Холодный дом

Ясно было, что мистер Джорндис не оставлял без внимания подобную мольбу. Мистер Скимполь находился в таком положении, что нельзя было оставить этого без внимания, даже если б он и не прибавил следующих слов:

– Только вам, великодушные создания, – вам одним я завидую, – сказал мистер Скимполь, обращаясь к нам, новым знакомым, – завидую вашей способности делать то, что вы делаете. Имея эту способность, я приходил бы в восторг от самого себя. Я не чувствую простой, грубой признательности к вам. Напротив того, мне кажется, вам бы следовало быть благодарными мне, за то, что я доставляю вам случай наслаждаться приятным сознанием своего великодушия. Я знаю, это вам нравится. Смело и утвердительно могу сказать, что я явился в этот свет, собственно, затем, чтоб увеличить запас вашего счастья. Почему знать, быть может, я затем и родился, чтобы быть вашим благодетелем, предоставляя вам от времени до времени случай помогать мне в моих маленьких затруднениях. Стоит ли сожалеть, что я не способен к общественным занятиям, если эта неспособность доставляет такие приятные последствия? И поэтому я не сожалею.

Из всех игривых речений (игривых, но всегда выражавших какой-нибудь смысл) ни одно, по-видимому, не нравилось так мистеру Джорндису, как это. Впоследствии я очень часто удивлялась, действительно ли было замечательным или замечательным только для меня, что человек, который, по всей вероятности, был признательнейшим существом и изъявлял свою признательность при малейшем случае, должен до такой степени чуждаться благодарности других людей.

Мы все были очарованы. Откровенность мистера Скимполя, его в высшей степени приятное описание своей особы я считала за должную дань пленительным качествам Ады и Ричарда, тем более, что мистер Скимполь виделся с ними в первый раз. Весьма натурально, что они, особливо Ричард, оставались довольны по тем же самым причинам и считали за особенную честь, что такой привлекательный человек открывался перед ними, вверялся им так непринужденно. Чем далее мы слушали, тем свободнее говорил мистер Скимполь. И сколько прелести заключалось в его беспечной радости и одушевлении, в его пленительной горячности, в его безыскусственном уменье игриво обнаруживать свои недостатки, как будто он говорил в это время: «Ведь я ребенок, вы это знаете! В сравнении со мной, вы – люди, полные коварных умыслов (на меня, действительно, смотрел он именно с этой точки зрения); а я между тем беспечен, весел и невинен. Забудьте все ваши светские ухищрения и играйте со мной!»

Короче сказать, эффект, производимый мистером Скимполем, был ослепителен.

Он до такой степени был чувствителен, душа его была до такой степени восприимчива ко всему прекрасному и нежному, что только одним этим он мог бы приобрести расположение. Вечером, когда я приготовляла чай, а Ада в соседней комнате тихо играла на фортепьяно и вполголоса напевала кузену Ричарду романс, который случайно пришел им на память, мистер Скимполь явился в столовую и, расположившись на софе, недалеко от меня, начал говорить об Аде так мило, что я почти полюбила его.

– Она похожа на ясное утро, – говорил он. – С этими золотистыми волосами, с этими голубыми глазами и этим свежим румянцем на ее ланитах, она удивительно похожа на светлое майское утро. Вот посмотрите, здешние птички непременно сочтут ее за утро. Мы не будем называть сироткой такое очаровательное юное создание, которое служит отрадой всему человечеству. Она, по-моему, дитя вселенной.

Я заметила, что мистер Джорндис стоял позади Скимполя; его руки были откинуты назад, и на лице его играла выразительная улыбка.

– Я боюсь, – сказал он, – что свет – довольно равнодушен.

– Неужели! Не знаю! – вскричал мистер Скимполь протяжно.

– А мне кажется, я знаю, – сказал мистер Джорндис.

– Конечно, конечно! – вскричал Скимполь, – вы знаете свет (это, по вашим понятиям, то же, что вселенная), а я о вашем свете ровно ничего не знаю; поэтому вы должны идти своей дорогой. Но если б я имел свою дорогу (при этом мистер Скимполь взглянул на Аду и Ричарда), на ней бы не было колючих терний суровой действительности, коне как на той тропинке. Она была бы усыпана розами, пролегала бы под тенью цветущих садов, где нет ни весны, ни осени и ни зимы, но вечное лето. Она бы не знала никаких перемен, ни влияния времени. Пошлое слово «деньги» никогда бы не раздавалось вблизи ее.

Мистер Джорндис погладил мистера Скимполя по голове, как будто Скимполь и в самом деле был ребенок, и, сделав шага два по комнате, остановился на несколько секунд и бросил взгляд на молодых кузенов. Этот взгляд был задумчив, но в то же время имел кроткое, ласковое выражение, выражение, которое я часто (о, как часто!) замечала впоследствии, и которое навсегда запечатлелось в моем сердце. Комната, в которой сидели молодые люди, сообщаясь с комнатой, в которой стоял мистер Джорндис, освещалась одним только каминным огнем. Ада сидела за фортепьяно; Ричард, наклонившись, стоял подле нее. Тени их сливались на стене в одну тень и представляли какие-то странные формы, не лишенные, впрочем, еще более странного движения, сообщаемого колебавшимся пламенем в камине, хотя и отражались они от предметов неподвижных. Ада так нежно и легко прикасалась к клавишам и пела так тихо, что ветер, улетая к отдаленным вершинам холмов, был так же слышен, как и звуки фортепьяно. Непроницаемая тайна будущего и слабый намек на него, сообщаемый голосом настоящего, по-видимому, выражались во всей этой картине.

Но не для того я припоминаю эту сцену – о, как свежо сохранилась она в моей памяти! – чтобы припомнить мысль, которая родилась в моей голове во время этой сцены; нет! во-первых, для меня не совсем непонятным осталось различие между безмолвным взглядом, направленным на эту сцену, и потоком слов, предшествовавших взгляду. Во-вторых, хотя взгляд мистера Джорндиса, отведенный от Ады и Ричарда, остановился на мне на одну только секунду, но я чувствовала, как будто в эту секунду мистер Джорндис доверял мне (и знал, что доверяет, и что я принимала это доверие) свою надежду, что Ада и Ричард соединятся со временем более крепкими и нежными узами родства.

Мистер Скимполь умел играть на фортепьяно и виолончели. Он был композитор – написал однажды половину оперы; но она страшно наскучила ему, и осталась неконченою. Его сочинения отличались вкусом, и он разыгрывал их с чувством. После чаю у нас образовался маленький концерт, в котором Ричард, мистер Джорндис и я были слушателями. Ричард был в восторге от пения Ады и говорил мне, что она знала все романсы, которые когда-либо были написаны. Спустя некоторое время я заметила, что в комнате недоставало сначала мистера Скимполя, а потом и Ричарда, и в то время, как я старалась догадаться, почему Ричард не возвращался так долго и терял так много, в дверь столовой заглянула служанка, – та самая, которая вручила мне ключи.

– Сделайте одолжение, мисс, – сказала она, – нельзя ли вам отлучиться на минутку?

Когда я вышла и затворила дверь, служанка, подняв руки, сказала:

– Мистер Карстон приказал сказать, нельзя ли вам пожаловать наверх, в комнату мистера Скимполя. Его постиг какой-то удар.

– Удар?

– Точно так, мисс, – и совсем неожиданный, – отвечала служанка.

В душе моей в эту минуту родилось опасение, что недуг мистера Скимполя мог оказаться опасного рода; но, несмотря на то, я попросила ее никого больше не тревожить. Собравшись с духом, я быстро пошла за служанкой по лестнице, стараясь в то же время сообразить, какие употребить лучше средства, если окажется, что с мистером Скимполем сделался обыкновенный обморок. Служанка отворила дверь, и я вошла в комнату, где, к моему невыразимому удивлению, вместо того, чтобы застать мистера Скимполя в постели или распростертым на полу, я увидела, что он стоял перед камином и улыбался Ричарду, между тем как Ричард, с лицом, выражавшим крайнее замешательство, смотрел на диван, где сидел незнакомый мужчина, в белом пальто, с гладкими и редкими волосами на голове, которую он приглаживал носовым платком, вследствие чего количество волос казалось еще меньшим.

– Мисс Соммерсон, – торопливо сказал Ричард, – я очень рад, что вы пришли сюда. Вы в состоянии будете подать нам совет. Наш друг мистер Скимполь… не пугайтесь, пожалуйста!.. арестован за долги.

– И в самом деле, неоцененная мисс Соммерсон, – сказал мистер Скимполь, с своим обворожительным чистосердечием, – я никогда еще не находился в таком положении, в каком более всего требуются тот здравый рассудок, та спокойная привычка оказывать пользу и то уменье приводить дела в надлежащий порядок, которые должен заметить в вас всякий, кто только имел счастие находиться в вашем обществе не более четверти часа.

Незнакомец на диване, страдавший, по-видимому, сильным насморком, так громко сморкнулся, что этот звук не на шутку испугал меня.

– Как велик долг, за который арестуют вас? – спросила я мистера Скимполя.

– Не знаю, неоцененная мисс Соммерсон, – отвечал он, так мило качая головой, – решительно не знаю. Говорят, сколько-то фунтов, сколько-то шиллингов и полпенса.

– Двадцать четыре фунта, шестнадцать шиллингов и семь с половиною пенсов. Вот и весь тут долг, – заметил незнакомец.

– А это отзывается… это отзывается, – сказал мистер Скимполь, – это составляет, по-вашему, весьма незначительную сумму?

Незнакомец не сделал на это возражения, но вместо того еще раз сморкнулся и сморкнулся так сильно, что, по-видимому, усилие, с которым производилась эта операция над носом, заставила его приподняться.

– Мистер Скимполь, – сказал Ричард, обращаясь ко мне, – мистер Скимполь совестится обратиться к нашему кузену Джорндису, потому что он недавно… мне кажется, сэр, я понял вас, что он недавно помог вам.

– О, да! – возразил мистер Скимполь, улыбаясь, – хотя я совершенно позабыл, как велика сумма и когда это было. Джорндис с удовольствием готов повторить это. Но, знаете, в этом отношении я имею чувства эпикурейца: в помощи, которую оказывают мне, я бы хотел видеть перемену, в некоторой степени, новинку; мне бы хотелось – и он взглянул на Ричарда и на меня – мне бы хотелось открыть великодушие на новой почве и в цветке, имеющем новую форму.

Прежде, чем ответить на это, я решилась узнать, какие могут быть последствия, если долг не будет уплачен.

– Тюрьма, – сказал незнакомец, хладнокровно укладывая носовой платок в шляпу, стоявшую на полу у его ног, – тюрьма или Коавинсес.

– Могу ли я спросить, что это такое?

– Что такое Коавинсес? – повторил незнакомец. – Это – дом. {В Англии есть особые дома, куда, не прибегая к мерам правосудия, забирают должников такого рода, на уплату долгов которых есть какая-нибудь надежда. Дома эти содержатся частными людьми, получившими на это право от правительства и извлекающими из спекуляции подобного рода значительные выгоды. Прим. перевод.}

Ричард и я обменялись взорами. Весьма замечательно обстоятельство, что арест приводил в затруднительное положение не мистера Скимполя, как должно было ожидать, а нас. Он наблюдал за нами с неподдельным вниманием; но в его наблюдениях, если можно допустить подобное противоречие, не скрывалось эгоизма. Он совершенно умывал свои руки от затруднительного положения, в котором находился, и оно сделалось нашей принадлежностью.

– Я полагаю, – заметил мистер Скимполь, как будто от души желая вывести нас из затруднения, – я полагаю, что мистер Ричард, или его прекрасная кузина, или оба они вместе, как участники в тяжбе, производимой в Верховном Суде, касательно раздела (как говорят другие) какого-то огромного наследства, – я полагаю, что они при этом случае могут дать или подписку, или что-нибудь другое, что-нибудь в роде поручительства или обязательства. Не знаю, как это называется у деловых людей, но полагаю, что в их распоряжении есть же какое-нибудь орудие, которым можно бы устроить это дело.

– Как бы не так! это дудки-с! – сказал незнакомец.

– В самом деле? – возразил мистер Скимполь. – Это начинает казаться чрезвычайно странным, особливо для того, кто не может назвать себя судьей и знатоком этих дел.

– Странно или нет, – довольно резко заметил незнакомец, – но я вам говорю, что этим от меня не отделаться.

– Успокойтесь, любезный мой! будьте похладнокровнее! – сказал мистер Скимполь, стараясь в самом деле успокоить его и в то же время рисуя его голову на пустом листке какой-то книги. – Не расстраивайте себя своим занятием. Мы умеем отличить вас от вашей обязанности, мы умеем отличить какое бы то ни было лицо от его профессии. Но, поверьте, мы еще не до такой степени предубеждены против людей; мы готовы допустить предположение, что в частной жизни вы весьма почтенный человек, с большим запасом поэзии в вашей натуре, о чем, быть может, вы не имеете и малейшего сознания.

Незнакомец отвечал сильным сморканьем, в знак ли того, что он принимает поэтическую дань, или с пренебрежением отвергает ее; он не принял на себя труда объяснить нам это.

– Теперь, неоцененная мисс Соммерсон и любезнейший мистер Ричард, – сказал мистер Скимполь весело, невинно и доверчиво, и в то же время любуясь рисунком, наклонив для этого голову несколько набок, – теперь вы видите, что я решительно не могу помочь себе и нахожусь совершенно в ваших руках. Я прошу одной только свободы. Если бабочки порхают на свободе, то согласитесь, что люди, вероятно, не откажут Гарольду Скимполю в том, что они предоставляют бабочкам.

– Знаете ли что, мисс Соммерсон, – прошептал мне Ричард, – у меня есть десять фунтов, которые я получил от мистера Кенджа. Нельзя ли употребить их в дело?

В моем распоряжении было тоже пятнадцать фунтов и несколько шиллингов, сбереженных мною в течение многих лет из денег, высылаемых мистером Кенджем в пансион на мои потребности. Я всегда полагала, что, быть может, по каким-нибудь непредвиденным обстоятельствам, я буду неожиданно брошена в мир без друзей, без родных, без всяких средств к существованию, и потому всегда старалась сберечь немного денег и иметь их при себе, чтобы не быть совершенно без гроша. Я сказала Ричарду, что имею небольшой капитал и в настоящее время не нуждаюсь в нем, и вместе с тем просила его, пока я буду ходить за деньгами, сообщить, как можно деликатнее, мистеру Скимполю, что мы бы желали иметь удовольствие заплатить его долг.

Когда я возвратилась, мистер Скимполь поцеловал мне руку и, по-видимому, был тронут нашим поступком. Он был тронут не за себя, но за нас (и я еще раз убедилась в странном и необыкновенном противоречии, которое обнаруживалось в положении мистера Скимполя и в его словах), как будто внимание к собственному своему положению было совершенно чуждо для него, и что, в настоящую минуту, он весь углублен был в одно только созерцание нашего счастья. Для лучшего эффекта этой сделки, я, по просьбе Ричарда, приняла на себя труд рассчитаться с незнакомцем, которого мистер Скимполь в шутку назвал Коавинсесом. Я отсчитала требуемую сумму и взамен ее получила надлежащий документ. Это также немало послужило к пробуждению восторга в душе мистера Скимполя.

Он так деликатно выражал свою признательность, что румянец выступал мне на щеки не так сильно, как я ожидала, и рассчиталась с незнакомцем в белом пальто, не сделав ни одной ошибки.

Незнакомец положил деньги в карман и потом, обратившись ко мне, отрывисто сказал:

– Теперь дело кончено, мисс; желаю вам доброго вечера.

– Любезный друг, – сказал мистер Скимполь, оставив свой рисунок вполовину неконченым и расположившись у камина так, чтобы приятное влияние пылающего огня сосредоточивалось на его спине, – я хотел бы спросить вас кое о чем, если только это не оскорбит вашего достоинства.

– Ну, так катайте проворней!

Мне послышалось, что ответ незнакомца состоял из этих слов.

– Скажите, знали ли вы сегодня поутру, что вам придется выехать из дому с этим поручением? – спросил мистер Скимполь.

– Я знал об этом вчера вечером, за чаем, – отвечал Коавинсес.

– И это не испортило вашего аппетита, не причинило вам беспокойства?

– Нисколько! – отвечал Коавинсес. – Я знал, что если не схвачу вас сегодня, то непременно поймаю завтра. Один день не составляет большой разницы.

– Но согласитесь, – продолжал мистер Скимполь, – когда вы ехали сюда, ведь день был чудный. Солнце ярко сияло, ветер навевал прохладу, свет и тень игриво носились по полям, птички распевали.

– Вам никто и не думает говорить, что этого не было, – возразил Коавинсес.

– Да, действительно никто, – заметил мистер Скимполь. – Но скажите, о чем вы думали, о чем вы размышляли во время дороги?

– Что вы хотите, сэр, сказать этим? – грубо и с видом крайнего нерасположения продолжать беседу, спросил Коавинсес. – Гм! о чем я думал, о чем размышлял? У меня слишком много дела и очень мало выгод от него, чтобы пускаться в размышления. Вот еще вздумали – скажи им, о чем я размышлял!

Последние слова произнесены были с видом глубокого пренебрежения.

– Значит вы вовсе не думали о следующем обстоятельстве: Гарольд Скимполь любит восхищаться сиянием солнца, любит слушать дуновение ветра, любит смотреть, как свет и тени летают по полям, любит слушать пернатых, этих певчих в громадном храме природы. Зачем же мне ехать из дому? неужели затем, чтобы лишить Гарольда Скимполя этих удовольствий, этой доли, которая составляет его единственное, фамильное наследство? Скажите откровенно, вы не думали об этом?

– Я – конечно… да я не думал, – сказал Коавинсес, для черствых понятий которого эта идея заключала в себе столько глубокого смысла, что, для равносильного ответа, он рассудил за лучшее сделать между каждым словом длинный промежуток и заключить последнее таким быстрым и сильным сотрясением всего тела, что шея его подвергалась опасному вывиху.

– Умственный процесс у вас, деловых людей, весьма странный и весьма забавный! – сказал мистер Скимполь с задумчивым видом. – Благодарю вас, любезный друг! доброй ночи!

Отсутствие наше было довольно продолжительно и могло показаться странным Аде и мистеру Джорндису, а потому я немедленно спустилась вниз и застала Аду подле камина за рукодельем и в разговоре с кузеном Джоном. Вскоре появился в гостиной мистер Скимполь, а почти вслед за ним и Ричард. В течение вечера я была очень занята: я брала первый урок игры в баггэмон, и брала его от мистера Джорндиса, который очень любил эту игру, и от которого, разумеется, я желала научиться как можно скорее, с тою целью, чтобы, изучив игру, быть хоть сколько-нибудь полезной для него, когда он не имел лучшего противника. В то время, как мистер Скимполь играл отрывки своих сочинений, когда он сидел за фортепьяно или за виолончелью, или за нашим столом и сохранял, без всякого напряжения, свое обворожительное расположение духа и поддерживал легкий разговор, – в это время я думала, что Ричард и я находились под влиянием неприятного впечатления, производимого на нас сознанием, что после обеда мы совершенно неожиданно и как-то странно очутились под арестом, и что вообще это было очень забавно.

Мы разошлись очень поздно, а это случилось оттого, что, когда пробило одиннадцать и Ада собралась уйти, мистер Скимполь сел за фортепьяно, шумно забренчал на них и потом старался доказать нам, что самое лучшее средство продлить наши дни заключается в том, чтобы похищать у ночи по нескольку часов. Было уже далеко за полночь, когда он унес из гостиной свечу и свое лучезарное лицо, и мне кажется, что он продержал бы нас до самого рассвета, если б представилась к тому малейшая возможность. Ада и Ричард промедлили у камина еще несколько секунд, стараясь угадать, кончила ли миссис Джэллиби свою диктовку на этот день, как вдруг мистер Джорндис, отлучавшийся перед этим, вошел в гостиную.

– Ах, Боже мой, что это значит, на что это похоже! – говорил он, потирая голову и расхаживая по комнате, с выражением досады, имевшей в глазах наших особенную прелесть. – Что это значит? Рик, мой милый, Эсфирь, душа моя, что вы сделали? зачем вы сделали это? как могли вы сделать это? Сколько каждый из вас заплатил за него? Ну, так и есть – ветер опять повернул. Я чувствую, как он продувает меня!

Мы все решительно не знали, что отвечать.

– Ну, Рик, изволь говорить! Прежде, чем я лягу спать, мне должно решить это дело. Сколько же вы заплатили из вашего кармана? Ведь вы знаете, что эти деньги были сбережены вами! Зачем же вы отдали их? каким образом решились вы отдать их? О, Боже мой! так и есть, восточный ветер задувает, непременно дует!

– Извините, сэр, – сказал Ричард, – но мне кажется, что с моей стороны было бы неблагородно сказать вам. Мистер Скимполь положился на нас…

– Господь с тобой, мой милый! Да он полагается на всякого! – сказал мистер Джорндис, а вместе с тем вдруг остановился и сильно потер себе голову.

– Неужели, сэр?

– Решительно на всякого! и, поверьте, через неделю он будет точно в таком же затруднении, – сказал мистер Джорндис, снова начиная ходить по комнате с удвоенной скоростью и с догоравшей свечой. – Он постоянно бывает в затруднительном положении. Он родился в этом положении. Я вполне уверен, что газетное объявление, когда мать родила его, было такого содержания: «В минувший вторник, миссис Скимполь, в своей резиденции „Скучные Здания“, разрешилась от бремени сыном, в затруднительном положении».

Ричард от души захохотал.

– Все же, сэр, – прибавил он, – я не хочу поколебать, не хочу употребить во зло его доверия, и если я еще раз предоставляю вашему лучшему разумению, что мне должно сохранить его тайну, то надеюсь, вы не станете принуждать меня открыть ее. Само собою разумеется, если вы станете принуждать, я должен буду признаться, что поступил нехорошо, и должен буду сказать вам все.

– Прекрасно! – вскричал мистер Джорндис, снова остановившись и, в совершенной рассеянности, стараясь засунуть подсвечник в карман своего пальто. – Я – пожалуйста, Рик, возьми этот подсвечник. Не знаю, право, что я хотел делать с ним – Всему причиной этот ветер: под его влиянием постоянно случаются подобные вещи – Я не намерен, Рик, принуждать тебя: почем знать, быть может, ты поступил совершенно справедливо. Однако, как вам угодно, уцепиться за тебя и за Эсфирь и общипать вас, как пару самых нежных, самых свежих апельсинов! О, я уверен, что в течение ночи восточный ветер превратится в бурю.

После этих слов мистер Джорндис попеременно засовывал руки то в одни карманы, то в другие, с таким видом, как будто намерен был продержать их там долгое время, и потом снова вынимал и сильно потирал их над своей головой.

Я осмелилась воспользоваться этим случаем и намекнуть ему, что мистер Скимполь, в делах подобного рода, кажется настоящим ребенком.

– Что такое, душа моя? – спросил мистер Джорндис, в свою очередь пользуясь случаем придраться ко мне.

– Что мистер Скимполь кажется совершенным ребенком, и что он так не похож на других людей…

– Вы правы! – сказал Джорндис, и лицо его стало проясняться. – Женский ум быстрее нашего постигает, в чем дело. Да, действительно он ребенок, совершенный ребенок. Ведь я, кажется, сказал вам с самого начала, что он ребенок.

– Конечно, конечно! – отвечали мы.

– Так значит он ребенок. Не правда ли? – спросил мистер Джорндис, между тем как лицо его становилось светлее и светлее.

Мы отвечали утвердительно.

– С вашей стороны, то есть, я хочу сказать: с моей стороны… было бы верх ребячества считать мистера Скимполя хотя бы на одну секунду за взрослого мужчину. Можно ли ожидать от него, чтобы он в состоянии был дать отчет в своих поступках? Подумать только, что Гарольд Скимполь имеет свои замыслы, свои планы и знает заранее последствия этих замыслов и планов!.. ха, ха, ха!

Видеть, как нависшие тучи на светлом лице мистера Джорндиса начинали разгоняться, видеть его столь искреннее удовольствие и знать – да и не было возможности не знать – что источником его удовольствия было неподдельное добросердечие, терзаемое иногда осуждением, недоверчивостью или тайным обвинением кого бы то ни было, – видеть это, говорю я, и знать было до такой степени восхитительно, что Ада, вторя смеху мистера Джорндиса, плакала да и сама я чувствовала, как слезы плавали в моих глазах.

– И к чему я вздумал говорить об этом? как после этого не назвать себя теленком? – сказал мистер Джорндис. – Во всей этой проделке, с начала до самого конца, виден ребенок. Никто, кроме ребенка, не подумал бы сделать вас участниками в этом деле. Кроме ребенка, никто бы не подумал, что у вас водятся деньги! Если б дело шло о тысяче фунтов, то и тогда было бы то же самое! – сказал мистер Джорндис, и лицо его вполне прояснилось.

Мы подтвердили слова его и опытом убеждены были в их справедливости.

– Совершенно так, совершенно справедливо! – сказал мистер Джорндис. – Но во всяком случае, Рик, Эсфирь и вы, Ада, тоже, потому что я еще не знаю, находится ли ваш кошелек вне всякой опасности от неопытности и детского неведения мистера Скимполя, – во всяком случае, вы все должны обещать мне, что на будущее время ничего подобного не может случиться… никаких денежных выдач не будет! даже, если эти выдачи должны ограничиться монетой в шесть пенсов!