Молчаливый сговор

И ушла, унося ведомость, как уносят оружие после смотра.

Три недели. На улице за три недели она успевала прожить три жизни, и две из них — неплохо. Теперь надо было уложиться в одну: найти того, кто водит людей по снегу. Раньше, чем подвода на север вспомнит про неё.

* * *

День она дожила как положено: лекции, миска в столовой, с семи до восьми — приёмная, пункт сорок третий получил своё. Академия гудела сессией — очередь у учебной части за ночь пустила корни и обзавелась собственным укладом: чайник, устав, эстафетный сон. Пересчитывались через одного, не сговариваясь. Наука Ним прижилась быстрее любой лекции. Сама Ним за день прошла вдоль хвоста дважды, без всякого дела: принимала парад.

А вечером, когда архив закрылся для честных людей, в нём остались нечестные.

Про мастерскую не заговорил даже Серак. Старую точку ещё осенью читали, а к зиме про их сборы за верстаком знала половина академии — на новое дело со старого адреса не ходят. Архив подходил лучше: вечером он пуст, а у Верена — законное право сидеть в нём хоть до утра.

Ниша за дальними стеллажами была вотчиной Верена: стол, лампа под зелёным колпаком, две скамьи, забытая кружка и стопки описей, разложенные в порядке, понятном одному человеку в мире. Пахло старой бумагой, пылью и чуть-чуть — солью: Верен носил этот запах с собой, как другие носят табачный. Лампа под колпаком горела вполсилы: зачарование в ней было старше Верена втрое, и он его берёг. Для тайного собрания место годилось идеально — сюда и днём-то не заходил никто, кроме хозяина.

Тай пришла с горстью орехов и хозяйственно уселась на скамью, к Айре вплотную: сидеть иначе она не умела. Орехи она щёлкала пальцами, без щипцов: сжимала — и скорлупа сдавалась сама, с лёгким смиренным хрустом. Серак сел на край, достал из кармана тряпицу и мелкую бронзовую деталь и стал полировать — не потому, что деталь просила, а потому, что пустых рук он не выносил. Верен сначала подвинул гостям чернильницу, потом передумал и убрал, потом уронил перо, поймал его коленом и объявил, что всё готово.

— Итак. — Он поправил очки. — Собрание. У нас никогда не было собрания. У меня в архиве вообще никогда никого не было. Это лучший день зимы, и я уже боюсь того, что вы скажете.

— Правильно боишься. — Айра достала из кармана уголёк и подтянула к себе серый лист — обёрточный, из тех, на которых архив пробует перья. — Начнём с простого. Тай. Что столовая?

— Ставит три к одному на «замёрз». — Тай щёлкнула орех. — Ни раны, говорят, ни крови. Лицо спокойное — лежал, будто спит. Ещё поминают белые деревья и какой-то спор. Спорщика, правда, за два дня так и не нашли.

— Пересказывает столовая честно. — Айра повела угольком по листу: шаг, шаг, шаг, наискось. — Я стояла в тени, когда его нашли. Навзничь, прямо, руки вдоль — это я видела сама, до всяких «говорят». Совпадает. Не совпадает одно: замерзают не так. Замерзают некрасиво — человек сворачивается, лезет в собственный воротник, гребёт под себя снег: тело до последнего торгуется за тепло. А Дайн лёг, как в постель. Не мороз.

— А что тогда? — Верен уже писал. Он не умел слушать без пера: сказанное, не попавшее на бумагу, причиняло ему физическое неудобство.

— Не знаю. Первый раз за много лет говорю про мертвеца «не знаю». — Она постучала углём по началу цепочки. — Зато знаю, как он к той стене пришёл. Ночью я ходила читать следы, пока их не затоптали.

— Одна, — сказала Тай. Прозвучало как диагноз.

— Со мной был весь мой опыт.

— Он тебя хоть кормит?

— Реже, чем ты. — Айра накрыла лист ладонью. — Его увели мороком: он шёл ночью к глухой стене, как днём за знакомым, — ни сбоя, ни оглядки. А потом кто-то ушёл его же следами, задом наперёд. Для стражи там одна цепочка. Для меня — две.

Скорлупа у Тай хрустнула громче обычного.

— Откуда вы умеете это читать? — Верен спросил без недоверия — с жадностью.

— Улица. Следы — грамота, которой учат раньше букв. — Она положила уголёк. — Без этого долго не проживёшь.

Тай молча вложила ей в ладонь очищенный орех.

Лампа потрескивала. Верен перестал писать. Тай держала недощёлкнутый орех в кулаке и не замечала этого.

— Есть вещи, которые так умеют.

Серак не поднял головы от своей детали. Голос у него был будничный — о своём деле он всегда говорил буднично, — и от этого сделалось только хуже.

— Ты сказала: ни сбоя, ни оглядки. До самой стены. — Деталь в его пальцах остановилась. — Живой морок так не держат. Живая вязь всегда от руки: где узел туже, где нить повело — рука дышит, ведомый спотыкается. Гладко всю дорогу не выходит даже у мастеров. Я перематывал, знаю. Так вяжут один раз, зашивают в вещь — и дальше она работает сама. Артефакт.

— А ты-то откуда знаешь? — спросила Тай.

Серак долго складывал тряпицу. Тщательнее, чем требовала тряпица.

— Чинил всякое.

Это не было ответом, и все это поняли, и никто не стал копать. У каждого за столом лежало своё «чинил всякое».

— Какой артефакт так умеет — не знаю, — договорил Серак, глядя в деталь. — Не встречал. И не слышал. А слышал я много.

О прорехе, которую она видела на том месте, Айра промолчала. Такое не выкладывают даже на самый честный стол.

— Если он существует — он числится. — Верен уже не писал: он смотрел поверх очков в тёмные полки, как смотрят в собственную память. — Артефакты не растут в лесу: их делают, возят, хранят — и всюду при этом пишут. Наверху есть второй каталог артефактов — рабочий, не парадный: компоновка такая, что добровольно в него лезу только я. Начну с него. Если эта вещь хоть раз проходила через академию — след остался.

— А если не проходила? — спросила Тай.

— Тогда буду искать везде. — Верен поправил очки. Спрятать радость у него не вышло. — Читать придётся всё.

— Только не радуйся так вслух, — попросила Тай. — Человек умер.

— Я не радуюсь. — Верен уже подтягивал к себе чистый лист. — Я готовлюсь.

Айра взяла со стола свой серый лист с цепочкой следов и сложила его вчетверо. Пора было говорить главное. Она помедлила — и сказала.

— Стража запишет «замёрз». Дело закроют. — Она накрыла ладонью сложенный лист. — А Дайн был из наших. Из Теней. — Это она сказала Сераку. — Нельзя это так оставлять.

Серак отложил деталь и тряпицу — впервые за вечер его руки остались пустыми.

— Поэтому я здесь.

— Теперь про сроки, чтобы никто не строил долгих планов. Меня переводят: архивная практика, Харентол, несколько дней пути на север, бессрочно. Виерна выбила отсрочку до конца сессии — три недели. — Она обвела их взглядом: Тай с окаменевшим кулаком, Верена, у которого рот уже открылся для тысячи вопросов, Серака, который не удивился вовсе. — И вот что. Дайна убили ночью — а назавтра уже подписали мой перевод. Единственная в этих стенах, кто умеет читать снег, поедет туда, откуда почту возят раз в месяц. Летом. Может, совпадение. Я в совпадения не верю: они мне ни разу не платили.

— Думаешь, ректор?.. — Верен оборвал сам себя и оглянулся на тёмные стеллажи, будто у полок были уши.

— Думаю, что не знаю. Знаю другое: пока я тут, у нас есть три недели.

— Значит, раскрываем сами, — сказала Тай. Просто, как расписание на завтра.

— Раскрываем сами. Быстрее, чем меня сошлют. — Айра убрала сложенный лист в карман. — И другой компании у меня всё равно нет.

— Это было почти трогательно, — заметила Тай. — Продолжай в том же духе, и через три недели я, может быть, всплакну.

— Не дождёшься. Верен — ведомости допусков: кто в этих стенах вяжет морок высшего разряда. Вещь вещью, а вязал её кто-то живой. Не имена вслух — просто выпиши.

— По спискам — человек пять. — Верен уже прикидывал, глядя в потолок. — Завтра скажу точно. — Он покосился на свой чистый лист. — А вот с каталогами беда. Каталог отвечает тому, кто пришёл с вопросом, а вопроса у нас нет: я не знаю, что эта вещь делает. «Убивает без раны» — мы можем половину каталога в это сразу записать. И сколько ещё раскидано по академии неучтённого — не знает даже архив. Мне нужно знать, что стало с телом.

— Тело в лекарской, — сказала Тай. — До похорон.

— Значит, сначала — тело. Каталоги подождут вопроса. — Айра обвела штаб взглядом. — Лекарская — моя забота.

— Наша, — поправила Тай. Тоном, которым закрывают торг.

— Серак — с Вереном, когда появится вопрос. Тай...

— Хожу рядом с тобой и делаю страшное лицо.

— ...это и планировалось. И столовую слушаешь дальше. Ты единственная из нас, кому люди сами всё рассказывают.

— Потому что я умею слушать. — Тай ссыпала скорлупу в карман и отряхнула ладони. — Ну и лицо, да.

— И последнее. — Айра дождалась, пока все посмотрят на неё. — Об этом собрании — никому. Ни старостам, ни кураторам, ни страже. Никому — это значит совсем никому.

— А... — начал Верен.

— Ректору в первую очередь!

Верен кивнул. Потом кивнул ещё раз, отдельно, для надёжности, — и на всякий случай отхлебнул из кружки. Кружка была пустая, но помогала молчать.

Расходились поодиночке, с выдержкой, — это она поставила условием, и никто не спросил зачем. Айра выходила последней. У стеллажа она обернулась: Верен уже сидел над описями, придвинув лампу, и губы у него шевелились — он разговаривал с бумагой, как другие разговаривают с лошадью, уговаривая её идти.

Четверо. Против того, кто водит людей на смерть, как на прогулку.

Бывало и хуже.

Вспомнить, когда именно, она так и не смогла.

* * *

До своей комнаты она добралась за полночь.

Кот сидел на кровати. Весь: туша, драное ухо, хвост кольцом. Последние дни он существовал частями — лапа из-под кровати, хруст, осуждение из угла, — а тут явился в полном составе, как памятник самому себе, и смотрел на дверь. Не на неё — на дверь у неё за спиной.

— О, — сказала Айра. — Целиком. Соскучился или случилось что?

Кот не ответил. Отвечал он, по её сведениям, раз в жизни — и свой раз уже потратил.

Она села на пол у стены, не зажигая свечи. Камень она проверяла теперь каждый вечер — привычка новая, трёхдневная, а легла поверх старых, будто всегда тут была. Пальцы нашли знакомый шов кладки. Камень вышел без звука, своим, послушным.

В тайнике лежала тряпица со всем её невеликим имуществом. А поверх тряпицы — бумага.

Свежая.

Свечу она не тронула и после этого. Поднесла листок к окну, к синему лунному свету, — и прочла. Читать там было недолго.

«Он здесь. Я тоже.»

Четыре слова. Почерк она узнала бы из тысячи — тесный, буквы плечом к плечу, как очередь, которая никуда не идёт. Тем же почерком ей уже писали: «Он здесь». Осенью. Потом — «Не ищи». Теперь вот это.

«Он». Без имени — как всегда без имени. У неё набирался целый список тех, кто мог оказаться этим «он», и не было в списке ни одного, кем хотелось бы.

«Я тоже».

Айра перечитала записку ещё раз, медленно, хотя перечитывать там было нечего. Дверь она запирала на собственный замок — её замки держали слово. Щеколду на окне никто не трогал. Она всё-таки поднялась и посмотрела вниз: снег под окном лежал гладкий, синий, без единой отметины.

Тот, кто принёс записку, ходил не по снегу.

Она оглянулась на Кота. Кот смотрел на дверь.

Она завернула листок в тряпицу, к остальным, и вернула камень на место. Камень вошёл без звука — этот, по крайней мере, был на её стороне.

Потом легла, не раздеваясь, лицом к двери — как ложилась когда-то в чужих ночлежках, где стены слушают. Кот перетёк ближе и улёгся поперёк её ног — всей тушей, основательно, на всю ночь.

Он здесь. Я тоже.

Из этих двоих ей меньше нравился второй.

Глава 8. Прибытия

Записке в тайнике было всё равно, что у Айры письменный по истории.

Она это проверила: с утра, умываясь ледяной водой, честно спросила себя, что изменилось за ночь. Выходило — ничего. «Он здесь» — но он был здесь и вчера, судя по почерку, которому она верила больше, чем себе. «Я тоже» — но и это была не новость, а подпись под старой. Мир не рухнул. Мир даже завтрака не отменил.

Так что жизнь пошла дальше, и назавтра в девять она сидела в большой аудитории, между Юстом и чьим-то чужим локтем, и выводила на казённом листе всё, что помнила о Третьем переделе. Лист и перо Тени выдали у дверей — и у дверей же отберут: записывать Тени нельзя, а отчитаться изволь. Академия противоречия здесь не видела. Айра, подумав, тоже: на её прежней работе это называлось «сработал — не оставь следов», и с этой стороны родной факультет нравился ей всё больше.

Помнила она прилично. У Тени всё носят в голове — шестёрке это далось наукой, ей досталось даром: адреса, лица, входы-выходы и кто кому сколько должен она держала в памяти с тех пор, как научилась считать. Бумаге такое не доверяют.

Лектор Эйн дремал за кафедрой — открыто: подбородок в воротник, руки на животе. Раз в четверть часа он поднимал голову, обводил аудиторию мягким взглядом — все ли на месте, никто ли не умер от скуки — и дремал дальше. Списывать при нём было бы проще простого, если бы кто-нибудь понимал у него предмет настолько, чтобы знать, откуда списывать.

Юст сдал лист первым. Вернулся, сел и до конца часа просидел с видом человека, который знает о Третьем переделе больше, чем Айра. Намного больше.

— Заметила? — спросил он шёпотом, когда вышли. — Про полный устав — ни одного вопроса. Ни од-но-го.

— Может, его и нет, полного устава?

— Вот! — Юст поднял палец. — И в билетах его нет. Всё сходится.

Спорить с этим было бесполезно, и Айра не стала. У неё со сходимостью дела обстояли хуже: у неё сходилось всё, кроме главного.

* * *

Верен нашёл её после полудня в нижней галерее — вернее, случился с ней: вышел из-за угла со стопкой книг, увидел, споткнулся на ровном месте, поймал верхнюю книгу подбородком и таким образом остановился.

— Я вас искал, — сообщил он, прижимая подбородком спасённую книгу. — Это выглядело незаметнее в моей голове.

— Не сомневаюсь.

Они отошли к окну — к самому холодному, у которого никто не задерживался. Верен выпростал из-под книг руку и передал ей листок, сложенный вчетверо, потом ещё раз пополам — для надёжности, как заворачивают не бумагу, а слово.

— Пять, — шепнул он. — Тех, кто вяжет морок высшего разряда, — пять. Я перепроверил дважды, потому и не вчера. Вы сказали: не имена вслух. Я не вслух — я списком.

Листок ушёл ей в манжету, к лезвию. Хорошее соседство.

Пятеро вязальщиков — при вещи, которой вязальщик не нужен. Подешевел список, не успев родиться. А носить буду: вещь сама по двору не ходит. Её кто-то приносит, ставит и уходит след-в-след — и я хочу знать, у кого из пятерых такая походка.

— И ещё. — Верен поправил очки и посмотрел ей за плечо, что у него означало высшую степень сосредоточенности. — Вы ведь идёте сегодня. Туда. К нему.

— Когда я иду, я не говорила.

— Не говорили, — с готовностью согласился он. — Но через архив прошёл запрос: тело выдают семье, со дня на день. Потом смотреть будет не на что. Значит — сегодня. Так вот. Если получится... — Он замялся, поискал слово поточнее и нашёл: — Мне нужна его одежда. Что-нибудь, в чём он был той ночью. Не вся — лоскут, край, шов. Любой кусок ткани, который был на нём.

— Зачем?

— Ткань помнит. — Верен сказал это буднично, как говорят о свойствах воды. — Всё, что сделано чарами рядом с вещью, оставляет в ней след — слабый, стёртый, но след. Прочесть его — работа Архива, самая наша: верификация. Меня к ней уже допускают. Ну, к простой. Ну, допускали один раз. — Он честно понижал план, пока тот не совпал с правдой. — Но читать я умею, это правда. Медленно. Мне понадобятся дни.

— А по телу твоя верификация читать не умеет?

— По телу — нет. — Он покачал головой с сожалением учёного, а не человека. — Тело — не вещь, у него всё своё... Вещь проще. Вещь честнее. Дайте мне ткань — и я вам скажу, что её касалось.

Айра посмотрела на него: тощий, в очках, со стопкой книг до подбородка. Из всех людей, которых она знала, только этот умел говорить «дайте мне ткань» с интонацией «дайте мне войско».

— Будет тебе ткань.

— Спасибо. — Он просиял, тут же согнал с лица лишнее и добавил, глядя в сторону: — Я бы пошёл с вами. Ночью. Туда.

— Нет.

— Я быстро согласился, заметили? — Верен перехватил стопку поудобнее. — Я работаю над храбростью. По плану к весне должно проявиться.

* * *

Лекарская на ночь запиралась — это Айра выяснила ещё днём, между делом, проходя мимо по совершенно постороннему и абсолютно выдуманному поводу. Замок был казённый, новый, повешенный этой зимой: снаружи скучный, изнутри простой. Скучные замки ей нравились: с ними всегда можно договориться.

Пошли за полночь, когда крыло отзвучало последними дверями. Тай двигалась тихо — для человека её огня даже слишком тихо — и молчала до самого поворота к лекарской. У поворота не выдержала:

— План такой. Ты открываешь, я стою тут и делаю вид, что я стена.

— Из тебя плохая стена. Стены холодные.

— Я буду очень честная стена. Только что протопленная.

Замок сдался со второго захода — мягко, без щелчка: щелчок она придержала пальцем, как придерживают дверь за спиной гостя. В лекарской стояла темнота, разбавленная снегом из окон, и пахло сразу всем, чем положено: сушёной травой, щёлоком, воском — и, тонко, поверх всего, новым порядком. Всё стояло по местам так, что места было жалко.

На конторке у входа лежал журнал — толстый, с закладками, с обвязанным бечёвкой пером. Айра наклонила раскрытую страницу к свету из окна: графы, графы, и в графы убористым почерком внесено всё, включая, кажется, погоду. Новая кастелянша не завела порядок — она его насадила.

Уважаю. Против такого журнала я бы в этой академии не пошла. Хотя, если подумать, я же прямо сейчас вломилась в лекарскую посреди ночи...

Тай осталась у входа — стеной, честной и протопленной. Айра прошла коридором мимо тёмных палат — пустых, с заправленными койками, — до последней двери.

За последней дверью лекарская кончалась и начинался холод. Даже не начинался — стоял: погребной, устоявшийся, без сквозняка, холод места, которое топить не положено. Узкая комната с каменным полом, лавка вдоль стены, на лавке — длинное, укрытое небелёным полотном. У стены — полка, на полке свёрток с биркой.

Айра постояла у двери столько, сколько нужно, чтобы дыхание согласилось идти тише.

Мертвецов она видела. Больше, чем полагается девице её лет, и ближе, чем хотелось бы. Мертвецы были частью улицы, как лёд и стража, и она давно выучила про них главное: мёртвый не сделает ничего. Всё уже сделали до него.

Она отвернула полотно — от лица, по грудь.

Дайн лежал спокойно. Слухи не соврали: лицо без гримасы, разглаженное, — лицо человека, который лёг и уснул. Только это было не лицо спящего. У спящих под кожей идёт работа — мелкая, живая, никогда не останавливающаяся целиком. Тут работа кончилась вся.

Айра стала смотреть. Это она умела лучше всего остального — смотреть и не придумывать.

Обморожений не было. Ни на скулах, ни на ушах, ни на пальцах — а мороз в ту ночь стоял злой и на живом теле расписался бы обязательно: она видела замёрзших, у них зима всегда оставляет свои отметины, белые и багровые. Здесь кожа была чистая. Мороз его не тронул. Мороз пришёл потом, к готовому.

Руки лежали вдоль тела. Она наклонилась к запястью — близко, как лекарь. Под кожей, там, где у живого и даже у мёртвого лежат жилы, набухшие или спавшиеся, но всегда — лежат, было пусто. Русла без воды, сухие дорожки. Кожа обтягивала кость так, как не обтягивает и у голодавших: голод сушит долго, месяцами. Этого высушило враз.

И лицо. Теперь она видела то, что не увидел лекарь, потому что лекарь смотрел один раз, а она сверяла. Четыре дня назад, у стены, в свете фонарей, лицо было полнее. Она помнила его — покойницки спокойное, но живое ещё по очертанию, лицо парня, которого путали с сестрой. Теперь скулы стояли острее, виски запали, и полотно над грудью лежало ниже, чем положено лежать полотну над грудной клеткой.

Холод хранит. На льду мясо лежит неделями, и ничего ему не делается, — это знает любая рыночная торговка.

Мороз хранит. Но не здесь. Не его.

Айра стояла над телом и слушала, как где-то в глубине её, за всеми замками, скребётся то, чему она не давала имени. Не страх. Страх она знала в лицо и по имени. Это было другое: тихое, брезгливое несогласие всего живого с тем, что оно видит.

Что бы ты ни было. Ты не просто убило его. Ты его допиваешь.

Она накрыла лицо полотном — как было, до складки.

— Найдём, — сказала она мёртвому. Тихо, без выражения — как дают слово там, где расписок не берут. На улице мёртвым не обещают: мёртвому всё равно, а слово тратится. Это правило она нарушила впервые — и торговаться с собой не стала.

Свёрток на полке был увязан по-хозяйски, бирка подписана тем же убористым почерком: «Ир Д., верхнее, при поступлении». Айра развязала узел, не тронув бантика-петли: такие узлы вяжут, чтобы видеть, развязывал ли чужой. Куртка лежала сверху, сложенная в четыре, ещё ломкая от того мороза. Она отвернула полу, нашла внутренний шов у подкладки и лезвием сняла лоскут — с ладонь, из глубины, откуда не хватится даже самый дотошный журнал.

Лоскут лёг за пазуху. Узел лёг обратно бантиком-петлёй, волосок к волоску.

У выхода Тай встретила её взглядом — жёлтым, горячим даже в темноте — и ничего не спросила. Только когда замок мягко съел свой щелчок и коридор лёг за спиной, она придвинулась плечом, вплотную, и так они прошли до самой лестницы: одно плечо на двоих.

— Холодно там, — сказала Тай наконец. Не спросила — сказала.

— Там положено.

— Я знаю, что положено. — Тай помолчала. — Я бы там всё растопила. Не потому что надо. Просто чтобы не так.

Вот за это — за «просто чтобы не так» — Айра и держалась за неё, как держатся за канат над пропастью.

* * *

Сани она услышала со двора — по чужим голосам раньше, чем по полозьям.

Утро стояло ясное, звонкое, из тех, когда мороз работает на публику: дым столбами, снег блестит, всё нарядное. К такому утру полагалось событие, и событие прибыло — в ворота, под тонкий визг полозьев, входил целый экипаж из трёх возков, и передний был крытый, тёмного лака, с гербом на дверце.

Крытые сани из самой столицы — те самые, о которых спорили возчики у Павы: ревизор едет или покойник. В прежней жизни она бы поставила на покойника. Теперь у неё были сведения получше, и сведения говорили: бывает — оба, и это ещё не худший расклад.

Двор набирался народом сам собой — по-зимнему: все шли по своим делам, и у всех дела внезапно оказывались через двор. Даже необъятное туловище Кота пару раз мелькнуло в толпе. Смотрел двор по-разному. Первокурсники — как на ярмарку: столица, гербы, лак. Старшие смотрели молча, и лица у них были из осени: они уже видели, как в эти ворота нарядно въезжает Совет, — и помнили, что нарядно он только въезжает.

— Тот же, что ли? — вполголоса спросили в толпе. — Осенний?

— Другой. Осенний был с ладаном.

— А этот с чем?

— Вот и я думаю.

Айра пристроилась у колонны галереи, среди прочих внезапно-деловых. Рядом обнаружилась Ним — с ложкой, торчащей из-за пояса, как кинжал.

— Шестеро и писарь, — сказала Ним вместо приветствия. — Запомни: их приехало шестеро и писарь.

— Зачем мне это помнить?

— Пока не знаю. — Ним не отрывала глаз от возков, и губы её шевелились: счёт шёл дальше. — Но если их вдруг станет семеро, заметить это должна не только я.

У ворот тем временем гремело. Стихоплёт работал: камень в нише скрипел на поворотах, и над двором, поверх скрипа упряжи, катилось торжественное:

— Сошёл столичный гость на снежные пороги,

за ним — возки, мороз и все его тревоги.

Да будут милостивы зимние дороги.

Особенно — обратные дороги.

— Он ему только что «уезжайте поскорее» сказал? — вполголоса спросили из-за плеча Айры.

— Стихами, — уточнили рядом. — Стихами можно.

Из переднего возка, на середине строфы, вышел человек — молодой, светловолосый, без шапки, в дорожном тёмном сукне, которое стоило больше, чем весь этот двор зарабатывал в год (правда никто из них не зарабатывал нисколько, они же тут учатся, так что достижение так себе). Вышел — и достоял строфу, не двигаясь: приезжие выучивали это правило с первой строки, по лицам встречающих. А когда камень умолк, наклонил голову. Стражу. Вежливо, как равному.

Ректор встречал у крыльца — прямой, без лишней свиты, в чёрном. Айра видела его со своей колонны вполоборота и по развороту плеч читала то, что читала всегда: всё отмерено. Слова короткие, пауза уставная. Для чужих у него всё было по уставу.

Приезжий что-то сказал, ректор что-то ответил, и оба двинулись к крыльцу — шагом людей, каждый из которых умеет ждать дольше собеседника.

А в ворота уже входил второй экипаж.

Этот был длиннее: четыре возка и пятый багажный, с сундуками, увязанными по-дорожному, в кожу. Обоз дома, который переезжает с удобствами и без спешки, потому что спешат к дому Кер, а не дом Кер.