Холодный дом

Для меня кажется довольно странным и даже забавным быть в необходимости писать так много исключительно о себе: как будто это повествование должно служить моей биографией! Впрочем, моей маленькой особе в скором времени суждено будет занять место на заднем плане картины.

Прошло шесть счастливейших лет в Зеленолиственном (я повторяю это вторично), и в течение этого времени я видела в окружавших себя, как в зеркале, каждый период моего собственного возраста и все перемены, неизбежно связанные с этим возрастом, когда, в одно ноябрьское утро, я получила следующее письмо. Я не упоминаю здесь числа и года этого письма.

Старый Сквер, близ Линкольн-Иннского Суда.

По делу Джорндис и Джорндис.

«Милостивая государыня!

С разрешения Верховного Суда, наш клиент мистер Джорндис, имея намерение принять к себе в дом молодую леди, находившуюся до сего времени, как участница помянутого дела, под опекой Верховного Суда, желает доставить для нее образованную компаньонку и вследствие этого приказал уведомить вас, что он с удовольствием готов принять ваши услуги в качестве вышепомянутого лица.

Сообщая вам об этом, мы, с своей стороны, сделав надлежащие распоряжения, предлагаем вам прибыть в понедельник поутру, в восьмичасовом дилижансе, из Ридинга в Лондон, на улицу Пикадилли, и остановиться у винного погреба под вывеской «Белая Лошадь», где один из наших клерков будет ожидать вас и потом доставит вас в нашу контору.

Остаемся, милостивая государыня,

нашими покорнейшими слугами

«Кендж и Карбой».

Мисс Эсфирь Саммерсон.

О, никогда, никогда и никогда не забуду и того душевного волнения, какое произвело это письмо во всех моих маленьких подругах, во всем пансионе! Сколько трогательной нежности выражалось с их стороны в участии и сожалении ко мне! Сколько милосердия Небесного Отца, не позабывшего меня, проявлялось в том, что мой одинокий путь в этой жизни, – путь бесприютной сироты, был так гладок и легок, и в том, что Он расположил ко мне такое множество юных, невинных сердец! О, все это и я с трудом могла перенести, – не потому, чтобы мне хотелось видеть в них, при разлуке со мной, как можно меньше печали – о, нет, я боюсь, что совсем не потому, но удовольствие, которое я испытывала при этом, и скорбь, и гордость, и тайное грустное чувство, что сердце мое готово было разорваться и в то же время было полно беспредельного восторга.

Полученное письмо давало мне всего только пять дней на приготовление к отъезду. Можете представить себе, в каком положении находилось мое сердце, когда с каждой минутой, в течение этих пяти дней, мне представлялись новые доказательства любви и преданности, когда, наконец, с наступлением рокового утра меня водили по всем комнатам пансиона, с тем, чтобы я осмотрела их в последний раз, когда одни со слезами упрашивали меня: «Эсфирь, милая, добрая наша Эсфирь, проститесь со мной вот здесь, подле моей кровати, где вы прежде так ласково, так нежно говорили со мной!», когда другие умоляли только написать их имена моей рукой и прибавить к ним выражение моей любви, и они все окружили меня с прощальными подарками и, заливаясь слезами, говорили: «Что мы будем делать, когда наша неоцененная Эсфирь уедет от нас?», – когда я старалась высказать им, как кротки, как терпеливы и как добры все они были ко мне, и как благословляла и благодарила я каждую из них!

Можете представить, в каком положении находилось мое бедное сердце, когда обе мисс Донни столько же сокрушались при разлуке со мной, сколько и самая крошечная из всех пансионерок, когда горничные говорили мне: «Да благословит вас Небо, Эсфирь, куда бы вы ни уехали от нас!», и когда безобразный, хромоногий, старый садовник, который, казалось мне, в течение всех шести лет вовсе не знал о моем существовании, но теперь, едва переводя дух, догнал дилижанс, вручил мне маленький букет гераний и сказал, что я всегда была свет его очей… да, да! действительно он сказал мне эти самые слова!

Могла ли я, если ко всему этому прибавить обстоятельство, что когда, при проезде мимо маленькой приходской школы, меня поразило неожиданное зрелище бедных малюток, которые нарочно выстроились подле дома, чтобы послать мне прощальный привет, когда старый, убеленный сединами джентльмен и его почтенная супруга, которых дочь пользовалась моими наставлениями, которых дом я часто посещала, и которые считались в здешнем местечке самыми надменными людьми, когда и эти люди, забыв всякое приличие, кричали мне вслед: «Прощайте, Эсфирь, прощайте! Будьте счастливы, очень счастливы!», – могла ли я после этого не предаться молитве в карете и в немногих словах выразить всю благодарность, всю признательность моей души и повторить эти слова много и много раз!

Но, разумеется, я вскоре подумала, что, после всего сделанного для меня, мне не следовало привозить слезы туда, куда я отправлялась. Вследствие этого я подавила слезы и старалась успокоиться, беспрестанно повторяя: «Перестань, Эсфирь, это очень, очень дурно!» Наконец я успела развеселиться, хотя и не так скоро, как бы этому должно быть, и когда я прохладила глаза мои лавандовой водой, то было уже время ожидать появление Лондона.

Впрочем, я находилась в таком положении, что не успели еще мы отъехать от Ридинга на десять миль, как я была убеждена, что мы въезжали уже в Лондон, а когда мы и в самом деле въехали, мне казалось, что никогда не доедем до него. Как бы то ни было, когда карета наша начала скакать по мостовой, и особливо, когда встречные экипажи, по-видимому, наезжали на нас, и когда мы сами, по-видимому, наезжали на встречные экипажи, я начинала полагать, что мы приближались к концу нашего путешествия. И действительно, вскоре после этого дилижанс остановился.

На тротуаре стоял молодой джентльмен, вероятно, нечаянно замазанный чернилами.

– Позвольте доложить, сударыня, что я из конторы Кенджа и Карбоя, из Линкольн-Иннского Суда, – сказал он, обращаясь ко мне.

– Очень приятно, сэр, – отвечала я.

Молодой джентльмен был очень обязателен, и в то время, как он, осмотрев сначала, весь ли багаж мой был снят с дилижанса, помогал мне сесть в наемную карету, я спросила его, нет ли где-нибудь сильного пожара; потому что улицы до такой степени были заполнены густым темным дымом, что сквозь него почти ничего не было видно.

– О, нет, мисс, – отвечал он. – Это лондонская особенность.

Признаюсь, прежде я никогда не слыхала об этом.

– Это туман, мисс, – сказал молодой джентльмен.

– В самом деле? – сказала я.

Мы подвигались вперед медленно по самым грязнейшим и самым мрачнейшим улицам, какие когда-либо существовали в мире (так по крайней мере я думала), и среди такой ужасной суматохи, что я не могла надивиться, каким образом здешнее народонаселение сохраняет свой здравый рассудок. Наконец, мы миновали арку каких-то старинных ворот, внезапно очутились в тишине, проехали мимо безмолвного сквера и остановились в мрачном углу, подле крутой, каменной, с широкими ступенями лестницы, похожей на церковную лестницу. Да и в самом деле, недалеко отсюда находилось кладбище, обнесенное длинной колоннадой; поднимаясь по лестнице, я увидела из первого окна множество надгробных памятников.

Здесь находилась контора Кенджа и Карбоя. Молодой джентльмен провел меня мимо самой конторы в комнату Кенджа, где, мимоходом сказать, не было ни души, и весьма учтиво поставил для меня кресло подле яркого камина. После того он обратил мое внимание на маленькое зеркало, повешенное на гвозде с одной стороны камина.

– Быть может, мисс, вам угодно будет взглянуть на свой туалет после дороги, тем более, что вам предстоит явиться к канцлеру. Впрочем, я не говорю, чтобы это было совершенно необходимо, – учтиво сказал молодой джентльмен.

– Мне явиться к канцлеру? – спросила я, с крайним изумлением, которое, однако, в ту же минуту исчезло.

– Не беспокойтесь, мисс, – заметил молодой джентльмен, – вы явитесь для одной только формы. Мистер Кендж теперь в заседании. Он приказал вам свидетельствовать свое почтение, а между прочим, не угодно ли вам подкрепить себя (показывая на маленький столик, на котором стоял графин с вином и несколько бисквитов) и для препровождения времени взглянуть в газету (вручая мне ее)?

Вслед за тем он поправил огонь в камине и вышел из комнаты.

В комнате мистера Кенджа до такой степени было все странно, и тем страннее, что, несмотря на дневное время, она представляла из себя совершенную ночь, – свечи горели бледным пламенем, и вас окружали сырость и холод, – до такой степени было все странно в этой комнате, что, читая слова в газете, я вовсе не понимала их значения и находила, что перечитывала те же самые места по нескольку раз. Бесполезно было бы продолжать это занятие, и потому, оставив газету, я заглянула в зеркало, чтоб удостовериться в порядке своего туалета, бросила взгляд на комнату, вполовину освещенную, на истертые, покрытые пылью письменные столы, на кипы бумаг на столах и на шкафы, полные книг неизъяснимой наружности, хотя каждая из них во всякое время готова была сказать за себя что-нибудь дельное. После того я углубилась в размышления, думала, задумывалась, передумывала; уголь в камине горел, перегорал и потухал; свечи оплывали, горели тусклым, волнующимся огоньком, светильня нагорала, а снять было нечем, до тех пор, пока молодой джентльмен не принес грязных щипцов, и то уже спустя два часа после нашего приезда.

Наконец, явился и мистер Кендж. Я не заметила в нем никакой перемены; но он с своей стороны был очень изумлен моей переменой и, по-видимому, остался этим очень доволен.

– Так как вам, мисс Соммерсон, предназначено нами занять место компаньонки при одной молодой леди, которая находится теперь в кабинете лорда-канцлера, – сказал мистер Кендж, – поэтому мы считаем не лишним, если вы будете находиться теперь вместе с этой леди. Надеюсь, вы не будете чувствовать беспокойства или затруднения перед лицом великого канцлера.

– Нет, сэр, – отвечала я, – мне кажется, что это нисколько не должно беспокоить меня.

И действительно, после минутного размышления, я не видела ни малейшей причины, которая бы могла потревожить меня.

Вслед за тем мистер Кендж подал мне руку, и мы пошли по длинной колоннаде, обогнули угол и вошли в боковую дверь. Длинным коридором мы пробрались, наконец, в весьма комфортабельную комнату, где, перед ярко пылающим, огромным и громко-ревущим каминным огнем, я увидела молодого джентльмена и молоденькую леди. Они стояли, облокотившись на экран, поставленный между ними и камином, и о чем-то говорили.

При нашем входе они взглянули на меня, и яркий свет камина, отражавшийся на молоденькой леди, показал мне в ней прелестную девушку, – девушку с такими роскошными золотистыми волосами, с такими нежными маленькими губками и с таким открытым, невинным, внушающим доверие личиком.

– Мисс Ада, – сказал мистер Кендж, – рекомендую вам мисс Соммерсон.

Мисс Ада, чтоб встретить меня, выступила с радушной улыбкой и протянутой рукой; но, по-видимому, ее намерение в один момент изменилось, и, вместо обычного привета, она поцеловалась со мной. Короче сказать, она имела такую милую, неподдельную, пленительную манеру, что через несколько минут мы уже сидели в углублении окна и, при каминном огне, разливавшем розовый свет по всей комнате, говорили друг с другом так свободно и были так счастливы, как только могли быть счастливы две молоденькие девушки в первые минуты их знакомства.

О, какое тяжкое бремя спало с души моей! Я ощущала беспредельный восторг при одной мысли, что мисс Ада была откровенна со мной и обнаруживала свое расположение ко мне! Это было так мило, так великодушно с ее стороны и как нельзя более ободрило меня!

Молодой джентльмен, как говорила мисс Ада, был ее отдаленный кузен, и его звали Ричард Карстон. Это был юноша приятной наружности, с умным лицом и необыкновенным расположением к всегдашней веселости. Когда мисс Ада подозвала его к тому месту, где мы сидели, он стал подле нас и беседовал с нами как добрый, веселый и беспечный юноша. Он был очень молод, не более девятнадцати лет; было ли еще и столько, во всяком случае он казался двумя годами старше своей кузины. Как тот, так и другая были сироты, и, что всего неожиданнее и страннее было для меня, до этого дня они еще ни разу не встречались. Наша тройственная встреча в первый раз и в таком необыкновенном месте служила предметом нашего разговора, и мы говорили об этом без умолку, между тем как огонь, прекративший свое глубокое завыванье, подмигивал нам и щурил своими красными глазами, как бронзовый лев – по замечанию Ричарда поставленный перед входом в Верховный Суд.

Мы говорили вполголоса, потому что в комнату, где мы находились, беспрестанно входил и выходил из нее джентльмен в полном адвокатском облачении, в парике с косичкой, и при каждом его выходе и входе до нас долетал из отдаления глухой протяжный звук, который, по словам джентльмена, принадлежал одному из адвокатов, читавшему объяснение по нашей тяжбе перед лордом-канцлером. Наконец, он объявил мистеру Кенджу, что канцлер будет в кабинете через пять минут, и в скором времени мы услышали необыкновенный шум от множества ног. Мистер Кендж сказал нам, что заседание кончилось, и что лорд-канцлер находится уже в соседней комнате.

Почти вслед за этим, джентльмен в парике отворил дверь и попросил мистера Кенджа войти. При этом мы все отправились в соседнюю комнату. Мистер Кендж шел впереди, вместе с любимицей моей души… Я до такой степени усвоила это название, так привыкла к нему, что не могу удержаться, чтоб не выразить его на бумаге. В комнате, в которую мы вошли, сидел лорд-канцлер за столом подле камина; он одет был очень просто; его черная мантия, обшитая прекрасным золотым галуном, небрежно лежала на ближайшем к нему стуле. При нашем входе милорд окинул нас проницательным взглядом, выражая в то же время в своих приемах вежливость и благосклонность.

Джентльмен в парике разложил на столе милорда кипы бумаг. Милорд выбрал одну из кип и начал перелистывать.

– Мисс Клэр, – сказал лорд-канцлер. – Мисс Ада Клэр?

Мистер Кендж представил ее, и милорд предложил ей сесть рядом с ним. Что он восхищался ею и принимал в ней участие, это заметила я с первого раза. Мне больно стало подумать, что родительский кров такого прелестного юного создания заменялся этим сухим официальным местом. Великий канцлер, при всех его прекрасных качествах, при всем его величии, казался самой жалкой заменой той любви и гордости, которых можно ожидать от одних только кровных родителей.

– Джорндис, которого тяжба рассматривается в нашем суде, – сказал великий канцлер, продолжая перевертывать листы, – кажется, тот самый, что называется Джорндис из Холодного Дома?

– Точно так, милорд, – отвечал мистер Кендж. – Он называется Джорндис из Холодного Дома.

– Какое скучное название! – заметил канцлер.

– Но в настоящее время это не скучное место, – сказал мистер Кендж.

– И Холодный Дом, – спросил милорд, – находится…

– В Хартфордшире, милорд.

– Мистер Джорндис из Холодного Дома не женат?

– Нет, милорд, – отвечал мистер Кендж.

Наступило молчание.

– Здесь ли молодой мистер Ричард Карстон? – спросил великий канцлер, обращаясь к молодому джентльмену.

Ричард поклонился и выступил вперед.

– Гм! – произнес великий канцлер, перевернув еще несколько листов.

– Если смею напомнить милорду, – сказал мистер Кендж, весьма тихим голосом, – мистер Джорндис из Холодного Дома желает доставить умную и благовоспитанную компаньонку для…

– Для мистера Ричарда Карстона?

Мне послышалось (впрочем, я не говорю наверное), мне послышалось, что это сказал милорд тоже тихим голосом и улыбнулся.

– Для мисс Ады Клэр, милорд. И вот именно эту молодую леди: мисс Соммерсон.

Великий канцлер бросил на меня снисходительный взгляд и ответил на мой реверанс весьма грациозно:

– Мне кажется, что мисс Соммерсон не находится в родственных связях ни с кем из тяжущихся лиц?

– Ни с кем, милорд!

Мистер Кендж не договорил еще этих слов, наклонился к милорду и начал что-то шептать. Милорд, устремив взоры свои на бумаги, внимательно слушал его, раза три кивнул головой, перевернул еще несколько листов и уже больше ни разу не взглянул на меня до нашего ухода.

После этого мистер Кендж и Ричард Карстон подошли к тому месту, где я стояла, оставив любимицу души моей (замечаете, что я снова не могу удержаться, чтоб не назвать ее этим именем!) сидеть подле великого канцлера. Милорд довольно тихо разговаривал с ней, спрашивал ее – как она мне впоследствии рассказала – хорошо ли она обдумала предложенное распоряжение, полагала ли она, что будет счастлива под кровлею Холодного Дома мистера Джорндиса, и почему именно она так полагала? Окончив это, он встал, величественно отпустил от себя мисс Аду и в течение двух-трех минут занялся разговором с Ричардом Карстоном. Он говорил с ним не сидя, но стоя, и уже с большей свободой и меньшей церемонией, как будто он хотя и был великий канцлер, но знал, каким образом вызвать чистосердечие юноши.

– Очень хорошо! – сказал великий канцлер вслух. – Я отдам приказание. Сколько могу судить, мистер Джорндис из Холодного Дома выбрал очень хорошую компаньонку для молодой леди. Эти слова сопровождались взглядом, устремленным на меня, и, сколько позволяют обстоятельства, все вообще распоряжения сделаны превосходно.

Он отпустил нас с видимым удовольствием, и мы вышли из его кабинета как нельзя более обязанные ему за его ласковый и вежливый прием, чрез который, разумеется, он нисколько не терял своего достоинства, но, напротив, нам казалось, что он приобретал его.

Когда мы дошли до колоннады, мистер Кендж вспомнил, что ему нужно воротиться на минуту и спросить у милорда несколько слов, и он оставил нас в густом тумане, вместе с каретой великого канцлера и лакеями, ожидавшими его выхода.

– Ну, слава Богу! – сказал Ричард. – Одно дело кончено. Не скажете, мисс Соммерсон, куда мы отправимся теперь?

– А разве вы не знаете? – спросила я.

– Решительно не знаю.

– И вы тоже не знаете, душа моя? – спросила я Аду.

– Вовсе не знаю. А вы?

– Столько же знаю, сколько и вы.

Мы взглянули друг на друга, едва удерживаясь от смеха. Мы были похожи в эту минуту на сказочных детей в дремучем лесу! Как вдруг к нам подошла какая-то странная, небольшого роста старушка, в измятой шляпке и с ридикюлем в руке. Она присела перед нами и улыбнулась нам как-то особенно церемонно.

– О! – сказала она. – Да тут вся опека мистера Джорндиса. Очень, очень счастлива иметь эту честь! Признаюсь, для молодости, для надежды и для красоты это чудесный признак, когда они очутятся в здешнем месте и потом не знают, как выбраться из него.

– Сумасшедшая! – прошептал Ричард, вовсе не подозревая, что старушка услышит его.

– Правда, правда, молодой джентльмен: сумасшедшая, – подхватила она так быстро, что бедный Ричард сгорел от стыда, – я сама находилась под опекой; а тогда я не была сумасшедшей, – продолжала она, приседая низко и улыбаясь при конце каждой коротенькой сентенции. – У меня были и юность и надежда… я думаю, и красота. Теперь это все равно. Ни одно из этих трех прекрасных качеств не послужило мне в пользу, не спасло меня. Я имею честь присутствовать в суде, не пропуская ни одного заседания… присутствую с моими документами. Я ожидаю суда… то есть… дня Страшного Суда. Я сделала открытие, что шестая печать, о которой упоминается в Апокалипсисе, это – печать великого канцлера. Она уже давным-давно открыта! Пожалуйста, примите мое благословение!

В то время, как Ада начала обнаруживать страх, я, чтоб успокоить немного бедную старушку, сказала, что мы очень благодарны ей.

– Д-д-да-с, благодарны-с, – отвечала она, весьма жеманно. – Я воображаю, как вы благодарны. А вот и Сладкоречивый Кендж. У него есть свои документы! Как поживает ваше высокопочтение?

– Помаленьку, помаленьку. Пожалуйста, добрая душа моя, не беспокой молодых людей, не будь им в тягость, – сказал мистер Кендж, уводя нас по направлению к своей конторе.

– О, нет, ни под каким видом, – сказала полоумная старуха, продолжая следовать за нами около меня и Ады. – Сохрани меня Бог быть кому-нибудь в тягость! Я намерена передать им все мое имение; а это, мне кажется, не значит беспокоить их! Я ожидаю суда… то есть… ожидаю дня Страшного Суда. А знаете ли, для вас это чудный признак… Примите же мое благословение.

Она остановилась внизу крутой, с широкими ступенями, каменной лестницы. Поднявшись наверх этой лестницы, мы оглянулись назад и увидели, что старушка все еще стояла на том же месте и продолжала говорить, приседая и улыбаясь при каждой коротенькой сентенции.

– Юность, и надежда, и красота, и Верховный Суд, и Сладкоречивый Кендж… Ха, ха!.. Пожалуйста, примите же мое благословение!

IV. Телескопическая филантропия

Мистер Кендж, когда мы прибыли в его контору, объявил, что мы проведем ночь в доме миссис Джэллиби, и потом, обратившись ко мне, сказал, что, по его мнению, я непременно должна знать, кто такая эта миссис Джэллиби.

– Совсем нет, сэр, я ее не знаю, – возразила я. – Может быть, мистер Карстон… или мисс Ада…

Но нет, они решительно ничего не знали об этой леди.

– И в самом деле! Так, позвольте, я вот что скажу вам. Миссис Джэллиби, – сказал мистер Кендж, повернувшись к камину спиной и устремив свои взоры в пыльный, передкаминный ковер, как будто в узорах этого ковра была начертана биография миссис Джэллиби, – я должен вам сказать, что миссис Джэллиби весьма замечательная женщина, по необыкновенной силе своего характера и по тому еще, что она совершенно посвящает себя публичным предприятиям. Она посвящала себя, в разные периоды, бесконечному разнообразию публичных проектов и в настоящее время (пока внимание ее не обратилось на какой-нибудь другой предмет) посвятила себя африканскому проекту, имеющему целью всеобщее разведение кофейного дерева и учреждение, из излишнего народонаселения нашего отечества, счастливых колоний на берегах африканских рек. Мистер Джорндис, всегда готовый помогать всякому предприятию, которое можно назвать добрым предприятием, – мистер Джорндис, к которому обращаются и которого уважают все филантропы, имеет, как мне кажется, весьма высокое понятие о миссис Джэллиби.

При этих словах мистер Кендж поправил свой галстук и взглянул на нас.

– А позвольте узнать, сэр, что за особа мистер Джэллиби? – спросил Ричард.

– А! о! Мистер Джэллиби, – сказал мистер Кендж, – мистер Джэллиби такая особа… такая особа… впрочем, мне кажется, вернее описания его особы нельзя представить, как только сказать вам, что он муж миссис Джэллиби.

– Это верно какая-нибудь диковинка, сэр, существо небывалое, – сказал Ричард шутливым тоном.

– Нет, я не говорю этого, – возразил мистер Кендж, весьма серьезно. – Тем более я не могу сказать этого, что вовсе не знаю мистера Джэллиби. Быть может, он и превосходный человек; одно только, он ужасно, так сказать, углублен… погружен в более блестящие качества своей жены.

После этого мистер Кендж объяснил нам, что так как дорога в Холодный Дом показалась бы нам в такую ночь крайне длинною, мрачною и скучною, и так как мы и без того уже проехали сегодня очень много, то мистер Джорндис сам предложил сделать это распоряжение, но что завтра до обеда к дверям дома мистера Джэллиби явится карета, которая и вывезет нас из Лондона.

Вслед за тем он позвонил в колокольчик, и в комнату вошел молодой джентльмен. Мистер Кендж, назвав этого джентльмена именем Гуппи, спросил его, отосланы ли вещи мисс Соммерсон «по принадлежности». Мистер Гуппи отвечал утвердительно и прибавил, что у подъезда уже давно дожидается карета отвезти и нас по принадлежности, если нам угодно.

– Мне остается только, – сказал мистер Кендж, прощаясь с нами пожатием руки, – выразить мое искреннее удовольствие (добрый день, мисс Клэр!), что распоряжения этого дня кончились (прощайте, мисс Соммерсон!), и мою искреннюю надежду, что это распоряжение непременно поведет всех, до кого оно относится, к счастью (очень рад, что имел честь познакомиться с вами, мистер Карстон!), поведет к благополучию и к тем существенным выгодам, которые ожидают нас впереди! Гуппи, смотри, чтобы дорогие мои гости доехали туда благополучно.

– Где же это «туда», мистер Гуппи? – спросил Ричард в то время, как мы спускались с лестницы.

– Весьма недалеко отсюда, – отвечал мистер Гуппи, – это будет за домом Тавия; вы ведь знаете этот дом?

– Напротив, я утвердительно могу сказать: не знаю, потому что приехал сюда из Винчестера, и для Лондона – совершенно чужой человек.

– Это будет сейчас за угол, – сказал мистер Гуппи. – Мы сейчас завернем в Канцлерский переулок, проедем немного по улице Голборн и минут через пять будем на месте; словом сказать, это отсюда как рукой подать. – А вот и опять лондонская особенность, – не правда ли, мисс?