Молчаливый сговор

Григорий Павленко

Молчаливый сговор

Глава 1. Шесть медяков

Шесть медяков.

Айра пересчитала их большим пальцем, не вынимая руки из кармана фартука, — на ощупь, по рёбрышкам. Все шесть были на месте — всё, что праздничный зал накидал ей за вечерние разносы: за скорость, за небитую посуду и за то, что не жаловалась на песни. Целое состояние, если считать по меркам её прошлой зимы. По меркам позапрошлой — вообще богатство.

Неплохо дела идут, неплохо. Ещё лет сорок такого же упорного, честного и ответственного труда, и она сможет себе позволить купить сапоги, в которых, возможно, не ночевали крысы. Перспектива, конечно, интересная, но не самая радужная. А вот убить несколько недель, которые ученикам благословенной академии Архонтия отведены на отдых между семестрами, — для этого честный труд вполне себе годился.

На самом деле она могла и в академии остаться на каникулы, нигде это не запрещалось. Но девице из среднего дома Сол полагалось уехать к семье — а семья, столица и праздничный стол существовали у Айры в единственном виде: на бумаге. Так что был выбор: либо найти семью Сол, вломиться к ним в дом и честно признаться, что она их потерянная дочь, — либо найти местечко, где можно было бы пересидеть это время. В этот раз Айра ограничилась вторым вариантом. Первый решила приберечь до следующих каникул.

Она вытащила из мойки последний котёл — чёрный, ведёрный, с нагаром, настолько мощным, что, кажется, из него и состоял сам котёл, — и взялась за него песком и злостью. За стеной, в общем зале трактира «Здесь умерло двенадцать человек», гудели утренние возчики. Пахло жиром, мокрой золой и подгоревшим вчерашним варевом, отскрести которое и была её задача.

Вывеска ей нравилась — прямая, без вранья, правда довольно длинная. Да и, вопреки названию, никто тут вроде не умер за то время, что она здесь работала. Ну, или ей просто не сказали.

С котлом у Айры сложились отношения. Он был здесь самый старый, самый тяжёлый и единственный, кто не задавал вопросов. Чем-то даже напоминал Кота.

— Ну что, приятель, — сказала она ему вполголоса, — недолго нам осталось. Семестр на носу. Будешь тут без меня скучать, грустить и плакать.

Котёл молча подставлял бока под щётку, делая вид, что и совсем он не расстроится.

Через неделю — обратно: устав, резерв-час (кстати, сколько ей на него ещё ходить?), ректор со своими заготовленными паузами. Выходило подозрительно нестрашно. Разбираться, отчего так, она не стала.

А за стеной, в общем зале, тем временем возчики спорили про академию — она уже выучила, что зимой в «Здесь умерло двенадцать человек» спорят либо про овёс, либо про академию, третьего не возят.

— ...кормят, говорю, три раза в день. И мясо. За что им, спрашивается?

— За страх, — веско отвечал второй голос. — Ты бы там за мясо жил? Там же эти. Ну, эти. Вот и я говорю.

— А к горе, слышь, крытые сани заказаны, — влез третий голос, помоложе. — Из самой столицы. Среди зимы-то.

— Кому туда кто сдался среди зимы?

— А вот кому-то, выходит, сдался.

Против таких доводов в зале возражений не нашлось — ни по первому вопросу, ни по второму.

Руки саднило. Три года улицы она эти руки берегла: вскрывать замки да обчищать чужие карманы — работа мало того что крайне благородная, так ещё и требующая чуткости и тонкости. А две недели у котлов сделали из них наждак — цыпки, трещины, ноготь на большом сломан о котельную дужку. Что от порядочной жизни первыми страдают руки, её никто не предупреждал. И как ей теперь людей обворовывать? Стыд какой, а не руки.

— Постоялица! — В кухню сунулась тётка Пава: широкая, громкая, с половником, который служил ей и инструментом, и жезлом власти. — Бросай своего чугунного жениха. На рынок сходишь: лук, сало, и у Гарды спроси кислой капусты, только не той, что сверху, — она сверху кладёт прошлогоднюю, знаю я её. И торгуйся! У тебя лицо честное, тебе уступают.

Лицо честное. Ха.

— Схожу. — Айра вытерла руки.

— Со дна! Со дна капусту! — Пава сунула ей корзину и две монеты, завязанные в тряпицу. — И горло замотай. Ишь, моду взяла — нараспашку по морозу. Кто за тобой ухаживать будет, если сляжешь? У меня тут не лечебница, нахлебников не держу!

С хозяйкой она сторговалась в первый же вечер, по-городскому: Айра будет ей помогать по хозяйству, а взамен — угол за печью и две миски в день, желательно не пустые. Ну и, разумеется, никаких вопросов о том, кто такая, откуда, зачем и почему. Пава сделку приняла, да и не лезла к Айре лишний раз. Видимо, решила, что девица-беглянка из какого-то знатного дома и просто ищет, где зиму пережить, прежде чем двигать дальше по большой дороге. Айра, если уж на то пошло, разубеждать бы её точно не стала.

Ну а сейчас большое дело: поход на рынок. Но сначала она забежала в свою комнатушку, за плащом и шарфом, чтобы замотать горло.

В мешочке над её тюфяком доживала своё травяная смесь — та самая, «от горла», всученная перед разъездом с приказом заваривать через день. Айра заваривала. Не потому, что верила в травы. Потому что представляла жёлтые глаза, которые сощурятся, если она посмеет слечь.

* * *

Мороз на улице стоял деловитый, рабочий — не лютый, а такой, который просто напоминает, кто здесь главный. Нижний рынок дымил жаровнями. Зимой он был вдвое меньше летнего и втрое злее: торговки мёрзли, покупатели мёрзли, и торговались обе стороны коротко, по-зимнему: две фразы и по рукам.

Айра шла через ряды с корзиной, и город читался сам, без её желания, — по старой выучке. Вон торговка отсчитывает сдачу из рукава, а в рукаве у неё поверх медяков серебро — дура или приманка стражи. Вон мальчишка пасёт зазевавшихся у пряничного лотка, и пасёт грубо, засветится к полудню.

У лотка с рыбой дар шевельнулся — лениво, спросонья: под наведённым глянцем «утренний улов» оказался позавчерашним. Плетеньице грошовое, на чью-то каплю, таких на этом рынке торговали через лоток. Не её война. Ей за капустой.

У хлебной лавки выстроилась очередь — и стояла грамотно: держались через одного, переклички не теряли, задних пересчитывали. Как раз при ней и пересчитали.

— Одиннадцать! — объявил мужик в заячьем треухе, дойдя до хвоста. — А по перекличке десять. Кто одиннадцатый?

Очередь помолчала, шевеля губами. Одиннадцатым не признался никто.

— Со мной десять... — усомнился последний, с бидоном.

— С тобой одиннадцать! Ты за кем стоишь?

— За тётенькой.

Тётеньки перед парнишкой не было — было пустое место, аккуратное, на одного. Очередь качнулась, уплотнилась и осталась стоять из принципа: мест не сдают.

Рука не тянулась. Даже к тому, в бобровой шапке, — а у того кошель слева, оглядывался же он направо: бери голыми руками. Айра проверила себя с подозрением, как проверяют языком затихший зуб: точно не тянет? Совсем?

Нет, я, конечно, могла бы его срезать вот прямо сейчас. Просто не хочу. Но могу.

Мальчишка у пряничного лотка тем временем выбрал цель — тётку с гусем под мышкой, у которой кошель болтался на поясе, снаружи, нахально, как приглашение. Мальчишка этого приглашения ждал третий круг и уже пристроился в шаг.

Вообще-то ей было не всё равно. Возьмут дурака — стража до вечера будет трясти ряд и заглядывать в лица в поисках подельников. Этого ей тут точно не надо было.

— Глаза разуй. — Айра поравнялась, не поворачивая головы. — Она же на тебя гуся натравит.

Он вздрогнул и уставился на неё — лет десять, уши торчком, пальцы красные, голые, всё как положено.

— Я стою! — соврал он с достоинством человека, который врал уже просто из принципа.

— Вот и стой. А к ней не лезь. Во-первых — гусь. А гусь — это оружие страшное. Во-вторых, ты даже пискнуть не успеешь, как она тебя зашибёт. Ты руки её не видишь, что ли? Это же повариха. Она крыс кулаком бьёт. А крысы быстрее и ловчее тебя.

— Чего?

— Того. Иди отсюда.

Мальчишка попятился и растворился между лотками — быстро, надо отдать должное. Уходить он умел лучше, чем работать.

Айра пошла дальше и через десяток шагов поняла, чьим голосом это было сказано. Интонация, разбор, самый порядок доводов — слово в слово, только голос другой.

Поздравляю, Айра, становишься Бывалой. Морен помер, а советы его ходят по рынку в твоей обуви.

Морен подобрал её на этом самом рынке — тощую, злую и свято уверенную, что уже умеет воровать. Первым делом он эту уверенность из неё вытряс. Потом два года учил заново, и не столько брать, сколько не попадаться: где встать, куда смотреть, когда уходить, почему в толпе безопаснее всего идти медленно. «Взять может любой дурак, — говорил он. — Ты научись после этого дожить до ужина».

Она дожила. Морен — нет. Кончил он плохо, как все, кто слишком долго делает всё правильно и один раз ошибается.

За вторым рядом, между рыбным и скобяным, открывался проулок к красильне. Трубы над ней не дымили: красильщики глушат чаны с первых морозов — это она знала лучше многих, на том и держалась когда-то вся её зима. Щёлок в чанах стоял коркой, тёплая жесть давно стала просто жестью, и крышу — её бывшую спальню и крепость последнего года — уже заняли под чужое хозяйство: натянули верёвку, развесили стираное. Серые рубахи застыли на морозе колом и покачивались все вместе, как маленький строй.

В сам проулок она за эти недели сворачивала трижды. Не за памятью — по делу.

У дальней стены, где потише, зимовал старик с костерком из щепы. В последний заход Айра присела рядом на корточки и положила у огня ломоть — плату за разговор, тут это понимают.

— В конце лета тут человек умер. У кладки. Не здешний.

Старик долго жевал губами, глядя в огонь.

— Мало ли их помирает.

— Про этого полрынка судачило: сидел, говорят, как живой. Кто он был, не знаешь?

— Может, и знал бы. — Он подвинул ломоть к себе. — А только куда они все деваются? Туда и делись. Подобрали, свезли, зарыли, где безымянных зарывают. Кто ж их считает.

Он был прав. Концы уходили в снег.

«Ищите живого», — посоветовал ей на прощание человек, от которого пахло ладаном. Живого искать не требовалось: живой отлично умел находить её сам. А вот мёртвый — чужой, тихий, так никем и не названный — не находился никак.

У капустных бочек сидела Гарда — старая, вечная: она торговала тут дольше, чем стоял сам рынок, и помнила всех в лицо, потому что хорошая торговка всегда помнит, кого и как обманывала. На передней бочке висел оберег: жестяной, наговорённый, судя по зелени на краях — от сглаза, судя по всему остальному — ни от чего.

— Кислой. Со дна, пожалуйста. Мне сказали, сверху у вас прошлогодняя.

— Кто это тебе сказал?! — Гарда взвилась так, что с соседней бочки съехала крышка.

— Люди, — скромно ответила Айра. — Врут, наверное.

— Врут! — отрезала Гарда и, оскорблённая в лучшем, полезла на самое дно, выкладывая верхние пласты на снег. — На, смотри! Янтарь, не капуста! Такую в столице на стол подают!

— В столице подают по медяку за кочан.

— По медяку?! Да за такую... Восемь! — Прозвучало это голосом, которым уже уступают.

— За янтарь — восемь, спору нет. — Айра кивнула на пласты. — А за тот край, где бочка подтекала, — шесть. Я же вперемешку возьму.

— Где это она у меня подтекала?!

— Вон, по клёпке дорожка. Я бы такую по весне перетянула, пока обруч не съехал.

— Без тебя знаю! — Гарда грозно посмотрела на дорожку, на Айру, снова на дорожку. — Семь. Вперемешку.

Торговались дальше недолго и с удовольствием, по-стариковски: больше для разминки, чем для победы. Два медяка Гарда уступила, сама не заметив, в какой момент, и посмотрела на Айру с уважением:

— И чего я тебе уступаю? Лицо у тебя, что ли...

— Честное, — согласилась Айра. — Мне говорили.

И вот тут, на хвосте победы, Гарда сощурилась — по-другому, цепко:

— Постой-ка. А ты не та, что у красильни жила? Худая такая, шустрая. Осенью ещё пропала — мы уж решили, в реку угодила или подобрал кто.

— Обозналась, тётушка. Я с Литейной.

— С Литейной... — Гарда щурилась дотошно. — А похожа-то как. Прямо одно лицо.

— Все худые зимой на одно лицо.

Гарда хмыкнула, взвесила капусту и на прощание положила сверху солёный огурец — то ли за торг, то ли за худобу. Айра расплатилась, забрала корзину и ушла с правильной скоростью — той, на которой людей не запоминают.

Холодок между лопаток шёл с ней до конца ряда: город помнит лица.

* * *

Сычуга она срисовала ещё у скобяного — он шёл параллельно, не глядя в её сторону, что при его глазах означало: смотрит только на неё. Можно было уйти — проходных дворов вокруг рынка она знала больше, чем он. Айра взяла у жаровни кружку сбитня — на медяк из выторгованных: Пава велела торговаться, а премию торговец назначает себе сам. Сбитенщик как раз плескал на угли ложку сусла, духу огня за прилежание. Она села греть руки.

Пусть подойдёт. Интересно же, почём нынче слухи.

Он подсел, как умел только он: секунду назад его не было — и вот сидит рядом на ящике, мелкий, опрятный до неприличия, в перчатках с отрезанными пальцами, и греет над углями свои счётные ладошки.

— А говорили — тебя ещё по осени в реке нашли, — сказал он вместо приветствия.

— Здравствуй, Сычуг.

— Здравствуй, рука. — Он покосился на её корзину, на фартук под тулупчиком, на замотанное горло. Взгляд у него был как безмен: всё, на что он смотрел, немедленно что-то весило. — Слух прошёл ещё на той неделе. Я слухам не верю, я их проверяю. Дай, думаю, гляну, кого это Пава у котлов держит.

— Поглядел?

— Поглядел. Гляжу и плачу. — Он отхлебнул из собственной кружки. — Лучшая рука на этом берегу трёт чугуны за харчи. Морена на тебя нет — он бы от такого второй раз помер.

Про Морена он ввернул со значением. Айра промолчала. Морена она помнила без его помощи, а как тот кончил — тем более.

Угли в жаровне шевелились и потрескивали. Сбитень грел ладони сквозь кружку — почти как речной голыш, только глупее.

— Дело есть, — Сычуг понизил голос до делового. — На вечер. Дом за мостом, хозяева до конца праздников на богомолье, прислуга распущена. Двое уже в деле, нужна третья рука — тонкая, по окнам и по шкатулкам. Твоя доля серебром. — Он показал на пальцах сколько, и пальцы у него не соврали: сумма была честная, из уважения. — За вечер — как тут за год у котлов. Даже Пава столько на своей капусте не выварит.

Айра ждала, что внутри потянет. Приготовилась всерьёз: сумма была такая, что прошлой зимой у неё свело бы скулы. Дом пустой, прислуги нет, окна на третьем — она уже видела эти окна, ещё не увидев дома: старая голова начертила всё сама, без спросу, до чёрного хода включительно.

Голова начертила. А внутри было тихо.

— Нет, — сказала она. — Я отошла.

— От чего отошла? — Сычуг даже не удивился, только безмен во взгляде качнулся. — От денег? От таких не отходят, девочка. Такими не бросаются.

— От дел отошла.

— Полторы доли. — Сычуг помолчал, и лицо его не скрывало, во что ему обходится эта щедрость. — Из уважения к выучке. Морен бы одобрил.

— Морен бы спросил, почему двое в деле, а окна на третьем. И кто из этих двоих сдаст остальных, когда его возьмут за шиворот. Нет, Сычуг. Спасибо за уважение.

— Осенью ты бы взяла.

— Осенью меня в реке нашли, помнишь?

Сычуг смотрел на неё долго — переводил, видно, на свой счётный язык: в бегах девка, под кем-то ходит или просто перегрелась у котлов. Не перевёл. Допил, поставил кружку, поднялся.

— Ну, гляди. — Он отряхнул полы. — Такое не разучивают. Само не отсохнет — так и будет чесаться. А зачешется — Сычуга на рынке всякий знает.

Он ушёл между рядами — мелкий, аккуратный, незапоминающийся, лучшее качество в его деле. Айра допила сбитень.

Вот и сходила за капустой.

Чесалось, если честно. Но нет. Нельзя.

* * *

Вечером трактир гудел на полный ход: праздники кончались, народ догуливал остатки. Пава припахала её разносить миски — «у меня две руки, а ртов сорок», — и Айра носила, считая попутно, у кого сколько выпито и кто полезет обниматься первым.

Зал доедал вечер со вкусом. У печи резались в кости на щелбаны — по лбу проигравшего было видно, что вечер удался. За длинным столом возчики допели песню, у которой к концу оставалось всё меньше слов и всё больше чувства, и, едва допев, вернулись к главному:

— А я говорю — золочёные! Брат кума под столицей такие видал: сани как храм, только на полозьях!

— И едет, стало быть, ревизор.

— Покойник в них едет! Кто ж ревизора среди зимы возит? Ревизоры до тепла спят!

— А может, оно вместе, — примирительно сказал самый пьяный. — Покойный ревизор. Потому и тайком везут — чтоб живые не радовались.

Зал обдумал версию и нашёл её убедительной. Пава правила всем этим от стойки, как правят паромом: без суеты, но с полным пониманием течения.

На одном из разносов у стойки кто-то о чём-то спрашивал Паву — негромко, не по-зальному.

— Отродясь не живало, — отрезала Пава. — Ходят тут, вынюхивают.

Айра прошла мимо, не повернув головы: пять мисок на руках, сорок ртов в зале — до чужих расспросов ей дела не было.

Между двумя ходками, пока Пава цедила очередной кувшин, Айра прикрыла глаза — на два вдоха, не дольше — и позвала. Тьму, стекло — как её ни назови. В академии та хоть огрызалась: приходила не всякий раз и не по первому зову, но приходила. Здесь — ничего. Пусто. Ни тьмы, ни стекла, ни знакомого звона по краю. Тоже, что ли, в реку сиганула?

Ну и молчи. Без тебя, как видишь, прекрасно живу.

Темнота даже не съязвила в ответ. За две недели — ни разу: звать она умела, приходить оно не умело. Или не хотело — разбери их. Как к этому относиться, Айра тоже пока не решила. С одной стороны, взять с неё в городе теперь нечего — удобно. С другой — выходило, что отошла не она: это от неё отошли. Обе мысли были свежие, и обе ей не нравились.

Знак тоже молчал — с самого спуска в город. А ведь в конце лета он на этих же улицах кусался: жёг, дёргал холодом, напоминал о себе, когда не просили. Теперь висел тихо, как задремавшая птица за пазухой, и отзывался, только если тронуть, — нехотя, вполсилы, будто из другой комнаты. Она отложила это в счёт — туда, где копились у неё все вопросы к этому железу.

Человека в углу она заметила на втором заходе.

Он сидел у дальней стены — спиной к кладке, лицом к двери, и Айра машинально отметила: грамотно сидит. Плащ на нём был дорожный, тёмный, а капюшон натянут так глубоко, что мог бы служить мешком. В зубах у него торчала трубка. Трубка не дымила. Для солидности, видимо, хватало и самой трубки.

— Тётушка Пава. — Айра приняла на кухне новые миски. — А что за гость у вас в углу? Который в капюшоне.

— А, этот. — Пава глянула через окошко раздачи без всякого интереса. — Ловчий, по всему. Их по зиме набегает — к праздникам самый лов: кто за долгами бегает, кто за беглыми. Ищут, говорят, воров, убийц, беглых магов... а ещё, слышала, лжецов, которые пролезают в академии и живут там под чужим именем, будто так и надо. Отребья, одним словом, развелось — на всех ловчих хватит. — Она сунула Айре поднос. — Ты работай, девка, работай, не пялься. Их дело ловчее, наше — суповое.

Айра похмыкала и понесла миски дальше. В зале стояла духота, возчики давно сидели красные, распояской, — а тому, в углу, в его глухом капюшоне, было хоть бы что. Спина чесалась точно посередине, там, куда смотрят.

За дровами она вышла уже в темноте. Во дворе спина чесаться перестала: отсюда на неё смотрели одни звёзды, а звёзды смотрят на всех разом — это она умела не принимать на свой счёт. Мороз к ночи набрал злости, снег под подошвами не скрипел, а вскрикивал, и после зальной духоты воздух шёл в грудь колкий, чистый, колодезный. Айра любила этот час. Город стихал, рынок спал под ставнями, и слышно делалось далеко — на три двора в любую сторону.

Двор при трактире был мал, поленница жалась к забору, а за забором лежал проулок, из которого несло чужим табаком и разговором. Разговор шёл вполголоса, и одну его половину съедал ветер.

— ...Сол? Ренн Сол? — Голос был сиплый, деловой, из тех, что не торгуются, а назначают. — Не, не слыхал. А вам его как — живьём брать или можно попроще?

Вторая половина разговора пробубнила что-то короткое и невнятное.

— Ну, как знаете. А то я бы и сам прирезал кого надо. Недорого.

Бубнёж — теперь подлиннее, с нотой, похожей на ужас.

— Да не гляди ты на меня так, я человек простой, никаких проблем мне не надо. Тогда так: спроси в «Здесь умерло двенадцать человек» — трактир у рыночной площади, с вывеской, мимо не пройдёшь. Чужие завсегда там оседают. Там и твой Сол осел, поди.

Полено легло в руки и не почувствовалось. Айра стояла у поленницы, в темноте, которая была недостаточно её, и слушала, как за забором прощаются двое: один — скрипом снега, второй — тем же придушенным бубнежом.

Её имя. Её казённое, чужое, дважды мёртвое имя — вслух, посреди её квартала, из уст человека, который предлагает прирезать недорого.

Глава 2. По ведомству

В зал Айра вернулась с дровами и с лицом приличной девицы. Лицо держалось. Руки — хуже: на полпути между печью и стойкой поднос повело, она поймала, шагнула, зацепилась за чью-то лавку...

...и мир выключили.

Без её разрешения, на один вдох: зал ушёл за стекло, гул умер, сорок ртов стали сорока тёмными очертаниями с ниточками тепла. Тишина здесь была сухая, выстуженная, и стучала в ней толчками только её собственная кровь. Та самая тьма, которую она две недели звала за печью и не дозвалась.

И только в дальнем углу, там, где полагалось сидеть тёмному очертанию в капюшоне, никакого очертания не было. Там горел очаг — тихий, домашний, жарко-золотой, единственное тёплое пятно на весь стеклянный зал.

Додумать это она не успела.

Звала — не шла. Не звала — пришла.

Мир вернулся разом, с грохотом: черепки под ладонями, лужа похлёбки, свет — резкий, как по свежим глазам, и тонкая стеклянная нота в ушах, знакомая по худшим дням.

— Руки! — гремело от стойки. — Руки у девки из плеч или из другого места?! За посуду вычту! Из жалованья!

Сосед за ближним столом смотрел на неё дольше всех — как смотрят на место, где только что что-то стояло. Потом сплюнул через плечо, пробормотал «померещится же с кислого» и отодвинул своё пиво подальше.

Айра стояла на коленях среди черепков и считала вдохи. Один. Два. Больше никто не смотрел дольше, чем смотрят на разбитую посуду.

А потом из тёмного угла её взяли за локоть.

— Для того, кто хочет потеряться, — сказал капюшон низким, сиплым и очень старательным голосом, — вы привлекаете к себе слишком много внимания... господин Сол.

— Во-первых, я тебе не господин. — Айра развернулась с черепком в руке, острым краем вперёд. — Во-вторых, я не живу, я работаю. А в-третьих...

Капюшон качнулся. Из-под него, снизу вверх, плеснуло жёлтым — двумя счастливыми щёлками.

— ...Ру?!

— Тихо! — Щёлки сощурились до ниток. — При чужих — Тай, гроза плаца. Забыла? И вообще. — Она выпрямилась во весь рост, отчего капюшон свалился сам, и объявила на пол-зала, казённо и радостно, как объявляют прибытие обоза: — Привет, Ренн! Сто лет не виделись! Идём в угол, я там стену подкоптила, чтобы потемнее. Есть разговор.

— Глаза-то, глаза! — восхитились у печи. — Жёлтые!

— К оттепели, — авторитетно отозвались от длинного стола.

Зал, весь вечер честно ждавший злодейства, проводил их разочарованным гулом и вернулся к песне.

* * *

Угол и вправду был подкопчён — свежо, старательно, аккуратным полукругом за спинкой лавки.

— Ты жгла стену Павы. — Айра села.

— Я улучшала укрытие. — Тай стянула плащ, и в углу сразу потеплело, как от открытой печной дверцы. Полтрактира немедленно захотело пересесть поближе, само не понимая почему.

Черепок Айра, оказывается, так и держала в руке — остриём к лучшей подруге. Заметила только сейчас. Пальцы разжимались неохотно, по одному. Тай посмотрела на черепок, на неё — и ничего не сказала, только подвинулась вплотную.

А в том, выключенном зале, на этом самом месте горел очаг — единственное тёплое пятно на сорок ртов. Могла бы, в общем, и догадаться.

— Привет, говоришь, Ренн, — сказала Айра, пристраивая черепок на стол. — Громко у тебя вышло.

— На то и расчёт: громкое имя слышат все и не запоминает никто. — Тай пожала плечами и не посмотрела на неё, что при её прямоте означало деликатность. — А другого ты мне пока не оставила. — Она почесала нос. — Зато «Ренн» короткое. Экономия. Мать бы оценила.

Крыть было нечем — ни первое, ни второе.

— Между прочим, могла бы меня и найти, — сменила тему Тай. — Город один. Недели — две. Я считать умею.

— Тай...