дому, показалась улыбающаяся мать.

― Мама, что случилось?! Как ты здесь оказалась?

― Решила вас проведать, ― улыбнулась она. ― Соседи в церковь собрались, и мне место в машине нашлось. Вот на службе постояла, а то и не помню, когда последний раз в храме была.

Не дав опомниться дочери, прижала ее к груди и поцеловала в лоб.

― Чайник на плиту ставь!

Засуетилась дочь, сотовый телефон из кармана вынула:

― Галка, скорей приходи! Баба Дуся приехала!

Евдокия Ивановна перешагнула почтенный восьмидесятый рубеж, но сдаваться еще не собиралась, хотя болезни отложили отпечаток на ее осанке и бледном, с сетью глубоких морщин, лице. Некогда высокая и статная, она уменьшилась в размерах и стала походить более на подростка. Коричневый сарафан, белая шифоновая блузочка и повязанный назад белый платочек, выдавали в ней сельскую учительницу прежней советской закалки. Жила она в совхозном доме в некогда крупном селе Поповка, в двадцати километрах от Калиновки. Работала в местной десятилетней школе, преподавала химию. Но в девяностых совхоз разорили. В поисках работы многие уехали в город. Уменьшилось количество учеников в классах, школу закрыли, а Евдокию Ивановну отправили на заслуженную пенсию. Много раз дочь звала ее к себе, но она твердо стояла на своем, мол, пока ноги ходят, буду жить одна. Ее часто навещали родные, привозили продукты, помогали с хозяйством. Она же из Поповки уже никуда не выезжала, давали знать о себе больные ноги, да и сердечко частенько пошаливало.

Снова шумно хлопнула калитка. Прибежала, запыхавшись, внучка.

― Бабулечка, как я рада тебя видеть!

Обнявшись, они вошли в дом. Быстро накрыли стол, засвистел на плите чайник. Из шкафа достали красивые, с розой на боку, чайные пары.

― Эх, самовара не хватает, ― бабушка снова улыбнулась. ― Настоящего, с дымком. Мы с Колей любили после баньки чайку с медком на травках попить.

― Я помню тот самовар, ― улыбнулась Галка. Пузатый и большой, начищенный до блеска. Я в него, как в зеркало смотрелась, и рожицы корчила. Бабуль, а где он теперь?

― На чердаке лежит. Прохудился. Его отец на ярмарке купил мне в приданое. Папа дорого за него заплатил, ― что-то вспоминая, она на миг задумалась. ― Теперь нет мастеров, такие самовары делать. А жаль, ― Евдокия Ивановна отрешенно посмотрела куда-то вдаль, перебирая в памяти что-то давнее и для нее важное.

― Бабуль, расскажи, как ты с дедушкой познакомилась, ― неожиданно попросила внучка.

― Доченька, ну что ты к бабушке пристала! Маме отдохнуть нужно, устала она.

― Ничего, Танюшка, дома отлежусь. Пожалуй, расскажу, что знаю и что родители поведали. О роде своем до седьмого колена знать нужно! Дерево без корней быстро высыхает. Кто же вам еще расскажет…

Татьяна долила чай в чашки и присела на диван, чуть поодаль от матери. Галка положила руки на стол и, упершись в них подбородком, приготовилась слушать.

― Маму отдали замуж как раз перед войной за вдовца-бригадира из соседнего села. Она говорила, что не хотела выходить за него, но ослушаться отца боялась. Тот сказал, как отрезал: «Завтра сваты придут. Готовься». Ближе к обеду они с женихом заявились. Маме сразу он не по нраву пришелся. Худой, высокий, смотрит проницательно, словно человека насквозь видит. За стол все сели, рюмочку выпили и о деле стали говорить, а их в чулан отправили, мол, идите, помилуйтесь. «Села я на мешок с рожью, он напротив присел на ящик, ― рассказывала мама. ― Молчит и смотрит внимательно. А потом к стене прислонился и заснул, то ли сделал вид, что заснул. Вот думаю и женишок, даже до свадьбы не поцеловал ни разу. Понял он тогда, что не люб мне». И выдали ее восемнадцатилетнюю дивчину за вдовца с двумя детьми. Сначала она муженька сторонилась, а потом пообвыклась, с мальчиками-погодками пяти и шести лет, поладила. И всё б ничего, а тут война началась. Вскоре назначили отца, Ивана Фомича, председателем колхоза. Взвалил он на плечи эту ношу, и все силы отдавал работе. Домой забежит глубокой ночью, поспит пару-тройку часов и снова на поля, да на ферму. Мама на сносях была, но тоже для фронта трудилась, норму выполняла. Сначала хлеба пекла и масло сливочное сбивала, а когда невмоготу стало, носки шерстяные для воинов стала вязать.

― Бедненькая, как же она выдержала и ребеночка выносила, ― посочувствовала Галка.

― Тогда все, даже дети много работали. Кто хлеб пек, кто зерно растил, кто за скотом ухаживал, ― всё для фронта и победы! Так-то, Галчонок.

Евдокия Ивановна отхлебнула остывший чай.

― Мама, подожди, я сейчас подогрею, ― Татьяна вскочила с дивана и с чайником отправилась на кухню.

― А враг рвался к Волге, ― продолжала рассказывать бабушка. ― Тут я родилась. Отец на третий день только смог меня увидеть. Забежал домой на минутку, уставший, постаревший. Обнял маму и говорит:

― Собирайся, Фрося! Фашисты под Сталинградом. Приказ поступил перегнать скот подальше от фронта. Детей собирай, с табунами пойдешь.

И пошла, а куда деваться. Мужчины все на фронте. Остались только больные и калеки. Детишек закутала, в телегу посадила и отправила вместе с другими детьми к стойбищу, а меня к груди привязала и с табунщиками по степи скот погнала. Как немцев прогнали с нашей земли, мы вернулись домой.

После войны отца перевели в Поповку, совхоз поднимать. Мое полуголодное, босоногое детство пролетело незаметно. К пятидесятым стало жить полегче. В пятьдесят девятом я школу закончила и отец отправил меня учиться в педучилище. Братья к тому времени уже семьи свои завели. Миша работал инженером в МТС, а Виктор военным стал, и отправили его служить на Дальний Восток.

― Езжай, дочка! Образование получишь, детей учить станешь. Сейчас стране умные люди нужны.

Уехала я, а через год отца не стало. Военные годы дали о себе знать, сердечко не выдержало. После похорон мама мне сказала: «Дай Бог, тебе, Дуся, такого мужа, как твой папка!» ― и горько заплакала.

По окончанию училища я замуж выскочила. Евдокия Ивановна разулыбалась.

― Нас случай свел. Мы в общежитии с подружкой жили. Однажды суп решили сварить, а картошка закончилось.

― Дуся, ― говорит мне подруга, ― сбегай в магазин, купи картошки, а я пока воду на плиту поставлю, да овощи почищу.

На улице март, снег подтаял, но совсем не растаял. К вечеру подмораживало и становилось скользко. Купила я картошку, булку хлеба прихватила, тороплюсь в общежитие. Вдруг поскользнулась и растянулась на дорожке во весь рост. Картофелины, словно мячики, по тротуару запрыгали. Пытаюсь встать, а ноги снова расползаются. С третьей попытки на колени стала, руками об землю упираюсь и думаю, что нужно как-то выползти с этого места. Вдруг меня кто-то ловко подхватил и на ноги поставил. Гляжу, а это парень. Красивый, высокий, плечистый, он мне сразу приглянулся.

― Держись за меня, сейчас выберемся.

Я ухватилась за его руку, и только мы пару шагов сделали, как свалились оба. Лежим и хохочем.

― Место какое-то заколдованное, ― говорю ему.

А он отвечает:

― Видимо, красавица, быть нам вместе, дорожка нас связала.

Вскоре мы с Колей поженились. Он в это время строительный институт закончил. Сначала мы в Волгограде жили и по квартирам скитались, а потом мне предложили поработать в Поповке, обещали дом дать. Строили тогда для учителей. Подумали мы с Колей и согласились. В нем двоих детей нажили. Хороший у вас был отец и дедушка. Добрый и ласковый.

Окончив рассказ, она внимательно посмотрела на внучку.

― У тебя-то как дела? Что Степан? Слышала, выпивать стал?!

― Да ну его!

― Нет, внученька, и твоя вина в том есть. Народ-то не обманешь, он всё видит. Домой он не хочет идти, вот и пьет.

― Бабуль, я ведь тоже устаю. Работа у меня ответственная. А ему всё не так: то пришла не вовремя, то не так на него посмотрела, то суп пересолила… А еще ревнует постоянно. Устала от этого.

― Первое богатство ― замужество, второе ― счастливое супружество. А сохранить его не каждая умеет. Повнимательней к нему будь и подобрее. Он и потянется снова к тебе, и жизнь наладится. Да детей пора заводить. Женское счастье короткое, спохватишься, но поздно будет. А работа, она никуда не убежит.

За окном посигналила машина.

— Это за мной. Соседи. Они дочь навестили, теперь домой едут и меня довезут.

Она посмотрела на настенные часы, стрелки которых показывали четыре часа.

― Ой, Танюша, сколько у тебя времени отняла, а скоро Лександр с работы придет, а у тебя, поди, ужин еще не готов.

И уже на крыльце добавила:

― Пусть не ругается, что ужин не поспел. Скажи, что я тебя задержала.

― А ты, Галочка, Степану привет передай, и скажи, что в выходные я вас обоих жду. Дело к Степану есть и тебе найдется, ― садясь за заднее сидение машины, распорядилась она.

Татьяна Бугримова

Стела Победы

Знаю двух парней шестнадцати лет — горячих, честных, справедливых кадетов. Много бесед было проведено с ними по поводу патриотизма и любви к Родине, и на тему родителей некоторых их друзей, которые уехали за границу после начала специальной военной операции, и на тему уроков в школе «Разговоры о важном». А уж сколько сил потратил на мальчишек их главный педагог и классный руководитель «товарищ полковник» — так этого и не описать в данном рассказе! Вы бы слышали, с каким уважением они всегда произносили это обращение к нему. Конечно, в лоб о таких вещах с подростками говорить бесполезно, может случиться и явно обратный эффект, а потому всё больше старались двигаться замысловатыми дорожками и философскими рассуждениями.

И всё бы это казалось бесполезным и пустым, если бы не история, которую они однажды поведали мне за ужином.

— Сидим, мы, мама, у Андрюши на балконе, как всегда, вечером. Мирно разговариваем, обсуждаем планы. Справа на том берегу — Москва-сити. И огни, много огней. Уже смеркаться начинает. За окном красиво — летняя набережная, только недавно приведенная в идеальный порядок, неспешно прогуливающиеся по ней уставшие москвичи, компании ребят-подростков, девчонки с длинными волосами. В общем, есть чем полюбоваться с балкона, — начинает повествование мой сын Леонид, который совсем не обделен красноречием.

Его друг Андрей улыбается и продолжает:

— Да, Лёня особенно любит смотреть на проходящих мимо девчонок. Этаж, у нас, Татьяна Викторовна, невысокий, а потому мы довольно близко можем рассмотреть все нюансы девичьих красот.

Мальчишки всегда со мной предельно откровенны — отношения у нас доверительные.

— Ага, мам, такие иногда смешные девчонки бывают! А бывают красивые… — мечтательно произносит Лёня и продолжает. — Но разговор не об этом. На улице жарко — так, что на нас только шорты и легкие майки. — Лёня жует приготовленный отцом фирменный говяжий стейк, от которого еще идет пар, аккуратно отрезая от него кусочки столовым ножом.

Было видно, что ему не просто перейти к серьезной части рассказа. Явно беспокоит что-то из ряда вон выходящее.

— Вот, так и невест себе выберете прямо с балкона, — смеюсь я, пока не понимая, о чем хотят поведать мне ребята.

— Ой нет, Татьяна Викторовна, по внешности судить — так себе идея, — говорит Андрюха, промокая салфеткой рот. Он уже пару лет как встречается со своей одноклассницей. — Девчонку нужно проверять в бою. — Чеканит он.

— Ага, Андрей так и сделал — смотрел-смотрел на Лизу в нашем классе, да и решил, что все кадетские «бои» она выдержала с честью, — Лёня саркастически улыбнулся, но не стал продолжать, зная, что друг и его девушка — это не предмет для шуток.

Я продолжаю внимательно слушать и пытаюсь понять, куда клонят. Уже и беспокоиться начала, что к сути разговора не перейдем.

— Так вот, сидим мы, никого не трогаем, и вдруг боковым зрением я вижу нечто странное. Повернув голову влево, я понимаю, что прямо по-над рекой, мерно жужжа, летят два беспилотника, — продолжает Лёня как ни в чем не бывало, словно рассказывает о том, что пара голубей пролетела мимо них с Андреем.

Тут уже я обомлела — почему я в первый раз слышу эту историю от своего сына? И как это вдруг случилось, что мимо него, мимо его друга, мимо других мирных людей летели эти смертельно-опасные машины — беспилотники? Расстояние до реки всего-то метров пятьдесят.

— Да что ты такое говоришь?! — с ужасом спрашиваю я. — Вы прямо их видели?! Мимо вас пролетели?

— Да, мамуль, но ты не волнуйся — ты же видишь нас здесь, перед собой, живыми и здоровыми. А через некоторое время раздались громкие взрывы, — продолжил сын, уже явно начав нервничать.

Правая нога его, лежащая на левой, стала непроизвольно дергаться вверх-вниз, вверх-вниз.

— Мы посмотрели с Андрюхой друг на друга и, не сговариваясь, рванули вниз по лестнице на улицу. Схватив электрические самокаты, мы погнались на всей возможной скорости в Парк Победы. — Лёня уже почти кричал. Было видно, что эмоции до сих пор переполняют его.

— Мы мчались, как сумасшедшие. Мы были готовы рвать и метать. Мы бы ни за что не простили им этого. — Так же яростно продолжил Андрей.

— Чего не простили бы? — ничего не понимая, спросила я.

— Как чего? — Леонид внимательно посмотрел на меня. — Мы бы ни за что не простили им, если бы они взорвали нашу Стелу Победы! — по слогам проговорил он.

— Как только мы осознали, что за «птички» пролетели мимо, мы рванули в сторону Парка Победы с одной на двоих мыслью: «Только не Стела Победы! Только не она!» — на горячие карие глаза Андрея навернулась слеза.

Когда до меня дошло, что сильнее всего в этой истории они переживали за Стелу Победы, я вдруг поняла, что все наши разговоры о Родине, о невозможности ее предательства, о чести стали явью.

— А что бы вы стали делать, если бы они разрушили Стелу Победы? — спросила я, обмякнув на стуле.

— Как что? Мы немедленно всем классом попросились бы на фронт! — спокойно сказал сын, отодвигая тарелку и облизывая губы.

Я обомлела:

— Да кто же вас взял бы в шестнадцатилетнем возрасте?!

— Ничего, мы бы смогли убедить нашего дорогого товарища полковника. — Отрезал Андрей.

Иногда мы недооцениваем своих детей, да и свои усилия по их воспитанию тоже. И порой не предполагаем, как отзываются наши слова в их сердцах. Только радуемся, глядя, как прорастают посаженные семена, не забывая их поливать и удобрять, и волнуемся, если выбранный путь будет опасным и трудным.

Я посмотрела на своего повзрослевшего сына и его друга, а потом отвернулась к окну. Слезы затуманили мой взгляд. Эти мальчишки выросли, хотя до этого момента они казались мне еще совершенными детьми. И оказалось, что я знаю про сына далеко не всё или, по крайней мере, узнаю далеко не всё сразу. Это было еще одним открытием для меня, которое мне предстояло принять, перемолоть в душе и в голове, с которым мне еще предстояло смириться.

Для справки:

Монумент Победы — московский обелиск, расположенный на площади Победителей в Парке Победы на Поклонной горе. Был возведен в 1994—1995 годах в честь победы в Великой Отечественной войне по проекту скульптора Зураба Церетели, открыт 9 мая 1995 года. Монумент является самым высоким памятником в России. Рядом регулярно проводятся кадетские парады, к Стеле Победы часто возлагаются цветы.

Жанна Варнавская

Теперь можно улыбаться

И всё же — зависть — плохое качество? — размышляет Ксюша о характере. И старательно выводит черным карандашом длинные дуги на месте тонко выщипанных бровей. Теперь тонкие не в моде, теперь надо носить широкие, внушительных размеров, как у Фриды, чтоб сразу бросались в глаза.