Холодный дом

– Она очень хороша! – сказала мисс Джэллиби, с тем же мрачным видом и с тою же жесткой, неприятной манерой.

Одной только улыбкой я выразила свое согласие.

– Ведь она сирота, – не правда ли?

– Правда.

– Однако, я полагаю, она знает кое-что? Вероятно, умеет и танцевать, и играть на фортепьяно, и петь? Умеет говорить по-французски, знает географию, и глобусы, и рукоделье и… и… решительно все?

– Без сомнения, – отвечала я.

– А я так ничего не знаю, – возразила она. – Кроме одного письма, я ровно ничего не знаю. Я всегда пишу для моей мамы, удивляюсь, право, как вам не стыдно было войти в наш кабинет сегодня и увидеть, что, кроме письма, я ничего другого не смыслю. Как это мило с вашей стороны! А поди-ка, еще считаете себя прекрасными девицами!

Я видела, что бедная девушка с трудом удерживала слезы. Не сказав ей ни слова, я опустилась на стул и стала смотреть на нее так кротко и с таким участием, каким только моя душа могла располагать.

– Стыд! позор! – сказала она. – Вы знаете, что это так. Позор всему дому. Позор для всех детей. Позор для меня. Папа мой жалкий человек, и в этом нет ничего удивительного! Присцилла пьет, она постоянно бывает пьяна. Большой стыд и большая ложь будет с вашей стороны, если скажете, что вы не заметили, как страшно разило от нее вином. Когда она прислуживала за столом, это было все равно, что в каком-нибудь трактире; вы сами знаете, что это правда… вы сами заметили это.

– Милая моя, я ничего не заметила, – сказала я.

– Вы заметили, – сказала мисс Джэллиби, весьма откровенно, – вы не смеете сказать, что не заметили. Вы заметили.

– О, друг мой, – сказала я, – если вы хотите, чтобы я говорила…

– Да ведь вы же и говорите. Вы сами знаете, что говорите. Нет, мисс Соммерсон, меня вы не обманете.

– Послушайте, – сказала я, – до тех пор, пока вы не захотите выслушать меня…

– Я не хочу выслушивать вас.

– А мне кажется, что вы хотите выслушать, – сказала я, – в противном случае с вашей стороны было бы весьма неблагоразумно. Я вовсе не знала о том, что вы рассказали мне, потому что во время обеда ваша служанка не подходила ко мне близко; но, во всяком случае, я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, и мне очень неприятно слышать их.

– Вероятно, вы не будете рассказывать об этом другим, – сказала она.

– Зачем же, душа моя? Это было бы очень глупо.

Мисс Джэллиби все еще стояла подле кровати и с тем же недовольным видом нагнулась и поцеловала Аду. Сделав это, она тихо отошла от постели и стала подле моего стула. Грудь ее поднималась необыкновенно тяжело, и мне было очень жаль ее; но, несмотря на то, я рассудила за лучшее не говорить с ней.

– Я желала бы лучше умереть! – сказала она наконец. – Я желаю, чтобы все мы умерли; это было бы для нас лучше всего.

Спустя минуту, она упала подле меня на колени и, спрятав лицо свое в складках моего платья, с горячностью просила у меня прощения и горько плакала. Я утешала ее, хотела поднять ее; но она сопротивлялась и непременно хотела оставаться в этом положении.

– Вы учили маленьких девочек, – сказала она. – Если б вы могли только выучить меня, я стала бы учиться у вас! Я такая жалкая, несчастная, но я люблю вас, – очень, очень люблю.

Я никак не могла убедить ее сесть подле меня или сделать что-нибудь для своего облегчения; наконец она решилась только пододвинуть растрепанный стул к тому месту, где стояла на коленях, села на него и по-прежнему скрыла лицо свое в складках моего платья. Мало-помалу, бледная, утомленная девушка, стала засыпать. Я приподняла ее голову так, чтобы она могла покоиться на моих коленях, и потом прикрыла как ее, так и себя теплыми платками. Огонь в камине погас, а бедная мисс Джэллиби проспала в этом положении перед камином с холодной золой в течение всей ночи. Сначала я с болезненным чувством преодолевала сон и тщетно старалась с сомкнутыми глазами забыться и потерять из виду сцены минувшего дня. Наконец с медленной постепенностью они становились неясны, неопределенны, смутны. Я начинала терять сознание о том, чья голова покоилась на моих коленях. То казалось мне, что это была Ада, то – одна из моих пансионерок, с которыми я так недавно разлучилась, хотя никак не могла уверить себя, что эта разлука случилась недавно. То представлялось мне, что это была маленькая безумная старушка, утомленная до крайности своими беспрерывными приседаниями и улыбками, то – кто-нибудь из старейших и властительных членов Холодного Дома. Наконец ничего и никого не представлялось мне более, и я потеряла всякое сознание о своем существовании.

Близорукий, подслеповатый день слабо боролся с туманом, когда я открыла глаза мои, чтобы увидеть наяву грязнолицее маленькое привидение, которого взоры пристально устремлены были на меня. Это был Пипи. Оставив свою маленькую кроватку, он пробрался в нашу комнату, в спальной сорочке и шапочке, и до такой степени перезяб, так продрог, что зубы его громко стучали.

V. Утреннее приключение

Хотя утро было холодное и сырое и хотя туман все казался густым и тяжелым – я говорю: казался, потому, что окна нашей комнаты покрыты были таким толстым слоем грязи, что даже и яркое летнее солнце проникало бы сквозь них тусклыми лучами – но я заранее предвидела то неприятное положение, которое привелось бы испытать нам, оставаясь в комнате в такое раннее время дня, и потому предложение, сделанное со стороны мисс Джэллиби выйти из дому и прогуляться, показалось мне прекрасным, тем более, что любопытство видеть Лондон сильно подстрекало меня.

– Мама нескоро еще встанет, – говорила мисс Джэллиби, – и когда встанет, то придется ждать завтрака не менее часу – у нас всегда ужасно мешкают. Что касается папа, он позавтракает, чем Бог пошлет и потом отправляется в должность. Он даже и не знает того, что, по-вашему, называется настоящим завтраком. Присцилла с вечера оставляет ему кусок хлеба и немного молока, если только молоко найдется в нашем доме. Иногда его совсем не бывает, а если и найдется, то случается, что кошка выпьет его ночью. Я только боюсь, что вы очень устали, мисс Соммерсон, и вместо прогулки для вас, может быть, лучше отдохнуть в постели.

– Я вовсе не устала, душа моя, – сказала я, – и очень охотно иду прогуляться.

– Если вы уверены в этом, – возразила мисс Джэллиби, – так я пойду и оденусь.

Ада тоже вызвалась идти вместе с нами и деятельно занялась своим туалетом. Не предвидя никакой возможности сделать что-нибудь лучшее для Пипи, я предложила ему умыть его и снова уложить спать в мою постель. Он согласился с этим без малейшего сопротивления. Во время умыванья он глядел на меня выпучив глаза, как будто никогда он не был и никогда не будет в течение всей своей жизни приведен в такое крайнее изумление; в то же время, он казался чрезвычайно жалким, не произносил ни одной жалобы и весьма охотно отправился спать, лишь только кончилось умыванье. Сначала я находилась в крайней нерешимости касательно нашей прогулки; я считала этот поступок за непростительную вольность – но вскоре размыслила, что в здешнем доме едва ли кто обратит на это внимание.

Среди хлопот, которые наделял мне Пипи, среди приготовлений к прогулке и приведения в порядок туалета Ады, я вскоре оправилась от неприятного чувства, которое тяготило меня после дурно проведенной ночи, и щеки мои покрылись ярким румянцем.

Мы спустились в кабинет и увидели, что мисс Джэллиби старалась согреться перед камином, который Присцилла затопляла, с запачканным донельзя комнатным подсвечником, выбросив из него сальный огарок, для лучшей и скорейшей растопки. Как в кабинете, так и в столовой, каждый предмет оставался в том же самом виде, в каком находился накануне, и, по-видимому, должен был сохранить этот вид в течение наступившего дня. Скатерть со стола не снималась, но лежала приготовленною для завтрака. Крошки, пыль и черновые бумаги встречались на каждом шагу. Несколько оловянных кружек и молочный кувшин висели на той самой решетке, где завязла голова бедного Пипи. Дверь на улицу стояла настежь. Завернув за ближайший угол, мы встретили кухарку, которая только что вышла из водочной лавочки и утирала себе рот. Проходя мимо нас, она сказала, что заходила туда узнать который час.

Еще до встречи с кухаркой, мы встретили Ричарда, который, на небольшой площадке усердно занимался пляской, стараясь отогреть себе ноги. Раннее появление наше на улице приятно изумило Ричарда, и он с величайшим удовольствием вызвался разделить с нами прогулку. Вследствие этого, он взял на свое попечение Аду, а мисс Джэллиби и я пошли впереди. Здесь должно упомянуть, что мисс Джэллиби снова углубилась в мрачное расположение духа, и, право, я ни под каким видом не решилась бы подумать, что она любит меня, если б сама она не призналась в том.

– Куда же вы хотите идти? – спросила она.

– Куда-нибудь, моя милая, – отвечала я.

– Куда-нибудь, по-моему, все равно, что никуда, – сказала мисс Джэллиби и остановилась с явным выражением сильной досады.

– Во всяком случае, надо же идти куда-нибудь, – сказала я.

И она повела меня вперед самым скорым шагом.

– Мне все равно! – говорила она. – Можете быть моей свидетельницей, мисс Соммерсон. Я говорю вам теперь, что мне все равно, что я ни о чем не забочусь, ни до чего мне нет дела, но если он, с своим лоснящимся костлявым лбом, будет ходить в ваш дом, вечер за вечером, до тех пор, пока не достигнет мафусаиловых лет, я и тогда бы ничего ему не сказала. О, если бы вы знали, в каких ослов превращают себя он и моя мама!

– Что ты это говоришь! – возразила я, с видом упрека за внезапный эпитет и сильное ударение, которое мисс Джэллиби нарочно сделала над ним. – Не забудьте, ваш долг, как дочери…

– Позвольте, позвольте, мисс Соммерсон! Не говорите мне о долге дочери, а скажите прежде, исполняет ли мама долг матери? Мне кажется, она душой и телом предана публике и Африке. В таком случае, пусть публика и Африка и оказывают ей долг дочери: это скорее касается до них, это скорее их дело, а отнюдь не мое. Для вас это кажется ужасно, как я замечаю. И прекрасно, для меня это тоже ужасно, для нас обеих ужасно, и потому мы кончим говорить об этом.

И вместе с этим мисс Джэллиби повлекла меня вперед быстрее прежнего.

– Но все же, я снова повторю, пусть он приходит к нам, приходит и приходит, а я не промолвлю с ним ни слова, и терпеть его не могу. Если есть в мире предмет, который я презираю и ненавижу, то это предмет, о котором он и мама так горячо рассуждают. Меня удивляет, каким образом у камней на мостовой против нашего дома достает столько терпения, чтоб оставаться на месте и быть свидетелями таких несообразностей и безрассудства, какие обнаруживаются во всей этой великолепно-звучной нелепости и в распоряжениях моей мама!

Мне нетрудно было понять, что слова мисс Джэллиби относились к мистеру Квэйлю, молодому джентльмену, который являлся вчера после обеда. К счастью, я была избавлена от неприятной необходимости продолжать этот разговор. Ричард и Ада, обогнав нас, громко засмеялись и спросили, не намерены ли мы начать правильный бег взапуски. Прерванная таким образом мисс Джэллиби сделалась безмолвна и шла подле меня с весьма угрюмым видом, между тем как я любовалась нескончаемою последовательностью и разнообразием улиц, множеством народа, снующего взад и вперед мимо нас, множеством телег, тянувшихся по всем направлениям, любовалась деятельными приготовлениями в магазинах, уборкой окон блестящими товарами и выметанием на улицу сора, около которого бродили какие-то странные создания в лохмотьях, стараясь проникнуть своими взорами, не скрывается ли в нем булавочек или других ценных вещиц.

– Скажите на милость, кузина, – раздался позади меня веселый голос Ричарда, – кажется, нам никогда не удалиться от Верховного Суда! Хотя и другой совершенно дорогой, но мы снова пришли к месту вчерашней нашей встречи, и, клянусь печатью великого канцлера, и старая леди здесь!

И в самом деле, перед нами очутилась вчерашняя полоумная старушка: она приседала, улыбалась и с вчерашним видом покровительства говорила:

– Ах, какое счастье! Я снова вижу несовершеннолетних по делу Джорндис! Уж подлинно, что счастье!

– Вы очень рано выходите из дому, сударыня, – сказала я, в ответ на ее реверанс.

– Д-д-да! Я обыкновенно гуляю здесь очень рано… гуляю перед тем, как начнется заседание. Это место довольно уединенное. Здесь я привожу в порядок мои мысли для дневных занятий, – говорила старая леди, чрезвычайно жеманно. – Знаете, для моих дневных занятий непременно нужно иметь огромнейший запас здравого смысла. За правосудием Верховного Суда чрезвычайно трудно следить.

– Скажите, мисс Соммерсон, кто это? – прошептала мисс Джэллиби, прижимая мою руку крепче и крепче.

Старушка-леди одарена была, как видно, весьма тонким слухом. Она в ту же минуту отвечала на шепот моей спутницы:

– Я, дитя мое, я просительница – так называют меня в суде. Я просительница, к вашим услугам. Я имею честь регулярно присутствовать в заседаниях Верховного Суда… так себе, знаете… с моими документами. Не имею ли я удовольствия говорить еще с одной из юных особ, участвующих в деле Джорндис? – спросила старая леди, выправляясь от слишком низкого приседания и наклоняя голову набок.

Ричард, желая исправить вчерашнее легкомыслие, весьма учтиво объяснил, что мисс Джэллиби не имела никакой связи с нашим тяжебным делом.

– Ха! вот как! – сказала старая леди. – Значит она не ждет суда? Все же она состарится… но не будет чересчур стара. О, нет, нет! А знаете ли, ведь это сад Линкольн-Иннского Суда. Я называю его своим садом. В летнюю пору здесь столько тени, что не найдешь в другой беседке. Птички здесь поют так сладко, сладко! Я провожу здесь большую часть летних вакаций. А вы знаете, что эти вакации бывают чрезвычайно длинны. Неужели вы не знаете?

Мы ответили, что не знаем, и, по-видимому, ответили сообразно с ее ожиданиями.

– Эти вакации тогда кончаются, – продолжала старая леди, – когда листья с деревьев падают, и когда не найдется уже больше ни цветочка, чтобы делать букеты для великого канцлера, и тогда шестая печать, о которой упоминается в Апокалипсисе, снова открывается. Сделайте одолжение, загляните в мою квартиру. Это послужит для меня превосходным признаком – верной приметой. Юность, надежда и красота очень редко бывают у меня. Много прошло времени с тех пор, как они не бывали у меня.

Старая леди взяла меня за руку и, уводя меня и мисс Джэллиби с собой, кивнула Ричарду и Аде, следовать за ней. Я не знала, как отказаться от этого, и взглядом просила Ричарда помочь мне. Но в то время, как Ричард, вполовину изумленный и вполовину увлекаемый любопытством и вообще находившийся в крайнем недоумении, обдумывал, как бы отделаться от старой леди, не оскорбив ее, старая леди продолжала тащить нас вперед, а Ричард и Ада продолжали следовать за нами. Но все это время наша странная путеводительница, с улыбающейся снисходительностью, уверяла нас, что живет близенько.

Вскоре оказалось, что она говорила совершенную истину. Она жила так близко от места нашей встречи, что мы не успели еще привести ее в приятное расположение, хотя бы на несколько секунд, как она была уже дома. Припустив нас чрез небольшие боковые ворота, старая леди самым неожиданным образом очутилась вместе с нами в узком переулке, составляющем часть дворов и других переулков, как раз за стеною Линкольн-Иннского Суда.

– Вот и квартира моя, – сказала она. – Прошу покорно, войдите.

Она остановилась перед лавкой, над которой находилась вывеска: Крук, складочное место тряпья и бутылок. Под этою надписью длинными и тоненькими буквами прибавлялось: Крук, продавец морских принадлежностей. С одной стороны окна была выставлена картина, изображающая красную бумажную фабрику, подле которой стояла телега, и из нее выгружали огромнейший запас мешков с старыми тряпками. С другой стороны выглядывал билет: здесь покупаются кости. Далее другой билет: здесь покупается кухонная старая посуда. Потом еще билет: здесь покупается старое железо. Потом еще: здесь покупается старая бумага. Потом еще: здесь покупается старое платье мужское и дамское. Короче сказать, в этой лавке, по-видимому, все покупалось, но ничего не продавалось. Все окно заставлено было бесчисленным множеством грязной стеклянной посуды, как-то винных бутылок, бутылок из-под ваксы, аптекарских склянок, бутылок из-под имбирного пива и содовой воды, банок из-под пикулей и чернильных склянок. Упомянув о последних, я должна сказать, что лавка Крука во множестве маленьких подробностей прямо показывала, что находится в ближайшем соседстве с присутственным местом. Коллекция чернильных склянок была в особенности велика. На наружной стороне дверей висела небольшая, ежеминутно угрожающая падением полочка, загруженная истасканными, оборванными старинными томами, украшенными бумажным ярлычком, с надписью: Книги законов, каждая по девяти пенсов. Некоторые из надписей, замеченных мною, были написаны красивым приказным почерком, подобным тому, какой я видела на бумагах в конторе Кенджа и Карбоя и письмах, которые так долго получала от этой фирмы. Между ними одна, написанная тем же почерком, в особенности обращала на себя внимание: она не имела никакой связи с торговыми оборотами лавки, но служила простым объявлением, что почтенный человек сорока пяти лет желает заняться перепиской бумаг и обещает исполнить порученную ему работу красивым почерком и с возможною поспешностью: адресоваться в магазин мистера Крука, на имя Немо. На другой половинке двери развешено было множество подержанных мешков, синих и красных. Почти при самом входе в лавку, лежали груды старых хрупких пергаментных свитков, и полинялых, с загнутыми временем уголками, приказных бумаг. Мне представлялось, что все ржавые ключи, которые сотнями валялись в грудах старого железа, принадлежали некогда к замкам дверей или крепких сундуков в адвокатских конторах. Связки ветошек, накиданных на одну из чашек и около чашки деревянных весов, на конце рычага которых не находилось ни малейшей тяжести, составляли, по-видимому, изорванные мантии и другие принадлежности судейской одежды. В дополнение всей картины, оставалось только представить себе, как прошептал Ричард Аде и мне, когда мы стояли у самого входа в лавку, не решаясь двинуться вперед, – оставалось только представить себе, что кости, сваленные в угол в одну страшную груду и как нельзя лучше очищенные от мясистых частиц, были кости клиентов! Погода все еще была туманная и совершенно затемнялась стеною Линкольн-Иннского Суда, перехватывающей свет дневной на расстоянии от окна лавки не более трех ярдов, а потому мы бы ничего не увидели внутри лавки без помощи зажженного фонаря, который переносился с одного места на другое каким-то стариком в очках и в мохнатой шапке. Повернувшись случайно к дверям, он увидел нас. Это был старик невысокого роста, с синевато-мертвенным морщинистым лицом; его голова утопала в его плечах, и из груди его вылетал белый пар, как будто внутри ее происходил пожар. Его грудь, подбородок и брови до того покрывались белыми, как будто подернутыми инеем волосами и морщиноватой кожей, что от пояса и до головы он казался старой коряжиной, прикрытой выпавшим снегом.

– Хе, хе! – сказал старик, приближаясь к дверям. – Вы, верно, продаете что-нибудь?

Весьма натурально мы отступили назад на несколько шагов и взглянули на нашу проводницу, которая всячески старалась открыть наружную дверь дома ключом, вынутым ею из кармана, и мистер Ричард сказал теперь, что так как мы уже имели удовольствие узнать, где она живет, то на этот раз должны проститься с ней, тем более, что срок нашей прогулки кончился. Но не так легко было проститься с ней, как мы предполагали. Она так причудливо и так убедительно умоляла нас войти хоть на минуточку и взглянуть на ее квартиру, и, убежденная в том, что появление наше в ее комнате послужило бы верным признаком к перемене ее счастья, она так сильно влекла меня за собой, что мне, да и всем другим, больше ничего не оставалось, как только согласиться. Я полагаю, что всех нас, более или менее, подстрекало любопытство, и, наконец, когда старик лавочник присоединил свои просьбы к просьбам старушки, говоря нам: «Ну, что же, угодите старухе! Ведь это займет у вас не больше минуты! Войдите, войдите! Пройдите через лавку, уж если уличная дверь не отпирается!», – мы окончательно решились войти, ободряемые откровенным смехом Ричарда и вполне полагаясь на его защиту.

– Это, извольте видеть, Крук – домовый хозяин, – сказала старушка, представляя нас владетелю дома и оказывая ему величайшую честь таким снисхождением. – Между здешними соседями он слывет под именем великого канцлера, а его лавка называется Верховным Судом. Я вам скажу, это человек весьма эксцентричный… чрезвычайно странный… о, уверяю вас, чрезвычайно странный!

Вместе с этим она сильно потрясла головой и постучала пальцем по лбу, стараясь дать нам понять, чтобы мы были добры и извинили его странности.

– Я вам скажу, ведь он того немного… ну, знаете, того… сума… – сказала старая леди, с выражением сознания в собственном своем достоинстве.

Старик подслушал эти слова и громко засмеялся.

– Что правда, то правда! – сказал он, освещая впереди нашу дорогу. – Меня действительно зовут здесь великим канцлером, а лавку мою Верховным Судом! А как вы думаете, почему нам дали эти названия?

– Вот уж, право, не знаю! – сказал Ричард весьма беспечно.

– Видите ли почему, – возразил старик, внезапно остановившись и повернувшись к нам лицом, – они… Хе, хе!.. Да какие чудные волосы-то! Вот прелесть, так прелесть! У меня в подвале три мешка битком набиты дамскими волосами; но между ними не найдется ни одного волоска такого прелестного, такого драгоценного! Какой цвет, какая густота, какая мягкость!

– Все это прекрасно, мой добрый друг! – сказал Ричард, крайне недовольный тем, что старик, взяв один из локонов Ады, перепускал его в своей желтой рукою. – Вы можете восхищаться этим, как восхищается каждый из нас, отнюдь не позволяя себе вольности.

Старик бросил на Ричарда быстрый, проницательный взгляд, отклонивший мое внимание от Ады, которая в эту минуту, возбуждаемая страхом и стыдливым смущением, была так прекрасна, что даже блуждающее внимание старой леди сосредоточилось на ней. Но когда Ада вступилась за старика и со смехом сказала, что нисколько не оскорблялась этим поступком, а напротив, гордилась таким истинным, неподдельным восхищением, мистер Крук также внезапно спрятался в самого себя и съежился, как за минуту перед этим выскочил из себя и выпрямился.

– Вы видите, какое множество самых разнообразных предметов находится здесь, – снова начал старик, поднимая кверху фонарь, для лучшего освещения своего магазина, – видите, какое их множество! И все они, как думают мои соседи (которые, к слову сказать, ровно ничего не знают), обречены мною гниению и разрушению; вот поэтому-то и дали такое название мне и моему магазину. У меня, как вы видите, огромнейший запас старинных пергаментных свертков и бумаг. Я, как видите, люблю-таки и ржавчину, и плесень, и паутины. У меня все то рыба, что попадает в мои сети. Мне трудно расстаться с тем, что я уже однажды залучил к себе (так по крайней мере думают мои соседи; да, впрочем, к слову сказать, что смыслят эти соседи? ровно ничего!); что было раз поставлено на место, того я и пальцем не трону… терпеть не могу подметания, убирания, чищенья и холения. Вот почему я получил такое название. Впрочем, мне до этого и нужды нет. Пускай себе, что хотят, то и говорят. Когда мой благородный и ученый собрат открывает заседание в Линкольн-Иннском Суде, я каждое заседание хожу туда повидаться с ним. Он не замечает меня; но я так его замечаю. Между нами нет большого различия. Мы оба роемся в пыли, плесени и ржавчине. Хе! Леди Джэн, поди сюда!

При этом огромная серая кошка спрыгнула с ближайшей полки к нему на плечо, и мы все вздрогнули от внезапного испуга.

– Хе, хе! леди Джэн. Покажи-ка им, как ты умеешь царапаться… Ха, хе! разорви, разорви это, миледи! – сказал мистер Крук.

Серая кошка соскочила на пол и вцепилась своими тигровыми когтями в связку ветоши с таким пронзительным, ужасным визгом, что при первых звуках его, мне показалось, что волосы на моей голове становятся дыбом.

– Она во всякое время готова сделать это же самое с каждым, на кого укажу, – сказал старик. – Надобно заметить вам, что, между прочими обыкновенными предметами, я собираю и кошачьи шкурки: по этому-то случаю Миледи и завелась в моем доме. А у нее прекрасная шкурка, вы сами это видите; однако, я не решился содрать ее, хотя это и не совсем-то согласно с моим обыкновением.

В это время он провел нас через всю свою лавку и в задней стене ее отворил маленькую дверь, выходившую на общее крыльцо. Когда он стоял у этой двери, положив свою руку на рукоятку замка, старушка-леди, до выхода из лавки, грациозно заметила ему:

– Благодарю вас, Крук, благодарю. Вы поступили прекрасно, жаль только, что долго задержали нас. Молодые мои друзья очень торопятся; да и у меня нет лишнего времени: через несколько минут наступит пора, когда мне должно отправляться в суд. А вы знаете, что дорогие мои гости тоже участвуют в суде: они находятся у него под опекой по делу Джорндис.