Холодный дом

Мы все дали верное обещание. При этом Ричард, ударив по карману, бросил на меня веселый взгляд, как будто хотел напомнить мне, что к нарушению нашего обещания не предвидится возможности.

– Что касается Скимполя, – сказал мистер Джорндис, – то, по моему мнению, кукольный домик, чтобы можно было жить в нем, хороший стол, несколько оловянных человечков, у которых можно занимать деньги и быть у них в долгу, – и его можно назвать совершенно устроенным в жизни. Я думаю, он спит теперь невинным детским сном; да пора, кажется, и мне склонить свою голову, полную коварных замыслов, и заснуть сном положительным. Спокойной ночи, мои милые! Да благословит вас небо!

Не успели мы зажечь своих свечей, когда он еще раз, с улыбающимся лицом, заглянул в гостиную и сказал:

– Знаете ли что? я сейчас взглянул на флюгер и убедился, что насчет перемены ветра была одна только фальшивая тревога. Флюгер указывал к югу!

И вместе с этим он удалился, напевая что-то вполголоса.

Ада и я, поговорив немного в своих комнатах, решили, что беспокойство мистера Джорндиса касательно ветра было не что иное, как его каприз, и что он прибегал к этому капризу в тех случаях, когда хотел выставить на вид какую-нибудь неудачу или обманутое ожидание, которых не мог скрыть; для него легче было прибегнуть к этому средству, нежели выставлять с дурной стороны действительную причину обманутых ожиданий или, что еще хуже, решаться повредить кому-нибудь во мнении других или унизить чье-нибудь достоинство. Мы считали это за настоящую характеристику его эксцентричного великодушия, за настоящую характеристику различия между ним и теми несносными, брюзгливыми людьми, которые унылое и мрачное расположение духа приписывают влиянию погоды или ветра, особливо того несчастного ветра, который они избрали в извинение своей несносности.

В течение этого первого вечера признательность моя к мистеру Джорндису до такой степени увеличилась искренним расположением к нему, что мне казалось, будто я уже начинала понимать его, руководствуясь этими чувствами. Не могла я только объяснить себе некоторых несообразностей в мистере Скимполе или в миссис Джэллиби; и не удивительно: я так еще мало имела опытности и практических познаний. Впрочем, я особенно и не вникала в это. Когда я осталась одна, мои мысли заняты были Адой и Ричардом и надеждой насчет их будущности, – надеждой, которую я, казалось, читала в тот вечер во взгляде мистера Джорндиса. Мое воображение, сделавшееся – быть может, по прихоти ветра – в некоторой степени причудливым, против моего желания, бушевало вместе с моим самолюбием. Оно уносило меня в дом моей крестной маменьки, влекло меня по стезе, прерываемой во многих местах событиями моей ранней жизни, представляло мне неясные, неопределенные образы и заставляло разгадывать причину того участия, которое мистер Джорндис принимал во мне с самых ранних дней моей жизни; я думала даже, уж не отец ли он мой… Но все это было пустая мечта и как мечта оно совершенно рассеялось.

Отходя от камина, я еще раз подумала, что это была пустая мечта. Мне предстояло теперь не увлекаться мечтаниями о минувшем, но действовать с веселым духом и признательным сердцем. Вследствие этого я сказала самой себе: «Эсфирь, Эсфирь, Эсфирь! обязанность, душа моя, прежде всего!» и вместе с этим так сильно потрясла коробочку с ключами, что они зазвенели как маленькие колокольчики и звуками своими проводили меня, исполненную отрадных надежд, до самой постели.

VII. Площадка замогильного призрака

Находится ли Эсфирь под влиянием сна, бодрствует ли она за своими домашними хлопотами, а погода в Линкольнширской резиденции по-прежнему стоит дождливая. Дождевые капли в течение дня и ночи однообразно падают на широкую террасу из гладкой плиты, на так называемую Площадку Замогильного Призрака. Погода в Линкольншире так дурна, что самое живое воображение с трудом представляет себе возможность на лучшую ее перемену. Впрочем, в резиденции во время этой погоды нельзя сказать, чтобы живого воображения было в избытке: сэр Лейстер выехал оттуда (да если бы он и был там, то, право, к исправлению погоды и к оживлению воображения не сделал бы многого) и находится в Париже вместе с миледи. Какое-то уныние, какое-то отсутствие всего живого опустило мрачные крылья над пространством, занимаемым поместьем Чесни-Волд.

Между животными в Чесни-Волд, быть может, еще есть кой-какая игра воображения. Быть может, лошади в конюшнях, – весьма длинных конюшнях, на этом пустынном дворе, обнесенном кирпичной стеной, где, между прочим, находится большой колокол в верхних пределах большой башни и часы с огромным циферблатом, с которыми голуби, проживавшие в ближайшем соседстве, и любившие отдыхать на его металлической окраине, по-видимому, находились в постоянном совещании, – быть может, лошади, говорю я, наслаждались, от времени до времени, созерцанием картин прекрасной погоды и, может статься, сравнительно с своими грумами, были лучшими знатоками этих картин. Старушка рыже-чалая, столь знаменитая своими путешествиями по всему околотку, устремляя свои огромные зрачки к решетчатому окну близ своих яслей, быть может, вспоминает о свежей зелени, которая в иную пору расстилалась перед этим окном; быть может, вспоминает она ароматический запах, залетавший иногда в это окно, вспоминает о стае гончих, с которыми носилась по окрестным полям, между тем как помощник грума, единственное во всей конюшне человеческое создание, очищая ближайшее стойло, не движется далее того места, где стоят вилы и метла. – Быть может, борзая собака, которой место находится против самых дверей, и которая, нетерпеливо побрякивая цепью, выпрямляет уши и так быстро поворачивает голову, когда дверь отворяется, и когда ей в то же время говорят: «Смирно, Грэй! сегодня никто в тебе не нуждается!» – быть может, эта борзая точно так же знает о том, что никто в ней не нуждается, как и сам служитель. Все это скучное и необщительное собрание четвероногих проводит долгие дождливые часы в беседе совершенно одушевленной; может статься, они проводят время, развлекают себя, стараясь общими силами улучшить (а может быть, и испортить) маленькую резвую лошадку, которой отведено открытое стойло в углу конюшни.

Так точно огромный бульдог, который дремлет в своей конуре, положив на лапы огромную голову, – быть может, он вспоминает о знойном сиянии солнца, когда тени от надворных служб своей переменой выводили его из терпения, и оставляли ему, в эту же самую пору дня, убежище, заключавшееся в пределах тени, бросаемой его будкой, где он, томимый жаждой, сидел на задних лапах и изредка ворчал, испытывая непреодолимое желание потрепать кроме себя и своей тяжелой цепи еще кого-нибудь. Так точно и теперь, в полусне и беспрестанно моргая глазами, быть может, он представляет себе дом, полный гостей, каретный сарай, полный различных экипажей, конюшни, полные лошадей, и различные пристройки к дому, полные различных слуг, – представляет себе это все и до того углубляется в свои созерцания, что теряет сознание о погоде и решается наконец выйти из своего логовища и посмотреть, в каком она состоянии. Он с гневом отряхается и громким лаем как будто произносит: «Дождь, дождь, дождь! нескончаемый дождь! и, в добавок, в доме нет ни души из Дэдлоков!» потом снова входит в будку и протяжно зевает, снова опускается и кладет голову на передние лапы.

То же самое, быть может, творится и с стаями гончих, помещенных в отдаленном краю парка. Быть может, и у них есть свои припадки беспокойства; их плачевный вой, сливаясь с пронзительным завыванием ветра, раздается по всему господскому дому: вверху и внизу и даже в собственных покоях миледи. Быть может, и они представляют себе отъезжее поле, со всеми подробностями и в обширных размерах, между тем как вокруг их раздаются одни только дождевые капли. Точно так и кролики, с своими игривыми хвостиками, выпрыгивая и впрыгивая в древесные дупла, быть может, живо вспоминают о бурных днях, когда их уши развеваются по прихоти ветра, или о той интересной поре года, когда представляется возможность поглодать молодые, сочные растения. Индейский петух на птичьем дворе, всегда тревожимый мрачным предчувствием (вероятно, по поводу приближающихся Святок), быть может, вспоминает о летнем утре, так безжалостно и несправедливо похищенном у него, когда он забрел на прогалину между срубленными деревьями, где находились и большая житница и вкусный ячмень. Недовольный гусь, который наклоняется, чтобы пройти под старинными, футов в двадцать вышины, воротами, быть может, гоготаньем своим отдает преимущество той погоде, когда ворота отбрасывают от себя прохладную тень.

Так или иначе, но в эту дождливую погоду воображение в поместье Чесни-Волд не может отличаться особенною игривостью. Если в иные минуты оно и оживает, то, как малейший звук в этом опустелом доме, улетает далеко, далеко, в область привидений и неразгаданных тайн.

Ненастье в Линкольншире так сильно и так продолжительно, что миссис Ронсвел, старая ключница в Чесни-Волд, уже несколько раз снимала очки и вытирала их, как будто желая увериться, нет ли на них капель дождя. Миссис Ронсвел в достаточной степени могла бы удостовериться в том, вслушавшись в однообразное падение дождя; но, к сожалению, она была немного глуховата – недостаток, в котором ничто на свете не принудит ее сознаться. Миссис Ронсвел – прекрасная старушка, недурна собой, величава, удивительно опрятна и имеет такой бюст и такую талию, что если б ее корсет обратился после ее смерти в огромный колосник для огромного камина, то никто из ее знакомых не имел бы ни малейшей причины изумляться такому превращению. Погода очень мало, или, лучше сказать, совсем не производит влияния на миссис Ронсвел. Ей ли заботиться о погоде, когда на ее ответственности лежит господский дом и составляет все ее заботы! Она сидит в своей комнате (в боковом коридоре нижнего этажа, с полукруглым окном, перед которым расстилается гладкая четырехугольная площадка, окруженная гладко остриженными круглыми деревьями, в равном расстоянии друг от друга, и гладкими круглыми глыбами мрамора, как будто деревья выстроились в ряд нарочно затем, чтоб начать с мрамором игру в мяч); весь дом находится в покойном состоянии: он покоится, если можно так выразиться, на душе миссис Ронсвел. Случайно она отпирает его и бывает в высшей степени деятельна и хлопотлива; но теперь он крепко-накрепко заперт и почивает торжественным сном на всей ширине женской груди миссис Ронсвел.

Представить себе Чесни-Волд без миссис Ронсвел составляет другую несообразность с обыкновенным порядком вещей, несмотря даже на то обстоятельство, что эта почтенная старушка прожила в Чесни-Волд уже полсотни лет. Спросите ее в этот дождливый день, давно ли она поселилась тут, и вы непременно получите следующий ответ: «Если Господь продлит веку до будущего вторника, так будет ровно пятьдесят лет, три месяца и две недели». – Мистер Ронсвел скончался за несколько времени перед тем, как кончилась миленькая мода носить косички, и, без сомнения, скромно схоронил свою собственную косичку (если только допустить, что он взял ее с собой) в каком-нибудь уголке расположенного в парке кладбища, вблизи церкви, избитой бурями и непогодами. Он родился в одном из торговых городов Британии, – в том же самом городе родилась и его суженая. Ее успех в фамилии Дэдлоков получил свое начало во время покойного сэра Лейстера и в той же самой комнате, где она обретается в минуты текущего рассказа.

Нынешнего представителя Дэдлоков можно, по всей справедливости, назвать отличным господином, и быть таким господином считает он за часть своего величия. К миссис Ронсвел он имеет величайшее расположение: он говорит, что это в высшей степени почтенная и заслуживающая доверия женщина. Приезжая в Чесни-Волд и отъезжая из него, он всегда берет ее за руку; и если бы он вдруг опасно занемог, если б каким-нибудь несчастным случаем сшибли его с ног, если бы через него переехал экипаж, и вообще, если бы он поставлен был в положение весьма неприятное для всякого Дэдлока, – то бы непременно сказал, – разумеется, в таком случае, если б не лишился способности говорить, – он бы непременно сказал: «Оставьте меня и позовите сюда миссис Ронсвел!» Он бы вполне был убежден, что, отдав подобное приказание, его высокое достоинство было бы гораздо безопаснее при его ключнице, нежели при какой-нибудь другой особе.

Но и миссис Ронсвел провела свой век не без горестей. У нее было два сына. Из них младший пошел в солдаты и с тех пор не возвращался под родительский кров. Даже до сего часа неподвижные полные руки миссис Ронсвел теряют свое спокойствие и, освободившись из-под теплого платка, начинают размашисто гулять около нее, лишь только она вспомнит и вместе с тем заговорит о своем любимом детище. Какой любезный юноша, какой красавец, какой весельчак, какой добряк, какой умница он был! Второй сын миссис Ронсвел получил воспитание, необходимое для занятия какой-нибудь должности в Чесни-Волд, и, само собою разумеется, в надлежащее время был бы сделан дворецким; но, к несчастию, а может быть и к счастью, еще во время школьнических дней своих, он возымел беспредельное расположение к сооружению паровых машин из соусных кастрюль и к изобретению нового способа для певчих птиц поднимать без малейшего труда воду для собственного своего употребления; он изобрел для них такую удивительную машинку, но, между прочим, машинку в роде гидравлического пресса, что канарейке, томимой жаждой, стоило только, в буквальном смысле слова, дотронуться носиком до колеса – и дело кончено: питье готово. Эта необыкновенная способность ума юноши сильно тревожила миссис Ронсвел. С чувством материнского опасения за любимое детище, она предвидела в этом что-то в роде необузданного желания выдвинуться далеко вперед из сферы своего действия, и опасение ее тем быстрее развивалось в ней, что сэр Лейстер имел от природы довольно сильное предубеждение против всякого искусства, против всякой науки, в которых дым и высокие трубы составляли существенную принадлежность. Между тем как, приговоренный судьбой своей совершенно к другому поприщу, молодой возмутитель семейного спокойствия (хотя во всех других отношениях весьма кроткий и весьма прилежный юноша) не оказывал вместе с возрастом ни малейшего расположения угодить своей маменьке, а напротив того, соорудил модель механического ткацкого станка, миссис Ронсвел увидела себя в необходимости сообщить о законопреступных деяниях баронету. «Миссис Ронсвел, – сказал сэр Лейстер, – вы знаете, что я всегда против этого. Прекрасная вещь выйдет, если сбудете с рук этого мальчишку и превосходно сделаете, если отдадите его куда-нибудь на фабрику. Чугунные заводы на севере нашего отечества, по моему мнению, прямое назначение для мальчика с такими наклонностями». И молодой Ронсвел действительно отправился на север, – и вырос на севере, и если баронету Лейстеру случалось видеть мальчика во время приездов его в Чесни-Волд для свидания с матерью, то само собою разумеется, он не иначе считал его, как за одного из шайки возмутителей с закаленной наружностью и с закаленным сердцем, – возмутителей, сделавших привычку являться в кругу мирных жителей, два-три раза в неделю, по ночам, с зажженными факелами, и являться с какими-нибудь преступными замыслами.

Несмотря на все это, сынок миссис Ронсвел, с помощью природы и с течением времени, вырос, завелся своим хозяйством, женился и подарил свою маменьку внуком. Этот-то внук, следуя призванию своего отца и возвращаясь домой из путешествия в чужие края, куда посылали его распространить круг познаний и усовершенствовать себя вполне к вступлению на поприще родителя, стоит, в минуты нашего рассказа, облокотившись на камин, в комнате миссис Ронсвел, в Чесни-Волд.

– Еще раз и еще-таки скажу, что я очень, очень рада видеть тебя, Ватт!.. Право, от души рада видеть тебя! – говорит миссис Ронсвел. – Ты сделался прекрасным молодцом. Вот ни дать, ни взять, как твой дядюшка Джорж! А-ах! ах-ах!

И руки миссис Ронсвел, при этом воспоминании, по обыкновению, оставляли свое спокойное, неподвижное положение.

– Говорят, бабушка, я очень похож на отца.

– Похож, мой милый, похож, что и говорить… Но все же ты больше имеешь сходства с твоим несчастным дядюшкой Джоржем. Похож и на отца, что и говорить! – сказала миссис Ронсвел, и руки ее снова успокоились. – А что твой отец, как он поживает?

– Слава Богу, бабушка, успевает во всем.

– Ну, и слава Богу, слава Богу!

Миссис Ронсвел любит и этого сына, но в ее любви к нему скрывается какое-то болезненное чувство, как будто этот сын был заслуженным воином и вдруг, ни с того, ни с другого, перешел на сторону неприятеля.

– И он совершенно счастлив?

– Совершенно.

– Ну, и слава Богу!.. Значит, он пустил тебя, мой милый, по своей дороге, посылал тебя в чужие края и тому подобное? Ну, да это его дело, он знает лучше. Значит, есть свет и за Чесни-Волд, о котором я ничего не ведала; а уж, кажется, я не молода и видала на своем веку многое, очень многое!

– Скажите, бабушка, – говорит молодой человек, переменяя разговор, – кто эта такая хорошенькая девочка, которая с минуту тому назад сидела с вами? Еще вы называли ее Розой.

– Да, да, дитя мое. Это дочь одной вдовы из здешней деревни. В нынешнее время так трудно учить молоденьких девушек, поэтому-то я и приняла ее к себе, пока молода она и не избалована. Она имеет способности, и со временем из нее выйдет дельная женщина. Вот уж и теперь она умеет, и даже очень хорошо, показывать приезжающим господский дом. Она живет у меня и пользуется моим столом.

– Надеюсь, что я не выгнал ее отсюда.

– Вероятно, она полагала, что мы станем говорить о семейных делах. Она у меня очень скромна, а это в молодой девице превосходнейшее качество… превосходнейшее качество! а в нынешние времена, смею сказать, и очень редкое, – сказала миссис Ронсвел, распахивая платок во всю длину своих рук.

Молодой человек, в знак подтверждения слов своей бабушки, основанных на долговременной опытности, кивает головой. Миссис Ронсвел внимательно вслушивается в отдаленные звуки.

– Это кто-нибудь едет сюда! это стук колес, – говорит она.

Стук колес уже давно долетал до слуха молодого собеседника миссис Ронсвел.

– Господи Боже мой! кто бы это мог быть в такую погоду?

Спустя несколько минут в дверь комнаты раздается стук.

– Войдите! – говорит миссис Ронсвел.

И в комнату входит черноглазая, черноволосая деревенская красавица, входит девушка с таким свежим и нежным румянцем, что дождевые капли, упавшие на ее волосы, казались каплями утренней росы на только что распустившемся цветке.

– Кто это приехал, Роза? – спрашивает миссис Ронсвел.

– Двое молодых людей в кабриолете, мадам; они желают осмотреть дом… Точно так, мадам, я сама сказала им то же самое, – присовокупляет девушка, быстро отвечая на жест несогласия со стороны домоправительницы. – Я вышла в парадные двери и сказала им, что сегодня очень дурной день, и что они приехали совершенно не вовремя. Но молодой человек, который правил, снял шляпу под дождем и просил меня передать вам эту карточку.

– Прочитай пожалуйста, Ватт, что тут написано.

Роза до такой степени становится застенчива, что, передавая карточку молодому человеку, роняет ее на пол, и молодые люди, поднимая ее, чуть-чуть не стукаются лбами. Роза становится застенчивее прежнего.

– «Мистер Гуппи». Тут все, что написано на карточке.

– Гуппи! – повторяет миссис Ронсвел. – Вот еще новость! да я впервые слышу это имя.

– Точно так, мадам; он сам сказал мне об этом! – возражает Роза. – Он сам сказал мне и при этом заметил, что он и другой молодой джентльмен только вчера приехали из Лондона, на какое-то судебное следствие милях в десяти отсюда, и что приехали на почтовых, а так как следствие скоро окончилось, к тому же они очень многое слышали о Чесни-Волд, и совершенно не знают, что делать в ожидании обратного отъезда, то, несмотря на погоду, решились приехать сюда и осмотреть весь дом. Они, кажется, адвокаты. Хотя молодой джентльмен и говорит, что служит не под начальством мистера Толкинхорна, но уверен в том, что может воспользоваться именем мистера Толкинхорна, если это окажется необходимым.

Роза, заметив при этих словах, что сделала чересчур длинное объяснение, становится еще застенчивее.

Так как мистер Толкинхорн некоторым образом составляет неразрывную связь с господским домом и к тому же, как полагают некоторые, составлял духовное завещание для миссис Ронсвел, поэтому почтенная старушка, в виде особенного снисхождения, изъявляет согласие на впуск посетителей и отпускает Розу. Во внуке является внезапное и сильное желание с своей стороны осмотреть господский дом, и потому он просит позволения присоединиться к посетителям. Бабушка, которой в высшей степени приятно видеть в своем внуке такое внимание к господскому дому, провожает его, хотя, надобно отдать ему справедливость, он не имеет ни малейшего расположения утруждать ее.

– Чрезвычайно много обязан вам, сударыня! – говорит мистер Гуппи, сбрасывая с себя в приемной мокрый непромокаемый плащ. – Мы, лондонские адвокаты, редко выезжаем из столицы, но уж зато, когда выедем, то всячески стараемся воспользоваться поездкой.

Старушка-домоправительница весьма вежливо, но в то же время и довольно холодно, указывает на парадную лестницу. Мистер Гуппи и его приятель следуют за Розой. Миссис Ронсвел и ее внук поднимаются за ними; молодой садовник идет впереди всех – открывать комнатные ставни.

Как обыкновенно случается с людьми, осматривающими господские дома, у мистера Гуппи и его приятеля разбегаются глаза еще до начала осмотра. Они бросаются, как угорелые, совсем не туда, куда следует, смотрят совсем не на то, что им показывают, не обращают надлежащего внимания на предметы интересные, изумляются, когда открывают им другие комнаты, вскоре утомляются, обнаруживают в высшей степени скуку и, наконец, начинают сожалеть о цели своего посещения. В каждой комнате, в которую входят посетители, миссис Ронсвел, стройная как самый дом, на несколько секунд садится в углублении окна или в другом уютном уголке и с видом величайшего одобрения вслушивается в объяснения Розы. Внук миссис Ронсвел до такой степени внимателен к этим объяснениям, что Роза становится еще застенчивее и, следовательно, еще милее. Таким образом вся партия переходит из одной комнаты в другую, пробуждая нарисованных Дэдлоков на несколько коротеньких минут, в то время как садовник открывает ставни, и снова обрекая их могильной тишине, вместе с закрытием ставней. Опечаленному мистеру Гуппи и его унылому другу кажется, что не будет конца Дэдлокам, которых фамильное величие, по-видимому, в том и состояло, что в течение семи столетий они ровно ничего не сделали для своего отличия. Даже длинная гостиная в Чесни-Волд не в состоянии рассеять уныние мистера Гуппи. До такой степени он упадает духом, что останавливается на пороге этой комнаты и с величайшим трудом решается войти в нее, как вдруг портрет над камином, написанный фешенебельным современным артистом, действует на него как чарующая сила. В один момент к нему является все присутствие духа. С необычайным вниманием он устремляет взоры на портрет; по-видимому, он очарован им, прикован к нему.

– Скажите на милость, – говорит мистер Гуппи, – кто это?

– Портрет над камином, – отвечает Роза, – изображает нынешнюю леди Дэдлок. Все находят в нем удивительное сходство и считают лучшим произведением художника.

– Скажите на милость, – говорит мистер Гуппи, с недоумением взглянув на своего приятеля, – неужели я видел ее где-нибудь?.. А, право, я знаю ее!.. Скажите, мисс, была ли сделана гравюра с этого портрета?

– Портрет этот никогда не являлся в гравюре. Сэр Лейстер не изъявлял на это своего согласия.

– В самом деле, – вполголоса говорит мистер Гуппи, – престранная вещь! удивительное дело! но будь я застрелен на месте, если это лицо не знакомо мне!.. Так это-то и есть портрет миледи Дэдлок?

– Портрет по правую сторону изображает нынешнего сэра Лейстера, а портрет налево – покойного сэра Лейстера, – продолжает Роза, не обращая внимания на вопрос мистера Гуппи, а мистер Гуппи, в свою очередь, не обращает ни малейшего внимания на этих магнатов.

– Для меня непостижимо, – говорит он, не отводя глаз от портрета миледи, – я не могу объяснить себе, где я видел это лицо! я решительно нахожусь в недоумении, – прибавляет мистер Гуппи, оглядываясь вокруг. – Скажите на милость, неужели я видел во сне этот портрет?

Но, к сожалению, никто из предстоящих не принимает особенного участия в сновидениях мистера Гуппи, а потому его предположение остается неподтвержденным. Между тем внимание мистера Гуппи до такой степени приковано к портрету, что он стоит перед ним как вкопанный, до тех пор, пока садовник не закрывает последнего ставня. Мистер Гуппи выходит оттуда в каком-то помрачении и с величайшим рассеянием осматривает другие покои, как будто он всюду ищет еще раз встретиться с миледи Дэдлок.