Молчаливый сговор

— Докладываю: за время каникул дисциплина не нарушалась.

— Занесу в характеристику. — Пауза перед словами была на месте — та самая, отмеренная, с которой снимают заготовленное с полки.

— Не было возможности.

Ну, одну возможность мы всё-таки улучили — скрутили и избили несчастного почтаря. Но это ведь не считается?

— Я догадывался, что причина административная. — Он отложил перо, подвинул его к краю стола — на волос, из чистого принципа, — и выдвинул нижний ящик. — Раз уж вы проявили упорство и явились туда, куда вас никто не звал...

— Меня звал пункт сорок третий.

— ...то заберите то, что вам причитается.

На стол лёг пакет. Плоский, перевязанный бечёвкой — казённым узлом: такие она уже развязывала, летом, на чужих бумагах. Внутри угадывалась бумага тонкая, почти папиросная, из той, на которой пишут то, что при случае легко перестаёт существовать.

Айра не взяла. Сначала посмотрела.

— Вы говорили — до конца недели. — Она подняла бровь. — Это было до каникул.

— Я обещал до конца недели. — Ректор вернулся к перу. — Я не уточнял, которой. В документах точность формулировок — это всё.

Он это заготовил. Наверное, даже репетировал перед зеркалом. Адептка Сол, я не уточнял, которой именно. Бу-бу-бу, я важный ректор.

— Благодарю. — Айра взяла пакет — со стола, не из рук: из рук было бы ближе, чем у них заведено. Пакет был легче, чем весила его цена. — Здесь всё?

— Всё, что было в коробе. Слово в слово. — Пауза. — Читайте не там, где спите. И не там, где едите. У вас, полагаю, есть третьи места.

— У меня есть места, о которых не полагают.

— Доверяюсь вашему профессионализму.

Она убрала пакет за пазуху — он лёг вдоль ребра, тонкий, тёплый от свечей, — и пошла к двери. У самого порога её догнало:

— Адептка.

Айра обернулась. Ректор сидел над бумагами, не поднимая головы, и перо его шло по строке спокойно, без нажима.

— Семестр начинается завтра, — напомнил он. — Постарайтесь в этом году обойтись без перегрузок учебных артефактов.

— Я слышала, они перегружаются сами.

— Разумеется. — Перо дошло до края строки. — Но замечено: при вас — чаще.

— Совпадение.

— Безусловно. — Он перевернул лист. — Спокойной ночи, адептка Сол. Явку я засчитал.

* * *

Двор лежал синий от снега, и фонари в нём стояли редкие, честно жёлтые, каждый в своём круге, а между кругами жила зима. Айра шла через двор тёмными промежутками, между кругами света, — по привычке, которая переживёт любую честную жизнь, — и пакет ехал у ребра, шурша при шаге, как маленький сообщник.

На середине двора она остановилась. Сама не сразу поняла зачем.

Окно ректорского кабинета горело высоко и жёлто. И силуэт в нём — прямой, узнаваемый по одной линии плеч — стоял не над столом. Он стоял лицом к стеклу.

К ней.

Между ними лежал целый двор темноты — той, в которой её не нашёл бы ни один сторож с самым лучшим фонарём. Архонтиды, положим, видят в темноте — это она знала на собственной шкуре. Но одно дело видеть в темноте, и совсем другое — найти в ней человека, которого три года учили в ней не быть.

Силуэт в окне поднял руку. Не помахал — просто поднял, ладонью к стеклу, и подержал: вижу.

Не должен. По всем правилам — не должен.

Айра постояла ещё немного. Потом подняла руку и ответила — тем же, ладонью в темноту.

Свет в окне погас — вежливо, как гасят, пожелав спокойной ночи.

До крыла Тени она дошла, ни разу больше не оглянувшись, и только у самой двери разрешила себе договорить. Мыслей было две — на одну больше, чем ей хотелось бы.

С первой — что в этой академии есть один-единственный человек, от которого ей не спрятаться в темноте, — ещё можно было жить.

Вторая была хуже: прятаться не хотелось.

Плохой признак, — отметила она, толкая дверь. — Так воровки и кончаются.

Глава 5. Расписание

Слова «зачёты» и «очередь» пережили ночь.

Вчера Айра постановила считать их несуществующими, и до утра они честно не существовали. А утром спустилась в нижнюю галерею, увидела толпу у доски — и поняла, что слова за ночь не только воскресли, но и размножились, обзавелись печатями и вывесились на всеобщее обозрение в три листа.

Копии из ректорского пакета она к тому времени уже прочла — до рассвета, не там, где спит, и не там, где ест. Ничего нового бумага не сказала: всё это она уже видела летом, в чужом коробе, при чужой свече. Но теперь бумага была её, и лежала там, где о ней не знали. Разница небольшая. Её любимый размер.

Начиналось утро, между прочим, неплохо. В бельевой к семестру выдавали свежее бельё — и полотенце ей досталось стоячее: за каникулы в сушильне одичало какое-то плетение, и бельё теперь выходило оттуда твёрдым, как доска, и форму держало намертво. Полотенца не складывали — их прислоняли. Старшие говорили: к оттепели пройдёт само, но уже ползли слухи о том, что кто-то проломил полотенцем стену. Айра прислонила своё к стене у таза — оно стояло, как маленькая белая дверь, — и решила, что академия по ней тоже скучала. По-своему. Как умеет.

А потом была доска.

— Подвинься. — Тай работала плечом. Толпа перед доской стояла плотно, как при оглашении завещания, — и так же молча. — Так. Ага. Ага! Лектор Эйн. К девяти. Первым же утром.

— Соболезную.

— Не смей. — Тай повернулась с сияющим лицом. — Я вчера полвечера объясняла тебе, что смирению нужен противник. И вот, пожалуйста: доска услышала. Лектор Эйн, к девяти, три раза в неделю. Это уже не расписание. Это выдача противников по списку. О боги, я его просто уничтожу своим смирением!

Средний лист был хуже расписания. Казённый, с печатью, он коротко извещал, что «перенесённые по осени» зачёты будут приняты в первые три недели семестра, «согласно прилагаемому списку». Перенесённые. Красивое слово для сорванных визитами всяких непонятных шишек. Список прилагался. Толпа читала его снизу вверх и сверху вниз, и над галереей стоял сплошной тихий стон — так стонет лёд, когда начинает проваливаться прямо у тебя под ногами.

Свою фамилию (ну как свою...) Айра нашла быстро — глаз у неё был на это дело намётан. «Сол Р.» — и два хвоста: у декана Виерны и письменный у лектора Эйна.

Ну здравствуйте.

Несуществующие слова подкрались из самого тёмного переулка и всадили ей сразу две заточки в бок. Восхитительно.

— Не понимаю, чего все воют. — У самой Тай хвостов оказалось три. — Осенью же было понятно, что этим кончится. Инспекция уехала, зачёты остались. Зачёты вообще всегда остаются. Это их главное свойство. Говорю тебе — к весне у каждого будет штук по десять. Надо будет копить ещё смирения.

Третий лист был самый маленький, и его читали дольше всех.

Собственно, листа было два, они висели рядом, углом к углу. Первый сообщал, что в середине зимы академию посетит с ознакомительным визитом дом Кер — «с сопровождением». Второй, ещё короче, — что для рассмотрения текущих вопросов прибудет куратор Совета. Опять. И что ему неймётся? Да, именно так и было написано в объявлении. Любопытно.

— Так, — протянула Тай и склонилась к листу, как к чужим картам. — Смотри, как интересно. Дом Кер. Ознакомительный визит. Зимой. С сопровождением. Знаешь, кто у дома Кер сопровождение? Дочь. Старшие уже всё посчитали: незамужняя дочь, охотничья линия, смотреть тут нечего, кроме одного человека. Едут смотреть жениха. Жених — ректор. Мне уже смешно. А тебе?

Ха. Ха. Ха.

— Очень, — сказала Айра.

Вышло на полтона суше, чем она заказывала. Тай, к счастью, списала это на мороз.

Смешно ей, впрочем, было. Просто слово «куратор» на соседнем листе она уже прочла, и сидело оно там, как гвоздь в сапоге: идти можно, забыть нельзя. Куратор Совета у них осенью уже гостил. По текущим вопросам. Она хорошо помнила, какие вопросы оказались текущими и в какую сторону они текли.

— Иллюзии. После полудня. Нижний зал. Мы. — Юст возник рядом с тетрадкой, куда переписывал доску подряд, всю, с печатями. Посмотрел на Айру поверх тетрадки и уточнил с сомнением: — Все мы. Ир украл расписание, говорит, нашёл в профессорской уборной.

— Который?

— А я откуда знаю? Тот, что с расписанием! — отмахнулся Юст, всем видом показывая, что у него тут работы ещё непочатый край, и вернулся к срисовыванию печати.

* * *

Нижний зал Тени был из тех помещений, где окна, может, и были, но их давно уже украли. Или спрятали настолько хорошо, что и сами уже не могли найти. Так что теперь — только голые стены и ничего, что могло бы отвлечь адептов. Свет давали лампы — голубоватые, вполсилы, — и от этого предметы, расставленные по залу на табуретах, ящиках и просто на полу, выглядели как имущество, вынесенное после маленького пожара: кувшин, стопка мисок, коврига, яблоки на блюде, свёрнутый плащ, фонарь.

Шестеро первокурсников Тени стояли у стены и на имущество смотрели с подозрением. Подозрение было заслуженное.

Виерна появилась, как появлялась всегда: воздух посреди зала просто перестал быть пустым, и Виерна уже говорила — негромко и без выражения, а слышно каждому.

— Семестр начался. Поздравлять не буду. — Она повела рукой в сторону того, кто вошёл следом — обычным способом, через дверь, как люди. — Ассистент Вар. Четвёртый курс. На моих практикумах его слово — моё слово. Это всё, что вам нужно о нём знать.

Ассистент Вар оказался среднего роста, тёмно-русый, с серыми глазами и с той неторопливой повадкой, по которой Айра безошибочно узнавала людей, умеющих работать руками. Он оглядел шестёрку без всякого начальственного удовольствия — просто пересчитал — и кивнул:

— Кеонис. Можно без «ассистента», я не обижусь. — Голос у него был негромкий, неспешный, но живой — без деканского холода. — Обижаться на первом курсе буду не я, а вы. Это нормально. Это пройдёт.

— Осенью вы учились видеть чужую работу, — продолжила Виерна. — С этого дня начнёте делать свою. Каждый берёт вещь. К концу занятия рядом с вещью должна стоять её ложь: морок, простой, только для глаз. Получится плохо. Это нормально. Хуже, чем сегодня, у вас уже не будет никогда.

Шестёрка разобрала имущество. Айре достался кувшин.

— Смотрите. — Кеонис встал у ближнего табурета, над мисками. — Покажу медленно. Кому не хватит — покажу ещё. Обычно хватает раза с четвёртого.

Он поднял руки, повёл пальцами — и между ними проступила нить. Узор пошёл расти — узел к узлу, неторопливо, как иней по стеклу, только иней послушный, — и рядом со стопкой мисок встала вторая. Наряжена правильно, а родни нет. Постояла, сколько ей велели, и растаяла. Первокурсники выдохнули хором. Красиво было, этого не отнять: чужая ложь всегда выглядит лучше, пока не начнёшь вязать свою.

Попробовали.

Дальше начался кошмар — как и было обещано. Нити не шли, а если шли — рвались и хлестали хозяев по рукавам. Узлы расползались под пальцами. Чей-то недовязанный морок сдуло сквозняком из-под двери, и он уплыл в угол, колыхаясь. Посреди зала повис колтун — клубок спутанного света. Чей — не признался никто.

Зато к середине занятия почти у каждого что-то да вышло. Слово «что-то» здесь несло всю тяжесть смысла.

У Ним вместо миски вышла ложка. Мятая, мутная, вдвое больше настоящей — но безошибочно ложка.

— Задание — миска, адептка Ним, — заметил Кеонис, подходя.

— Я знаю. — Ним смотрела на неё с ужасом: в хозяйстве завелась неучтённая вещь. — Она сама.

— Бывает, — утешил Кеонис. — Узор отдаёт то, что человек знает лучше всего.

Ним кивнула, не отводя глаз от лишней ложки, и свободной рукой прижала рукав — проверить, на месте ли настоящая.

То, что вышло у Юста, на фонарь не походило. Оно вообще ни на что не походило — просто стояло и слабо светилось изнутри, как гнилушка: что-то фонарное в нём всё-таки завелось. Убирать его Юст отказался.

— Он с натуры, — заявил Юст с достоинством и повернул к стене ту сторону, которую считал худшей.

У Тевра после получаса боя вышло нечто, похожее на тесто, которое уронили с телеги, а поднимать не стали. Зато оно пахло. Тепло, по-печному — громче, чем настоящая коврига на соседнем табурете.

— Про вид отцу не рассказывайте, — попросил Тевр, гордый и убитый разом. — Про запах расскажу сам.

Кеонис задержался над его табуретом, повёл носом и поднял бровь:

— Любопытная ошибка. Захотите повторить — не выйдет.

Тевр просиял.

Морок Кейры сработал немного не так, как ожидалось: вместо яблока — хлопок и вспышка, от которой присела вся шестёрка. Сама Кейра не присела. Стояла очень прямо, волосы дыбом, и по лицу было видно: какой узел виноват, она уже поняла и больше так не сделает. Близнецы были на одно лицо и на один шаг — их полсеместра путал даже Юст. А вот узлы, как выяснилось, они вязали по-разному.

Ближе всех подобрался Дайн: рядом с его настоящим яблоком на вдох — на один вдох — вставало второе, целое до черенка, и таяло.

— Видели? — Кеонис повернулся к залу. — Вот это был морок. Один вдох — но был. Было — значит, будет.

— Узел разобрала Кейра. — Дайн говорил, как двигался: коротко и без лишнего. — У меня просто нить сговорчивее.

Кеонис кивнул и ничего не добавил. Айре это понравилось.

У самой Айры дела шли в точности так, как она ожидала. Она развела ладони над кувшином, позвала — нить не пришла. Нить не приходила никогда, на этот счёт у них с нитью было полное согласие — ещё с осени, с первого показа крови. Только осенью пустая ладонь была в порядке вещей: не выходило почти ни у кого. А теперь она стояла с пустыми руками посреди зала, где у всех хоть что-то, да вставало.

Кеонис подошёл без спешки и без того сочувственного лица, от которого хочется что-нибудь украсть.

— Канал спящий?

— Спит. Будить пробовали — не отзывается.

Кеонис встал рядом, боком, как встают не над учеником, а у верстака.

— Тогда работаем с тем, что не спит. Смотрите за руками и повторяйте пустыми. Рука учится раньше крови: проснётся канал — а хват уже готов. Проверено на людях. В обе стороны.

И он стал вязать — медленно, напоказ, узел за узлом, раскладывая движение, как для подмастерья. Для Айры это было всё равно что слушать, как человек по слогам читает вывеску, которую она видит насквозь — до столба, на котором та висит: узор лежал перед ней весь, с каждой петлёй, с каждым хитрым перехватом. Она старательно повторяла пустыми руками — чуть медленнее, чем могла бы, и чуть корявее, чем выходило само.

Да уж, это тебе не котёл драить.

Виерна прошла мимо с листом, глядя в лист.

— Каналы просыпаются к зиме, — сказала она листу. — Какие-нибудь — обязательно.

И пошла дальше.

Под конец Кеонис прибирал за первым курсом — кучку за кучкой, как убирают инструмент после работы. Подходил, поднимал руку, и чужая недовязь расходилась у него между пальцев быстро и без остатка: раз — и на табурете пусто. Светящуюся кучку Юста он распустил с заметным уважением к натуре, а дольше всего провозился с ничейным колтуном: тот сопротивлялся. Работа была чистая, хват скупой, не напоказ. Айра отвела глаза раньше, чем досмотрела.

Новые глаза на практикуме — новая арифметика. При Виерне она знала, сколько можно. При новом — ещё нет.

* * *

К ужину столовая набрала полный голос: съезд докатился, скамьи заполнились, пар над раздачей стоял столбом, и в этом пару, как в хорошей бане, отмокали с мороза все три факультета разом. Давали щи — густые, с костью. Осенью о таких харчах Айре и мечтать не приходилось. А тут на тебе. Дают бесплатно, да ещё и отобрать не пытаются. К этому она собиралась привыкать долго, с чувством, никуда не торопясь.

За такое где-то капает счёт. Всегда капает. Не несут — значит, копится.

С той части, где располагались старшие курсы, долетал какой-то гомон — то ли того самого жениха чествовали, то ли кто-то подрался, а может, и то и другое разом.

На скамью напротив тем временем село сразу много всего: стопка книг, миска, локоть, извинение. Потом всё это утряслось и оказалось Вереном. Ложка его немедленно поползла со стола — он прихлопнул её локтем, не глядя: вещи от него бегали всю жизнь, и ловить он давно приноровился.

— С возвращением, — сказал Верен и подровнял стопку, чтобы корешок лежал к корешку. — Хорошо, что вы приехали. Я тут посчитал кое-что за каникулы.

— Ты же вроде никуда не ездил? — Тай придвинула ему хлеб.

— Я и не ездил. Я оставался. Каникулы в архиве — лучшее время: никого нет, тихо, никто не мешает.

— И что ты насчитал? — спросила Айра. Просто так спросила, из вежливости.

Зря это спросила. Ведь хороший, тихий, мирный день же был. Могла бы просто «угу» выдать, да и хлебать свои щи дальше. Отбывать резерв, ходить на занятия и старательно делать вид, что вот-вот у неё проснётся канал. Но не-е-е-е-ет...

— Девятнадцать. — Верен сказал это негромко, как называют цену. — Девятнадцать отчислений «по семейным обстоятельствам» за пять лет. И ни одного письма после. Ни одного, я проверил входящие за все пять лет. Люди уезжают домой — и как в воду. Даже за вещами никто не написал. А вещи, между прочим, остаются: год лежат в кладовой, потом их списывают. Я нашёл графу.

Ложка Тай остановилась над миской. Сама Тай дожевала, проглотила — но это была уже тихая Тай, а с тихой шутки кончались.

За вещами возвращаются. Это Айра знала твёрдо, всей своей улицей: человек может не вернуться за долгом, за словом, за кем угодно. За сапогами возвращаются всегда.

— Кому ещё говорил? — поинтересовалась она тем же голосом, каким просят передать соль.

— Никому. Я умею молчать. — Верен подумал и уточнил: — По большей части.

— Вот и помолчи ещё. Не здесь.

— Понял. — Он придвинул миску, зачерпнул и добавил, уже в щи, тише прежнего: — Она пять лет лежала на самом виду, эта цифра. Никто не заметил. Я цифры замечаю.

На самом виду — место надёжное. Уж кому знать.

Спасать разговор не пришлось: его спас Тевр. Он подошёл с тетрадкой под мышкой и с таким выражением, будто у него в хозяйстве завелась нечистая сила. В сущности, так оно и было.

— Минус три, — сообщил он без предисловий и сел. — Пряника. Вчера был минус один, я списал на усушку. Но никакая усушка не съедает целых три пряника.

— Мыши? — предположила Айра, мысленно проклиная ту самую здоровенную чёрную мышь, которая была замечена у неё под кроватью.

— Мыши крышек тоже не открывают. — Тевр раскрыл тетрадку, где всё уже было записано столбиком, и оглядел стол с надеждой на понимание. — А эти — открывают. Аккуратно. И глазурь выедают с угла. Мышь, которая выбирает, где у пряника глазурь, — это... — Он пошевелил пальцами, подбирая слово, и не подобрал. — Я не знаю, кто это.

— Ценитель, — сказала Тай.

— Вот! — Тевр благодарно ткнул в её сторону пальцем. — Ценитель. Заведётся же такое у честного человека.

Айра сочувственно кивала. Ей было что рассказать про ценителя — пуда полтора живого веса, если по вмятине на тюфяке, — но у них с этим пудом был уговор: она не смотрит, его не существует.

У дверей учебной части, мимо которых шли после ужина, уже сидел первый человек с одеялом: спиной к косяку, узелок под рукой, всё по-хозяйски. Очередь на пересдачи должны были открыть только с утра — он пришёл с вечера. Видно было, что человек этот в своей жизни уже раз опоздал и выводов наделал на всю оставшуюся.

— Уважаю, — понизила голос Тай. — Вот это, я понимаю, смирение. Не то что у некоторых.

— У кого это у некоторых?

— Не знаю. У меня? У тебя? У Верена? Да, вот у него со смирением проблемы явно посильнее моих.

— У Верена? — искренне удивилась Айра.

— Ага. Он нам всем ещё жару задаст, уж я-то в этом разбираюсь.

* * *

Резерв никто не отменял, и в семь она поднялась в приёмную. Сходила бы, положим, и без всякого пункта — но этого она себе пока не говорила. Самообман — самый честный из обманов.

Дисциплина спала на подоконнике, заняв его от косяка до косяка. Вчера явка Айры заслужила один приоткрытый глаз. Сегодня не заслужила ничего: подумаешь, ходят тут каждый вечер.

Айра расписалась в журнале. Роспись «Сол» за осень отросла, заматерела и обзавелась хвостом — из всего, что она навыдумывала в первый день, роспись удалась, пожалуй, лучше всего. Возможно, стоило бы даже вырвать эту страничку и повесить на стену, как образец идеальной подписи. Хотя порча уже второго журнала явно не пойдёт на пользу её деловой репутации. Так что идея признана блестящей, но пока отложена до лучших времён.

А дверь кабинета тем временем была приоткрыта — на ту же ладонь, что вчера.

— Адептка Сол. Присутствие можно отбывать сидя.

Стул для ожидающих стоял в приёмной у стены — и не там, где вчера: на шаг ближе к лампе, туда, где светлее. Айра отметила это, села и никак не стала себе объяснять.

Достала библиотечный том по истории — толстый, казённый, с чужими закладками. Лектор Эйн, письменный, четыре дня.

Час резерва шёл, как идёт снег: тихо и не мешая. За дверью скрипело перо. На подоконнике посапывала Дисциплина. Страницы переворачивались — его толстые, слышные даже отсюда, её тонкие. Раз в страницу-другую её задевал из-за двери взгляд — короткий, поверх бумаг: на месте, цела, не голодная. Так свиней во дворе обычно пересчитывают.

Пересчитал. Сошлось.

Ближе к восьми перо за дверью остановилось, и Айра узнала эту тишину: у тишины был подготовленный вид.

— Знаю, — сказала она, не поднимая головы от книги. — «Надеюсь, первый учебный день прошёл без происшествий, адептка Сол». Прошёл. Отвечаю заранее — а паузу можете потратить на что-нибудь ещё.

Тишина за дверью удлинилась. Самую малость, на ноготь, — но там определённо что-то пересобирали.

— Я собирался спросить другое.

— Что же?

— Тепло ли в западном крыле?

Айра покосилась на дверную щель. В щель было видно немного: угол стола, рукав, перо. Перо писало прилежно, как первый ученик.

Заменил. На ходу заменил — и даже не поморщился.

— Тепло, — сказала она.

— Хорошо. — Судя по звуку, перо добралось до новой строки. — Зимой это выходит не во всех крыльях. Пишите вашего лектора Эйна, адептка. У вас четыре дня.

Про четыре дня она ему не говорила.

В восьмом часу из-за двери сообщили, что резерв на сегодня исчерпан. У порога Дисциплина всё-таки приоткрыла один глаз, жёлтый и нахальный, и довела её взглядом до самой двери: пересчитала на выходе.

* * *

Через двор она пошла, как ходила всегда, — стороной от света.

И на полпути поняла, что двор не такой, каким был вчера.

У западной стены горели огни. Не фонарь сторожа — несколько огней разом, низко и кучно, и возле них двигались люди: стража, ещё стража, кто-то в тулупе поверх исподнего. Голосов почти не было слышно. Когда ночью случается пустяк — кричат. Над бедой стоят тихо.

Айра взяла к стене — не к огням, а краем, тенью вдоль поленницы. Ближе было незачем: с её места было видно всё. Больше, чем хотелось бы.

Человек лежал у самой стены, навзничь, и зима уже прибирала его к рукам: снег прошил складки одежды тонкими белыми швами. Кто-то из стражи поднял фонарь, и свет дошёл до лица.

Ир.

Боги милостивые...

Она поняла, что сделала полшага из тени, только когда под сапогом скрипнул снег. Три года её ноги лишних полушагов не делали. Сегодня сделали.

Лицо было то самое — единственное во всей академии, которое ходило по ней дважды. А вот которого из двоих сейчас держал снег, с такого расстояния не сказал бы никто: близнецов путала вся шестёрка, путал Юст в глаза, путал, поговаривали, даже куратор по списку. Одно лицо на двоих. Одно из двух — в снегу.

Который?

Осенью, в самый первый день, не зная в этих стенах ни одной двери, она пошла за близнецами — они одни во всей толпе шли так, будто знали куда. Семестр они простояли с ней в одном строю, отработали в одних парах, отмолчались одним молчанием. Ещё после полудня оба были живые, в трёх шагах от неё, в Нижнем зале. Своих у Айры за всю жизнь набралось — раз-два и обчёлся. Вчера ей казалось, что счёт пошёл в рост.

К этому не пришло ничего. Ни колкости, ни присловья. Вообще ничего.

Подошёл лекарь, на ходу стягивая рукавицу. Опустился, взял запястье, потом шею. Пальцы он держал долго. Дольше, чем держат живому.

Айра стояла на границе тени — уже не в ней, ещё не на свету — и смотрела, как чужие руки делают над своим чужую работу. Помочь тут было нечем. Подойти было нельзя. Оставалось единственное, что она умела делать в любом состоянии.

Она смотрела на снег.

Снег между стеной и фонарями лежал старый, слежавшийся, ровный — и следы по нему шли одни. Одна цепочка, от двора к стене, спокойным шагом.

Его.

Вторые она искала взглядом долго — по кругу, по краям, у поленницы, вдоль стены — и только потом поняла, что делает.

И что вторых нет.

Глава 6. Одна цепочка следов