Холодный дом

– Джорндис! – сказал старик, принимая изумленный вид.

– Да, Джорндис и Джорндис. Самая огромнейшая тяжба, Крук! – возразила его квартирантка.

– Хе, хе! – воскликнул старик, тоном, выражающим изумление, и в то же время более прежнего выпучил свои глаза. – Вот оно что! Скажите на милость!

Он до такой степени поражен был этим открытием и с таким любопытством глядел на нас, что Ричард решился наконец сказать ему:

– По всему видно, мистер Крук, что тяжбы, которыми занимается ваш благородный и ученый собрат, другой великий канцлер, сильно беспокоят вас.

– Да, – отвечал старик весьма рассеянно, – по всему видно, что так! Поэтому… значит вас зовут…

– Ричард Карстон.

– Карстон, – повторил он, медленно откладывая как это имя на один из своих костлявых пальцев, так и другие, которые он упоминал, на другие пальцы, – так, так. В этой тяжбе запутано имя и мисс Барбари, и имя Клэр, и имя Дэдлок… не так ли?

– Помилуйте! – сказал Ричард, обращаясь к Аде и ко мне, – да он знает об этой тяжбе чуть ли не больше настоящего великого канцлера!

– А что вы думаете! – возразил старик, медленно оставляя свою рассеянность. – Конечно, знаю! Том Джорндис – вы, вероятно, извините мою простоту; впрочем, надобно вам сказать, что в Суде только и знали его под этим именем, и что он был известен там точь-в-точь, как и она (слегка кивая при этих словах на свою постоялицу) – Том Джорндис частенько захаживал сюда. Во время тяжбы своей он как-то свыкся с беспокойной привычкой бродить по нашему кварталу, заходить к нашему брату лавочникам. Он чуть-чуть было не наложил руки на себя, вот на самом том месте, где стоит теперь молоденькая девушка, – то есть решительно чуть-чуть не наложил.

Признаюсь, мы слушали старика с неизъяснимым ужасом.

– Я вам скажу, как это было. Он, извольте видеть, вошел в эту дверь, – говорил старик, медленно показывая пальцем воображаемую дорогу, по которой проходил Том Джорндис, – а надобно вам сказать, что все соседи задолго еще говорили, что рано или поздно, а он непременно что-нибудь да сделает над собой; ну, так извольте видеть, в тот самый день, как он убил себя, вошел он в эту дверь, дошел до скамеечки, которая стояла вон на этом месте, сел на нее и попросил меня принесть ему кружку вина… Конечно, вы можете представить себе, что в ту пору я был человеком куда как моложе теперешнего. «Знаешь, Крук, – сказал он мне, – сегодня я сильно расстроен: следствие по моей тяжбе снова началось, и мне кажется, что дело мое решится гораздо раньше, чем можно ожидать». Я себе на уме – «нет уж, думаю, нельзя его оставить одного», и потому уговорил его отправиться в таверну, а это было так близенько, что стоило только перейти наш переулок. Он согласился. Я проводил его, заглянул в окно и увидел, что он преспокойно уселся подле камина, между многими другими джентльменами. Не успел я вернуться домой, как вдруг раздался выстрел, и отголосок его загрохотал вон за этой стеной Линкольн-Иннского Суда. Я назад; соседи выбежали на улицу, и нас человек двадцать в один голос прокричали, что это «Том Джорндис решил свое дело!»

Старик замолчал, пристально взглянув сначала на нас, потом на фонарь, погасил в нем огонь и запер его.

– Кажется, не нужно досказывать моим слушателям, что догадка наша совершенно оправдалась… Хе, хе! Не нужно, я думаю, говорить о том, как в тот же вечер все соседи толпой ввалились в суд, в котором производилось следствие по тяжбе Джорндиса! Не нужно говорить о том, как благородный и ученый собрат мой и вся его собратия рылись, по обыкновению, в пыли и плесени и старались показывать вид, как будто они вовсе и не слышали о несчастном событии, как будто они… Ну да что тут толковать! Если они и слышали о нем, так, право, пользы-то в том было бы ровно ничего!

Румянец на щеках Ады совершенно исчез, да и Ричард был едва ли менее бледен. Судя по своему собственному внутреннему волнению, хотя я не участвовала в тяжбе Джорндис, я нисколько не удивлялась, что принять в наследство тяжбу со всеми следствиями, – тяжбу, оставлявшую в умах множества людей такие страшные воспоминания, служило сильным ударом для сердец столь неопытных и чуждых еще житейских треволнений. Кроме того, меня беспокоило и другое обстоятельство, что печальный рассказ этот как нельзя более применялся к положению бедного, полоумного создания, которое завело нас сюда. Однако, к крайнему моему изумлению, старушка-леди, по-видимому, оставалась совершенно равнодушною к рассказу и снова сделалась нашей путеводительницей по лестнице, стараясь, с снисходительностью более превосходного создания к слабостям обыкновенного смертного, убедить нас окончательно, что хозяин дома, в котором она квартировала, был «немного… знаете того… сума…»

Старушка-леди помещалась в самых верхних пределах здания, в довольно просторной комнате, из окон которой виднелась часть кровли Линкольн-Иннского Суда. По-видимому, эта-то кровля и послужила ей первоначально самой главной побудительной причиной избрать своей резиденцией такое высокое место. Ей, говорила старушка, представлялась возможность смотреть на это место даже ночью, а особливо при лунном свете. Ее комната была опрятна; зато в ней оказывался весьма, весьма большой недостаток в мебели. В этом отношении я заметила одни только необходимые принадлежности. На стенах налеплено было несколько картинок из книг, несколько портретов каких-то канцлеров и адвокатов, между которыми висело с полдюжины ридикюлей и мешков женского рукоделья; но в них, по словам старушки-леди, «хранились документы». В камине не было видно ни угля, ни золы, и, кроме того, я нигде не заметила ни одного предмета из женского костюма, ни малейших признаков какой-нибудь пищи. На полке открытого шкафа стояло несколько тарелок, несколько чашек и т. п.; но все они были сухи и пусты. Окинув взором всю комнату, мне показалось, что угнетенная наружность владетельницы этой комнаты внушала к себе сострадание гораздо более прежнего.

– Вы оказали мне величайшую честь своим посещением, – сказала наша бедная хозяйка, придавая словам своим особенную нежность. – Очень, очень много обязана я за это доброе предзнаменование. Конечно, моя квартира весьма уединенная; но, принимая в расчет необходимость присутствовать в Верховном Суде, я должна стеснять себя. Я прожила здесь много лет. Дни мои я провожу в суде, а вечера и ночи здесь. И, знаете ли, я нахожу, что ночи бывают как-то особенно длинны: сплю я мало, а думаю очень много. Такое состояние, без всякого сомнения, неизбежно для того, кто имеет дело. Мне очень жаль, что не могу предложить вам шоколаду. Я ожидаю решения моего дела в самом непродолжительном времени, и тогда, надеюсь, хозяйство мое примет обширные размеры. В настоящую пору я нисколько не стесняюсь, признаться наследникам Джорндис (но по секрету), что иногда нахожусь в большом затруднении поддерживать свою наружность прилично порядочной леди… Часто случалось мне испытывать здесь холод, часто случалось испытывать состояние несноснее холода. Но, впрочем, кому какая нужда до этого!.. Пожалуйста извините меня, что я распространяюсь о таких ничтожных предметах.

Вместе с этим она отдернула часть занавески, скрывавшей длинное, низенькое окно, пробитое в скате кровли, и обратила наше внимание на множество птичьих клеток; а в некоторых из них сидело по нескольку птиц. Это были жаворонки, коноплянки и щеглята, – по крайней мере штук двадцать.

– Я завела этих маленьких созданий, – сказала она, – с целью, которую наследники Джорндиса весьма легко поймут – с целью выпустить их, – но не раньше того, как состоится решение моего дела. Да-а, не раньше! Знаете ли, я сомневаюсь, доживет ли хоть одна из них до окончания дела; а надобно вам сказать, они все еще молоды. Это убийственно, – не правда ли?

Хотя старушка-леди от времени до времени обращалась к нам с вопросами, но, по-видимому, вовсе не ожидала на них ответов; она делала это как будто по привычке, как будто в комнате, кроме ее, никого больше не было.

– В самом деле, – продолжала она, – я положительно сомневаюсь, – уверяю вас, мне не дождаться поры, когда дело мое приведется в порядок и вскроется шестая, или великая печать. – Я сомневаюсь, что доживу до той поры; мне все думается, что наступит день, когда найдут в этой комнате мой окоченелый труп так точно, как я находила уже множество трупов этих птичек!

Ричард, отвечая на выражение сострадательных взоров Ады, тихо и незаметно положил на камин несколько денег, и вслед затем мы все приблизились к клеткам, показывая вид, что хотим рассмотреть птичек.

– Я не могу позволить им петь слишком много, – сказала старушка-леди, – потому что – вам покажется странным, но это так – потому что ум мой приходит в какое-то смутное состояние от одной мысли, что они поют в то время, как я должна следить за ходом дела моего в Суде. А вы знаете, что ум мой постоянно должен быть светел! В другое время я скажу вам, как они зовутся у меня, – в другой раз… не теперь… А сегодня, в день такого счастливого предзнаменования, они будут петь сколько им угодно… будут петь в честь юности (улыбка и реверанс), в честь надежды (еще улыбка и реверанс) и в честь красоты (еще улыбка и реверанс). Итак, мы дадим им полюбоваться светом.

Птички начали порхать и чирикать.

– Я не могу открыть окна для них (комната была совершенно закупорена, и это шло к ней как нельзя лучше), – не могу потому, что кошка, которую вы видели внизу – ее зовут леди Джен – давно уже точит на них свои зубки. Она по целым часам караулит их на самом краю парапета. Если бы вы знали, как трудно держать ее подальше от моих дверей.

Где-то по соседству раздался звон часов: он напомнил бедному созданию, что уже половина десятого, и для приведения к концу нашего визита сделал так много, что сами мы ни под каким видом не могли бы сделать того. Старушка-леди торопливо схватила свой мешок с документами, который по приходе в комнату был положен на стол, и потом спросила, не отправляемся ли мы в Суд. Получив от нас отрицательный ответ и уверение в том, что мы ни под каким видом не задерживаем ее, она отворила дверь, с намерением проводить нас вниз.

– С таким счастливым предзнаменованием мне необходимее обыкновенного должно явиться в Суд до прихода канцлера, – сказала она, – быть может, он вспомнит о моем деле прежде всего, у меня даже есть предчувствие, что он непременно напомнит о нем прежде всех других дел.

В то время, как мы спускались с лестницы, она вдруг остановилась, чтобы сказать нам шепотом, что весь дом этот наполнен странным хламом, который владетель дома покупал поштучно и ни за что теперь не хочет продавать, – «но это происходит оттого, что он немного, знаете того… сума…» Это было сказано в верхнем этаже. Но она сделала еще остановку в среднем этаже и молча указала нам на мрачную дверь.

– Здесь живет другой постоялец, – произнесла она шепотом, в пояснение своего указания, – какой-то переписчик. Ребятишки из здешнего квартала говорят, что он продал себя нечистой силе. Я, право, не могу понять, к чему он продавал себя: на что могли понадобиться ему деньги! Тсс!

По-видимому, она не доверяла своему шепоту и полагала, что, при всей ее осторожности, постоялец мог услышать ее. Повторив еще раз «тсс», она пошла впереди нас на цыпочках, как будто опасаясь, что самые звуки ее шагов обнаружат постояльцу то, что она говорила.

Проходя мимо лавки к выходу на улицу тем же самым путем, который служил нам входом в этот дом, мы увидели, что старик стоял перед отверстием, сделанным в полу, и укладывал в него множество свертков грязной бумаги. Он весьма усердно занимался этой работой, потому что пот крупными каплями выступал у него на лбу. В руке его находился кусок мелу, которым, при каждой отдельно спущенной вниз пачке или свертке грязной бумаги, он ставил на деревянной панели крючковатые знаки.

Ричард, Ада, мисс Джэллиби и старушка-леди прошли мимо него без остановки. Но когда я только что сравнялась с ним, он дотронулся до моей руки, сделав знак, чтобы я остановилась, и мелом написал на стене букву Д, написал странным образом, начав выводить ее с правой стороны и нагнув ее на левую. Буква заглавная и не печатная, но точь-в-точь такая, какую написал бы каждый из писцов конторы Кенджа и Карбоя.

– Понимаете ли, что я написал? – спросил он, бросив на меня проницательный взгляд.

– Разумеется, – отвечала я, – ясно как день, что это буква.

– А какая именно?

– Буква Д.

Бросив на меня еще взгляд и взгляд на уличную дверь, он стер эту букву, вместо нее поставил ж (но на этот раз не заглавное) и спросил:

– А это какая буква?

Я отвечала ему. Он стер и эту, заменил ее буквой о и снова обратился ко мне с тем же вопросом. Перемена букв продолжалась быстро, до тех пор, пока из всех их вместе составилось слово «Джорндис», хотя на стене не оставалось и следов писанных букв.

– Ну, что я написал? – спросил он.

Я сказала ему, он расхохотался и потом с такими же странными приемами и с той же быстротой, приступил писать поодиночке другие буквы, из которых образовались слова: «Холодный Дом». С изумлением я прочитала и эти слова; и старик снова рассмеялся.

– Хе, хе! – сказал он, положив в сторону мел. – Видите, мисс, как я умею писать! Не забудьте, это написано на память: я отроду не учился ни читать, ни писать.

Лицо его приняло такое неприятное выражение, и его кошка так злобно поглядывала на меня, как будто я была кровной родней пернатым затворницам, и мне становилось так неловко, что когда Ричард появился в дверях лавки, то как будто камень отвалился от моего сердца.

– Мисс Соммерсон, – сказал Ричард, – надеюсь, что вы не договариваетесь о продаже ваших волос. Сохрани вас Бог от этого! Трех мешков весьма достаточно для мистера Крука.

Я не теряла ни минуты пожелать мистеру Круку доброго утра и, присоединяясь к подругам, ожидавшим меня на улице, вместе с ними простилась с старушкой-леди, которая с величайшей церемонией наделяла нас своими благословениями и возобновила вчерашние свои уверения отказать в духовной все свои поместья мне и Аде. До окончательного нашего выхода из этого квартала, мы оглянулись назад и увидели, что мистер Крук стоял на пороге своей лавки и сквозь очки глядел на нас; на плече его сидела кошка, пушистый хвост которой торчал на стороне его мохнатой шапки как высокий султан.

– Это настоящее утреннее приключение в Лондоне! – сказал Ричард, со вздохом. – Ах, кузина, кузина, если бы вы знали, какое тяжелое, какое неприятное чувство пробуждает во мне слово Суд!

– И для меня это слово также неприятно и всегда было неприятно с тех пор, как я начинаю его помнить, – возразила Ада. – Меня очень печалит мысль, что мне суждено быть врагом, каким я не считаю себя, – врагом множества родственников и других лиц, и что они, в свою очередь, должны быть моими врагами, за которых я не считаю их, и что все мы должны губить друг друга, не зная вовсе, каким образом и зачем, – и, наконец, в течение всей нашей жизни находиться друг у друга в постоянном подозрении и в постоянном раздоре. Ведь справедливость должна же где-нибудь существовать, а между тем не странным ли это покажется, что ни один еще честный и правдивый судья, при всем своем желании, не мог отыскать ее в течение всех этих лет.

– Да, кузина, очень странно! – сказал Ричард. – Вся эта разорительная, медленная шахматная игра кажется чрезвычайно странною. Видеть этот суд, как мы видели его вчера, – видеть его спокойствие в неправильной игре и подумать о жалкой участи пешек на шахматной доске – право, моей голове и сердцу моему становится и тяжело и больно. Голова болит от удивления, почему это творится таким образом, если люди не глупцы и не бездельники; а сердцу тяжело от одной мысли, что эти же самые люди легко могут сделаться теми и другими. Но во всяком случае, Ада… могу ли я называть вас Адой?

– Без всякого сомнения можете, кузен Ричард!

– Во всяком случае, Ада, Суд не произведет на нас своего дурного влияния. Благодаря нашему доброму родственнику, мы, к счастью, встретились друг с другом, и теперь этот суд не в силах разлучить нас.

– Надеюсь, ничто не разлучит нас, кузен Ричард, – тихо произнесла Ада.

Мисс Джэллиби сжала мою руку и в то же время бросила на меня выразительный взгляд. Я отвечала ей улыбкой, и остальная часть прогулки прошла как нельзя приятнее.

Спустя полчаса после нашего прибытия появилась миссис Джэллиби, а в течение следующего часа в столовую появлялись один за другим предметы, составляющие необходимую принадлежность всякого завтрака. Я нисколько не сомневалась, что миссис Джэллиби ложилась на ночь спать, и что в свое время оставила ночное ложе, но по наружным признакам нельзя было заметить, чтобы она снимала свое платье. Во время завтрака она была очень занята: утренняя почта доставила ей тяжелую корреспонденцию касательно Борриобула-Ха, а это обстоятельство предвещало, по ее словам, хлопоты на целый день. Дети резвились и на оборванных ножонках своих, которые и без того уже служили свидетельством их шалостей, клали новые отметины своих подвигов. Пипи пропадал целых полтора часа и был приведен, наконец, с Ньюгетского рынка полицейским стражем. Равнодушие, которое миссис Джэллиби сохраняла как во время его отсутствия, так и при его возвращении в семейный кружок, изумило нас всех.

Завтрак кончился и миссис Джэллиби деятельно принялась диктовать своей Кадди, а Кадди быстро погружаться в то чернильное состояние, в котором мы застали ее накануне. В час пополудни за нами приехала открытая коляска и телега за нашим багажом. Миссис Джэллиби обременила нас множеством напоминаний о себе своему доброму другу мистеру Джорндису; Кадди оставила свою работу. В коридоре она поцеловала меня и, утирая слезы и кусая перо, смотрела с лестницы за нашим отъездом. Пипи – я с удовольствием могу сказать – спал в это время и избавил нас от лишних ощущений горести, неизбежной при разлуке (предположения мои, что он убежал к Ньюгетскому рынку отыскивать меня, имели свою основательность); прочие дети вешались позади нашего экипажа. Проезжая мимо двора Тавия, мы с состраданием и беспокойством увидели, как все они рассыпались по поверхности этого двора.

VI. Совершенно дома

День значительно прояснился и, вместе с тем, как коляска наша двигалась к западу, все еще продолжал выяснивать. Мы проехали, озаренные солнечным светом, по свежему воздуху, удивляясь более и более протяжению улиц, великолепию магазинов, обширной торговле и толпам народа, которых прекрасная погода, по-видимому, вызвала на улицу, как собрание пестрых цветов. Но вот мы начали оставлять удивительный город и проезжать по его предместьям, которые, на мой взгляд, сами по себе могли бы составить довольно обширный город; наконец снова выбрались на настоящую загородную дорогу, с ее ветряными мельницами, с ее скирдами сена, с мильными столбами, с вагонами фермеров, с запахом сена, с вывесками, качающимися от ветра, и колодами для водопоя, – с ее деревьями, полями и живыми изгородями. Для нас было восхитительно видеть впереди зеленеющий ландшафт, а назади – огромную столицу; и когда вагон, запряженный парой прекрасных лошадей, в красных сеточках на головах и с звучными колокольчиками на шеях, прошел мимо нас с своей музыкой, мне кажется, что в ту минуту мы все трое готовы были вторить звукам этих колокольчиков: такое отрадное влияние производило на нас все окружающее.

– Вся эта дорога живо напоминает мне моего тезку Виттингтона, – сказал Ричард, – и этот вагон составляет окончательный штрих в картине. Алло! что это значит?

Мы остановились; в то же время остановился и вагон. Вместе с этой остановкой и музыка вагона изменилась и перешла в нежное бренчанье, рассыпавшееся от времени до времени дробью серебристых звуков колокольчика, когда которая-нибудь из лошадей махала головой или отряжалась.

– Наш ямщик все время поджидал этого вагонщика, – сказал Ричард, – и вот вагонщик подходит теперь к нам… Добрый день, приятель!

Вагонщик стоял у дверец нашей коляски.

– Что за странная вещь! – прибавил Ричард, внимательно осматривая человека. – Посмотрите, Ада, у него на шляпе выставлено ваше имя!

На его шляпе находились имена всех нас. За ленточкой были заткнуты три небольшие записки: одна – на имя Ады, другая – на имя Ричарда, и третья – на мое. Вагонщик, прочитав сначала надпись, передал каждую записку прямо по адресу. На вопрос Ричарда, от кого они посланы, вагонщик отвечал отрывисто: «От господина, сэр», и, надев шляпу, которая была похожа на мягкий таз, хлопнул бичом, пробудил свою музыку, и мелодические звуки ее стали долетать до нас слабее и слабее.

– Чей это вагон? не мистера ли Джорндиса? – спросил Ричард нашего ямщика.

– Точно так, сэр, – отвечал ямщик. – Отправляется в Лондон.

Мы распечатали записки. Каждая из них была дубликатом другой и заключала в себе следующие слова, написанные четким и красивым почерком:

«Я ожидаю, мои милые, нашей встречи весьма спокойно, и при этом случае не желал бы видеть принуждения ни с той, ни с другой стороны. Вследствие такого желания, предуведомляю вас, что мы встретимся как старые друзья, и о прошедшем не должно быть помину. Для вас это будет служить весьма вероятным, а для меня – совершенным облегчением, и потому с любовью к вам остаюсь

Джон Джорндис».

Быть может, я более моих спутников имела причины изумляться такому посланию, потому что мне до сих пор не представлялось случая выразить свою благодарность тому, кто в течение столь многих лет был моим благодетелем и моей единственной в мире опорой. Мне никогда еще не приводилось подумать о том, буду ли я в состоянии выразить всю мою признательность, которая слишком глубоко лежала в моем сердце. Только теперь я начала думать и обдумывать о том, каким образом я встречусь с ним не поблагодарив его, и чувствовала, что исполнить это будет чрезвычайно трудно.

В душе Ричарда и Ады полученные записки пробудили одинаковое ощущение. Сами не зная почему, они убеждены были, что выражение благодарности за какое бы то ни было благодеяние будет неприятно для их кузена Джорндиса, и что, во избежание подобных объяснений, он согласится прибегнуть к самым странным средствам и уверткам, – он даже готов будет убежать от них. Ада слабо припоминала слова своей матери, переданные ей во время раннего ее детства, что когда, при одном необыкновенно великодушном и щедром с его стороны поступке, Ада отправилась к нему на дом поблагодарить его, он случайно увидел из окна, как она подходила к дверям, в ту же минуту вышел через заднее крыльцо и в течение трех месяцев никто не знал, куда он девался. Разговор наш на одну и ту же тему развивался более и более; он занимал нас в течение целого дня, и о другом мы почти ни о чем не говорили, а если и случалось переходить на другой предмет, то очень скоро возвращались к прежнему. Мы старались отгадать, какую наружность имел дом мистера Джорндиса; доехав до него, увидим ли мы мистера Джорндиса сейчас же после нашего приезда, или спустя некоторое время, о чем он будет говорить с нами, и что будем мы отвечать ему. Обо всем этом мы судили, догадывались, делали свои заключения и повторяли это снова и снова.

Дорога была очень тяжела для лошадей, но тропинка для пешеходов находилась в самом хорошем состоянии; и потому мы выходили из коляски и пешком поднимались на вершины гор. Нам так нравилась эта прогулка, что мы продолжали ее, достигнув возвышения, где дорога снова становилась ровною и гладкою. В Бэрнете нас ожидала новая смена лошадей. Лошадей этих только что перед нами накормили, и нам нужно было подождать; вследствие этого мы снова сделали прогулку, и довольно длинную, по широкому полю, ознаменованному какой-то кровопролитной битвой, и гуляли до тех пор, пока коляска не догнала нас. Эти прогулки до такой степени замедляли нашу поездку, что коротенький день совершенно прошел, и длинная ночь наступила задолго перед тем, как нам приехать в Сент-Альфанс, близ которого, как нам известно было, находился Холодный Дом.

В это время мы испытывали такое нетерпение, такое душевное волнение, что, когда коляска наша прыгала и стучала по каменной мостовой старинной улицы, Ричард признался, что чувствовал безрассудное желание воротиться назад. С наступлением ночи задул резкий ветер и сделался мороз, так что Ада, которую Ричард с величайшей заботливостью укутал, и я дрожали с головы до ног. Когда, обогнув угол, коляска наша выехала за город, и когда Ричард сказал нам, что ямщик, который обнаруживал сострадание к нашему так высоко настроенному нетерпению, оглядывается и кивает головой, мы приподнялись в коляске на ноги (Ричард поддерживал Аду, из опасения, чтоб она не упала) и старались открыть взорами, на открытом пространстве, освещенном сиянием звезд, место нашего назначения. На вершине холма, возвышавшегося впереди, мерцал огонек. Указав бичом на этот огонек и воскликнув: «Вон Холодный Дом!», ямщик, несмотря, что дорога шла в гору, пустил лошадей в галоп, и они помчали нас с такой быстротой, что из-под колес поднималось облако страшной пыли, которое осыпало нас будто брызгами из-под колес водяной мельницы. Огонек то скрывался от наших взоров и опять открывался, то снова прятался и снова появлялся; наконец мы повернули в аллею и вскоре примчали к тому месту, где тот же самый огонек светил уже довольно ярко. Он находился в окне – так по крайней мере казалось нам в темноте ночи – старинного дома, с тремя шпицами на кровле лицевого фасада и с полуциркульным подъездом, ведущим к порталу. Вместе с тем, как мы остановились, раздался звон колокольчика, и среди звуков его, звонко разливавшихся по тихому воздуху, среди отдаленного лая нескольких собак, среди яркой полосы света, вырывавшегося из открытых дверей, среди клубов пару, поднимавшегося с усталых лошадей, и при усиленном биении наших сердец, мы вышли из коляски в сильном смущении.