Холодный дом

Действительно, это был такой милый и добрый ребенок и до такой степени был тронут огорчением сестры своей, что тотчас же отправился по назначению.

– Кажется, и слов не стоит все это пустое дело, – сказала бедная мисс Джеллиби, в виде извинения, – а оно между тем совсем утомило меня. Я занималась циркулярами до двух часов утра. Я до такой степени ненавижу это занятие, что только от одного этого у меня болит голова, болит так сильно, что я решительно ничего не вижу. Взгляните на этого жалкого, несчастного ребенка. Видали ли когда-нибудь такое пугало?

Пипи, к счастью, не сознававший недостатков в своей наружности, сидел на ковре позади ножки фортепьяно и спокойно выглядывал из своей конурки, продолжая есть пирожное.

– Я затем послала его в другой конец комнаты, чтобы он не слушал нашего разговора. Я этого не хочу, – заметила мисс Джеллиби, придвигая свой стул ближе к нашим. – Эти шалуны очень понятливы! Я хотела сказать вам, что дела наши идут хуже прежнего. Па скоро делается банкротом, и тогда ма, я надеюсь, будет совершенно довольна. За это никого больше не следует благодарить, как одну только ма.

Мы выразили надежду, что дела мистера Джеллиби не в таком дурном положении, как она полагает.

– Бесполезная надежда, хотя с вашей стороны это весьма великодушно, – возразила мисс Джеллиби, качая головой. – Па сказал мне, не дальше, как вчера поутру (ах, он ужасно несчастлив!), что ему не выдержать этого шторма. Да и в самом деле удивительно будет, если он выдержит. Когда все наши лавочники присылают к нам такую дрянь, какую вздумается им, когда прислуга наша делает с этой дрянью, что хочет, когда у меня нет времени привести все это в надлежащий порядок, когда ма решительно ни о чем не заботится, так уж, право, я не знаю, удастся ли моему па выдержать ужасный шторм… Признаюсь, будь я на его месте, я бы давно убежала из дому!

– Душа моя! – сказала я, улыбаясь, – Ваш папа без сомненья, заботится о своем семействе?

– О, да, мисс Соммерсон, у него славное семейство; но доставляет ли ему оно утешение? Его семейство! Это все равно, что векселя, грязь, опустошение, шум, полеты с лестницы вниз головой, суматоха и злополучие! Его безалаберный дом от конца одной недели до конца другой представляет собою какую-то прачечную, хотя в ней ничего не стирается.

Мисс Джеллиби топнула ногой и утерла глаза.

– Конечно, я сожалею па только в этой мере – сказала она, – но на ма я так сердита, так сердита, что не нахожу слов выразить свой гнев! Нет, уж я не намерена переносить это, – я решилась. Я не хочу быть рабой во всю мою жизнь, но хочу дождаться поры, когда какой-нибудь мистер Квэйль предложит мне руку. Чудесная вещь, право, быть женой филантропа! Нет, уж извините: я и без того вдоволь насмотрелась на них!

Надобно признаться, что и я с своей стороны не могла удержаться от гнева на миссис Джеллиби, видя и слыша эту заброшенную девочку и убеждаясь, как много горькой и насмешливой истины заключалось в ее словах.

– Если б мы не полюбили друг друга, когда вы останавливались в нашем доме, – продолжала мисс Джеллиби, – мне бы стыдно было прийти сюда сегодня: я знаю, какой бы смешной фигурой показалась я вам. Но, пользуясь вашим расположением, я решилась навестить вас, особливо, когда я не надеюсь увидеться с вами при будущем приезде вашем в Лондон.

Она сказала это таким многозначительным тоном, что Ада и я взглянули друг на друга, ожидая от нее чего-то более.

– О, нет, совсем не то, что вы думаете! – сказала мисс Джеллиби, кивая головкой. – Впрочем, мне кажется, я могу положиться на вас. Я уверена, вы не измените мне. Я сговорена.

– И неужели в доме никто об этом не знает? – спросила я.

– Ах, Боже мой! – возразила она, скорее с упреком, нежели с гневом. – Мисс Соммерсон, может ли и быть это иначе? Вы знаете, что такое моя ма; а что касается па, я не хотела сказать ему, боясь еще более рассердить его.

– Но, душа моя, выйти замуж без его ведома и согласия – разве это не может увеличить его несчастие? – спросила я.

– Нет, – сказала мисс Джеллиби, смягчаясь. – Надеюсь, надеюсь, что нет. Замужем я бы всячески старалась успокоить его и развлечь, когда он вздумает навестить меня. Ко мне приходил бы па погостить, приходили бы и другие, – словом сказать, о них кто-нибудь стал бы заботиться!

В Кадди было много нежного чувства. Говоря эти слова она смягчалась более и более и так много плакала над этой неведомой для нее картиной семейного счастья, что Пипи в своем уголке под фортепьяно был сильно растроган и опрокинулся на спинку с горькими слезами. Только тогда могли мы совершенно успокоить его, когда я привела его поцеловать свою сестру и показала ему, что Кадди смеется (и действительно, чтоб подтвердить мои слова, она смеялась от чистого сердца). Мы принуждены были позволить ему по очереди ласкать наши подбородки и гладить грязной ручонкой наши лица. Наконец, когда он затих, мы посадили его на стул смотреть в окно, и мисс Джеллиби, придерживая его за ногу, продолжала свою исповедь.

– Это началось с первого приезда вашего к нам в дом – сказала она.

Весьма натурально, мы спросили ее: каким образом началось это?

– Я чувствовала, что была слишком необразована, – отвечала она, – и потому решилась, во что бы то ни стало, образовать себя и начала учиться танцевать. Я сказала ма, что мне стыдно за себя, и что я должна учиться танцам. Ма взглянула на меня странным своим взглядом, как будто я была вне пределов ее зрения; но я уже решилась выучиться танцам, и потому отправилась в танцевальную школу мистера Торвидроп, на улице Ньюман.

– И случилось там, душа моя, что… – начала я.

– Да, это случилось там, – прервала Кадди, – я сговорена за мистера Торвидроп. Впрочем, надо вам сказать, там два мистера Торвидропа: отец и сын, и сын, без сомнения, мой Торвидроп. Я бы ничего не желала больше, как только быть получше воспитанной и сделаться для него лучшею женой… я очень, очень люблю его.

– Надобно признаться, – сказала я, – мне жаль слышать об этом.

– Я не знаю, право, почему вам должно сожалеть, – возразила она с некоторым беспокойством. – Впрочем, как хотите, сожалейте или нет, но только я сговорена за мистера Торвидроп, и он меня очень любит. Это еще тайна даже с его стороны, потому что старик мистер Торвидроп очень привязан к своему сыну, и внезапное объявление о нашей помолвке крайне огорчило бы его и даже причинило бы ему удар. Старик мистер Торвидроп очень учтивый, очень благородный человек.

– Знает ли об этом его жена? – спросила Ада.

– Жена старого Торвидропа? – сказала мисс Джеллиби, выпучив глаза. – У него нет жены. Он вдовец.

Мы были прерваны на этом месте маленьким Пипи. Мисс Джеллиби, увлеченная предметом своего разговора, беспрестанно дергала его за ногу, как за шнурок от колокольчика, и притом так сильно, что страдания бедного ребенка облачились, наконец глухим, но выразительным стоном. Пипи обратился ко мне с умоляющим взглядом; а так как я была только слушательницей в разговоре, то взяла на себя труд подержать его. Мисс Джеллиби, поцеловав Пипи и уверив его, что сделала это без всякого умысла, продолжала свое чистосердечное признание.

– Так вот в каком положении находится дело! – говорила Кадди. – Если я должна краснеть за это, то все же думаю, что виновата в этом моя ма. Мы обвенчаемся при первой возможности, и тогда я пойду к отцу в контору и оттуда напишу об этом к ма. Это не слишком огорчит ее: я ведь для нее не больше, как перо и чернила. Величайшее утешение мое заключается в том, что после свадьбы я не услышу больше об Африке, – сказала Кадди, со слезами. – Молодой мистер Торвидроп ненавидит ее из любви ко мне; а если старый мистер Торвидроп и знает, что существует такая страна, то этим и ограничивается все его знание.

– Это тот самый человек, который так учтив и благороден? – сказала я.

– Очень благороден, – отвечала Кадди. – В этом отношении он настоящий джентльмен. Он известен почти всюду за свою прекрасную осанку и изящные манеры!

– Он тоже чему-нибудь учит? – спросила Ада.

– Нет, особенному он ничему не учит, – отвечала Кадди. – Но его осанка – это просто прелесть!

Кадди говорила потом, с заметной нерешимостью, что осталась еще одна вещь, которую бы она хотела сообщить нам, которую мы бы должны знать, и которая, она надеялась, не могла показаться нам неприятною. Дело в том, что она упрочила знакомство с мисс Фляйт, с маленькой, полоумной старушкой; что она часто ходит к ней рано по утрам и встречается там с своим возлюбленным, но встречается только на несколько секунд.

– Я хожу туда и в другое время дня, – говорила Кадди, – но Принца там не бывает. Молодого мистера Торвидроп зовут Принцем; мне очень не нравится это имя, но что делать! вероятно, он не сам себя назвал этим именем. Старый мистер Торвидроп назвал его Принцем, в честь принца-регента, за осанку и изящные манеры. Надеюсь, вы не станете думать обо мне дурно за наши невинные свидания в доме мисс Фляйт. Я от души люблю бедную старушку, да, кажется, и она меня любит. Если б вы увидели молодого мистера Торвидропа, то, я уверена, вы бы стали иметь о нем хорошее понятие; по крайней мере, я уверена, вы бы не подумали о нем чего-нибудь дурного. Я иду теперь на урок. Я не смею просить вас прогуляться со мной, мисс Соммерсон; но, если хотите, – говорила Кадди, дрожащими голосом, – я была бы очень рада, очень рада.

Случилось так, что мы условились с опекуном сходить в тот день к мисс Фляйт. Мы рассказали ему о нашем первом визите, и наш рассказ очень заинтересовал его; но всегда встречалось какое-нибудь обстоятельство, которое мешало нам отправиться туда в другой раз. Если я вполне принимала доверие, которое, мисс Джеллиби так охотно возлагала на меня, то в то же время я надеялась на свое влияние, посредством которого рассчитывала отклонить ее от опрометчивого шага, и потому решила, что Пипи, я и она отправимся в танц-класс, и после класса встретим мистера Джорндиса и Аду в доме мисс Фляйт, имя которой я только теперь впервые узнала. Распоряжение это сделано было на том условии, что мисс Джеллиби и Пипи воротятся к нам обедать. Это условие, было принято охотно как братом, так и сестрой. С помощью булавок, мыла, воды и головной щетки, мы принарядили Пипи, и вышли из дома, направив шаги к улице Ньюман, находившейся в весьма недальнем расстоянии.

Я нашла, что танцевальная школа была учреждена в довольно мрачном доме, в котором окна, освещающие лестницу, украшены были различными бюстами. В том же доме помещались, как я узнала по дощечкам на дверях, рисовальный учитель, продавец каменного угля (хотя для помещения его угля во всем доме не было свободного угла) и литограф. На дощечке, величиной и положением отличавшейся от всех прочих, я прочитала имя: «Мистер Торвидроп». Дверь была отворена и зала заставлена большим роялем, арфой и множеством других музыкальных инструментов в футлярах; все это передвигаясь с места на место и при дневном свете казалось каким-то хламом. Мисс Джеллиби сообщила мне, что школа отдавалась накануне для концерта.

Мы пошли выше. Это был дом красивый некогда, и именно в то время, когда на ком-нибудь лежала обязанность поддерживать в нем чистоту и свежесть, и когда ни на ком не лежало обязанности курить в нем в течение целого дня. Наконец мы вошли в большую комнату мистера Торвидропа, которая в отдаленном конце разделялась на несколько клетушек и освещалась сверху. Это была пустая комната, с большим резонансом и с запахом конюшни; вдоль стены стояло несколько камышовых стульев; самые стены украшались в симметрическом порядке изображением лир, с небольшими ветвями для свечей, от которых, по-видимому, точно так же сыпались сальные капли, как сыплются с других ветвей осенние листья. Несколько девочек и девиц, от тринадцати и четырнадцатилетнего до двадцати-двух и трехлетнего возраста, составляли посреди комнаты неправильную группу. И в то время, как я старалась отыскать между ними их наставника, Кадди сжала мне руку и сказала, с соблюдением всех правил светского этикета:

– Мисс Соммерсон, рекомендую вам мистера Принца Торвидроп.

Я сделала реверанс маленькому человечку ребяческой наружности, с голубыми глазами, белокурыми, шелковистыми волосами, которые разделялись посредине головы правильным пробором и оканчивались кудрями. Под левой мышкой он держал маленькую скрипку, какую я, бывало, видала в школе, где мы называли ее карманным инструментом; в левой же руке его находился миниатюрный смычок. Бальные башмаки его отличались особенно малыми размерами. Его манеры до такой степени были невинны, даже, можно сказать, женоподобны, что они не только понравились мне, но произвели на меня в своем роде замечательное впечатление, – до такой степени замечательное, что я невольным образом подумала, что он имел большое сходство с его матерью, и что его мать или оставалась в небрежении, или с ней обходились очень дурно.

– Я считаю за счастье видеть подругу мисс Джеллиби, – сказал он, делая мне низкий поклон. – Теперь уже прошло назначенное время для начала класса, – продолжала, он с робкой нежностью, – и я начал бояться, что мисс Джеллиби не пожалует сегодня.

– Будьте так добры, прошу вас, сэр, – сказала я, – припишите мне эту вину: я задержала мою подругу и за то извиняюсь перед вами.

– О, помилуйте! – сказал мистер Торвидроп.

– Пожалуйста, – продолжала я, – не позволяйте мне быть виновницей дальнейшей остановки.

Вместе с этим извинением я отошла и села на стул между Пипи и старушкой леди, с угрюмым лицом, которая присутствовала в классе с двумя племянницами и крайне была недовольна сапогами Пипи. Принц Торвидроп пробежал пальцами по струнам карманного инструмента, и ученицы его заняли свои места. В это самое время из боковых дверей появился старый мистер Торвидроп в полном блеске своего величия.

Это был довольно тучный, пожилых лет джентльмен, с искусственным румянцем, искусственными зубами, искусственными бакенбардами и в парике. Он был перетянут, подбит ватой, натянут на штрипки, приглажен, примазан. Шейный платок его был так густо затянут (отчего и самые глаза его теряли свой натуральный вид), его подбородок и даже уши до такой степени углублялись в него, что, казалось, если бы не тугая повязка шеи, то голова его непременно бы упала на грудь или на спину, как увядший цветок. Под мышкой у него находилась шляпа огромных размеров, которая от верхушки к полям заметно суживалась; в руке он держал пару белых перчаток, которыми похлопывал по шляпе. Он остановился в классе и, сосредоточив всю свою тяжесть на одной ноге и приподняв одно плечо, принял неподражаемо величавую позу. При нем находилась трость, находилась лорнетка, находилась табакерка, находились кольца, – словом, при нем находилось все искусственное, но ничего натурального; он не был похож на юношу, не имел сходства и с почтенным старцем; он не имел сходства ни с чем в мире, как только с образцом прекрасной осанки и изящных манер.

– Батюшка, у нас гости – мисс Джеллиби и ее подруга мисс Соммерсон.

– Мисс Соммерсон, – сказал мистер Торвидроп, – сделала мне честь своим посещением.

И в то время, как он кланялся, сохраняя свое натянутое положение, мне показалось, что на белках его глаз образовались складки.

– Мой батюшка, – сказал сын, обращаясь ко мне, с сыновним убеждением в достоинствах своего родителя, – мой батюшка – человек весьма замечательный. Все восхищаются моим родителем.

– Продолжай, Принц, продолжай свои занятия! – сказал мистер Торвидроп, стоя спиной к камину и с видом нежного покровительства махая перчаткой. – Продолжай, дитя мое!

При этом повелении, или, вернее, при этом милостивом разрешении, урок пошел своим чередом. Принц Торвидроп, выплясывая различные па, от времени до времени наигрывал на своем карманном инструменте; иногда, стоя, играл на фортепьяно; иногда, поправляя учеников, напевал вполголоса мотивы танца; беспрестанно и добросовестно выделывал с неповоротливыми каждый прыжок и каждую часть фигуры, – словом, он минуты не оставался в покое. Блистательный родитель его во все это время ничего больше не делал, как только грелся у камина, и представлял собою образец прекрасной осанки и изящных манер.

– Да он ничего больше и не делает, – сказала старушка леди с угрюмым лицом. – И после этого неужели вы поверите, что на дверях выставлено его имя, а не кого-нибудь другого?

– Но ведь и сын его носит то же самое имя, – сказала я.

– Помилуйте, да если б только можно было, он бы вовсе не позволил сыну носить какое-нибудь имя! – возразила старушка. – Взгляните на платье сына. (И действительно, оно было очень незатейливо – местами изношено, местами даже оборвано) и взгляните вы на отца: ведь на нем совершенно все с иголочки; а почему? потому, что у него, видите, прекрасная осанка! Я бы ему показала осанку! Я бы его сослала с этой осанкой в Ботани-Бей.

Любопытство подстрекало меня узнать что-нибудь более об этой особе.

Я спросила:

– Не дает ли он теперь уроков прекрасной осанки?

– Куда ему! – резко отвечала старушка.

После минутного размышления, я намекнула, что, быть может, он дает уроки фехтовального искусства?

– Да он сам ровно ничего не смыслит в этом, – отвечала старушка.

Я посмотрела с удивлением и любопытством узнать еще более. Старушка, более и более воспламеняясь гневом против образца прекрасной осанки, распространилась по поводу этого предмета и сообщила мне несколько подробностей о карьере мистера Торвидропа-старшего, с горячими уверениями, что с ее стороны все это высказано было в самой умеренной степени, без всякого преувеличения.

Не занимаясь в жизни решительно ничем, кроме усовершенствования своей прекрасной осанки и изящных манер, он женился на кроткой учительнице танцев с посредственным образованием и, для поддержания тех расходов, которые неизбежны были при его положении в обществе, замучил несчастную жену свою до смерти, или, вернее сказать, принуждал ее заниматься своей профессией до такой степени, что, изнуренная, она сошла в могилу. Чтобы обнаружить свою осанку перед лучшими образцами и постоянно иметь перед собой лучшие образцы, он считал необходимым посетить все публичные места, куда собирается фешенебельный и праздный круг; считал за нужное в фешенебельные сезоны показываться в Брайтоне и других местах и вообще вести самую беспечную жизнь, в платье, сшитом по последнему фасону. Чтоб доставить ему средства исполнять все свои прихоти, преданная жена-танцмейстерша трудилась и работала и, быть может, трудилась бы и работала теперь, если б только достало сил ее на столь долгое время.

Сущность этого рассказа состояла в том, что, несмотря на самолюбие мужа, поглощавшее все другие чувства, его жена, находясь под обаянием его прекрасной осанки, до последней минуты своей жизни верила в его прекрасные качества и на смертном одре, в самых трогательных выражениях, поручила его сыну, как существу, имевшему полное право на родительскую любовь, и на которого родитель, в свою очередь, никогда не мог бы смотреть с излишней гордостью и равнодушием. Сын, наследовал убеждение и доверие своей матери и имея всегда перед собой образец прекрасной осанки, дожил до тридцатилетнего возраста, работал за отца по двенадцати часов в день и с особенным подобострастием смотрел на него, как на существо, выходившее из разряда обыкновенных смертных.

– И посмотрите, как он важничает! – говорила моя соседка, с безмолвным негодованием кивая головой на старого мистера Торвидропа, который в эту минуту натягивал узкие перчатки и, разумеется, вовсе не подозревал, какие чувства он внушал почтенной леди. – Воображает себе, что он решительно аристократ! Он так снисходительно ласков к своему сыну, которого так отлично надувает, что, право, другой сочтет его за отличного отца! Гм! я бы сейчас укусила его! – сказала старушка, осматривая его с ног до головы, с видом беспредельного негодования.

В душе я не могла удержаться от смеха, хотя и слушала рассказ старой леди с чувством искреннего участия. Имея перед глазами отца и сына, трудно было сомневаться в справедливости ее слов. Какое бы могла я сделать заключение о них без рассказа соседки, или какое бы могла я сделать заключение о рассказе соседки без них, – право, я не умею сказать. Во всем, что заставляло меня убеждаться, не проглядывало ни малейшей несообразности.

Мои глаза все еще перебегали от молодого мистера Торвидропа, так усердно работавшего, на старого мистера Торвидропа, так прекрасно державшего себя, когда последний величаво подошел ко мне и вступил в разговор.

Он прежде всего спросил меня, сообщаю ли я очарование и блеск столице Британии, проживая в ней? Разумеется, я не сочла нужным высказать ему совершенное свое убеждение в противном, но просто отвечала ему, где находилась наша квартира.

– Такая прекрасная и образованная леди, – сказал он, целуя свою правую перчатку и потом указав на собрание учащихся, – вероятно будет смотреть снисходительным оком на здешние недостатки. С своей стороны, мы делаем все, чтобы полировать молодых людей, – полировать и полировать!

Он сел подле меня, употребив некоторые усилия для сохранения позы величавого образца, изображение которого висело над диваном. И действительно, он как нельзя более был похож на него.

– Полировать молодых людей, – полировать и полировать! – повторил он, взяв щепотку табаку и нежно отряхнув пальцы. Но в настоящее время мы… если позволено мне будет выразиться так перед особой, которая одарена всеми совершенствами от природы и искусства, – и при этом мистер Торвидроп, приподняв плечо, поклонился, чего, по-видимому, не мог исполнить без того, чтоб не вздернуть бровей кверху и не прищурить глаз… в настоящее время мы совсем не то, чем бы следовало быть нам в отношении к прекрасной осанке и изящным манерам.

– Неужели, сэр? – сказала я.

– Мы совсем переродились, – возразил он, кивая головой, но это киванье в его галстуке не могло быть слишком размашисто. – Прозаический век неблагоприятен для прекрасной осанки. Он развивает вульгарность. Может статься, я говорю это с маленьким пристрастием. Мне бы, может быть, не следовало говорить, что вот уже несколько лет меня называли джентльменом Торвидроп, не следовало бы говорить, что Его Высочество Принц-Регент, возвращаясь из Брайтонского павильона (о какое чудное здание!) и заметив, с какой грацией приподнимал я шляпу, удостоил меня величайшей почести, спросив обо мне: «Кто это такой? Почему я не знаю его? Почему не имеет он доходу в тридцать тысяч фунтов стерлингов?» Впрочем, это маленькое событие, обратившееся в анекдот – обыкновенная участь, сударыня, всех подобных событий – и теперь еще повторяется, при некоторых случаях, между людьми высокого сословия.

– В самом деле? – сказала я. И мистер Торвидроп подтвердил слова свои величавым поклоном.

– Вот только между этими людьми и сохранилось в некоторой степени то, что называем мы прекрасной осанкой и изящными манерами, – прибавил он. – Англия – увы! бедное мое отечество! весьма заметно переродилась; она перерождается с каждым днем. В ней уже очень, очень немного осталось джентльменов. Да, нас очень немного. Я предвижу, что нас сменит поколение… ткачей!