Холодный дом

Под прикрытием ночи, слабодушный староста как призрак летает по переулку Чансри с своими повестками, в которых имя каждого судьи жалким образом искажено; даже самые повестки написаны совершенно непонятно. Одно только имя старшины написано верно и ясно; но его никто не читает, и никто не хочет его знать. Повестки наконец разнесены, свидетели приглашены, и старшина отправляется в магазин мистера Крука, где он назначил свидание нескольким беднякам. Бедняки эти сбираются, и их проводят во второй этаж, в комнату покойника, где они предоставляют огромным глазам в ставнях случай посмотреть на что-то новенькое, что составляет последнее жилище для никого и для каждого.

И вот, в течение всей той ночи, готовый гроб стоит подле старого чемодана. На постели лежит одинокий труп, которого стезя в жизни прокладывалась в течение сорока-пяти лет, но на этой стезе столько же осталось заметных следов, сколько остается их от младенца, заброшенного и заблудившегося в лабиринте улиц многолюдного города.

На другой день двор Крука оживился; так по крайней мере миссис Перкинс, более чем примирившаяся с миссис Пайпер, замечает в дружеской беседе с этой превосходной женщиной. Следственный судья должен держать заседание в гостинице Солнца, где гармонические митинги собираются два раза в неделю, и где стул президента бывает занят джентльменом, ознаменовавшим себя своей профессией, а противоположный стул – маленьким мистером Свильзом, комическим певцом, который питает необъятные надежды (согласно с билетом, выставленным в окне), что друзья соберутся вокруг него и поддержат его первоклассный талант. В течение наступившего утра гостиница Солнца ведет бойкую торговлю. Даже ребятишки, под влиянием общего волнения, до такой степени нуждаются в подкреплении сил, что пирожник, расположившийся на этот случай в одном из углов Подворья, замечает, что его пышки исчезают как дым, – между тем как приходский староста, переваливаясь с боку на бок во время прогулки своей между заведением мистера Крука и гостиницей Солнца, показывает некоторым скромным особам предмет, вверенный его хранению, и взамен того получает приглашение выпить стаканчик элю или чего-нибудь в этом роде.

В назначенный час приезжает следственный судья, которого присяжные ждут с минуты на минуту, и приезд которого приветствует стук кеглей, принадлежащих гостинице Солнца. Следственный судья чаще всех других смертных посещает общественные заведения. Запах опилок, пива, табачного дыма и спиртуозных напитков составляет неразрывную связь его призвания с смертью, во всех ее самых страшных видоизменениях. Приходский староста и содержатель гостиницы провожают его в комнату гармонических митингов, где он кладет свою шляпу на фортепьяно, и занимает виндзорское кресло в главе длинного стола, составленного из нескольких различного рода столов, поверхность которых украшена бесконечно разнообразным сцеплением липких колец, отпечатанных донышками кружек и стаканов. За столом размещается такое множество присяжных, какое могут только допустить его размеры. Все прочие располагаются между плевальницами и трубками или прислоняются к фортепьяно. Над головой судьи висит шнур с рукояткой для звонка и напоминает собою виселицу.

Начинается перекличка присяжных и произносится клятвенное обещание. В то время, как происходит эта церемония, между присутствующими производится некоторое волнение маленьким человеком с влажными глазами и воспламененным носом, пухлые щеки которого прикрываются огромными воротничками, и который смиренно занимает место у самого входа, как один из прочих зрителей, но, по-видимому, коротко знакомый с гармонической комнатой. Быстро пролетевший шепот говорит нам, что эта особа – маленький Свильз. Полагают, не без некоторого основания, что вечером, во время гармонического митинга, этот мистер Свильз представит следственного судью в карикатурном виде и доставит беспредельное удовольствие всему собранию.

– Итак, джентльмены… – начинает следственный судья.

– Молчать! – восклицает приходский староста.

Разумеется, это восклицание не относится к судье, хотя другие и могли бы допустить подобное предположение.

– Итак, джентльмены, – снова начинает судья, – вы приглашены сюда на следствие, по поводу скоропостижной смерти некоторой особы. Что он действительно умер, это будет вам показано; касательно же обстоятельств, предшествовавших кончине, и решения, какое вам угодно будет положить, смотря на… (кегли, опять кегли! господин староста! это нужно прекратить!)…смотря на эти обстоятельства, а не на что-нибудь другое. Первым делом нам следует осмотреть мертвое тело…

– Эй, вы! расступитесь! – восклицает старшина.

И сонм присяжных выходит из гармонической комнаты, в весьма неправильном порядке, как расстроенное погребальное шествие, и делает судебный осмотр во втором этаже дома мистера Крука, откуда некоторые из присяжных выходят бледные и чересчур торопливо. Приходский староста весьма заботится о том, чтоб два джентльмена, с заметно обтертыми обшлагами и с заметным недостатком в числе пуговиц, видели все, что нужно было видеть. Для вашего удобства, он нарочно приставляет маленький столик в комнате гармонических митингов, невдалеке от почетного места следственного судьи. Эти джентльмены, по образу жизни и по призванию – летописцы городских происшествий; а приходский старшина не чужд человеческих слабостей и питает надежды прочитать в печати о том, что говорил и делал «Муни, этот деятельный, умный староста такого-то прихода»; он даже желает увидеть имя Муни упомянутым так же свободно и в таком же покровительственном тоне, как упоминались в предшествовавших примерах имена великих людей!

Маленький Свильз ожидает возвращения судьи и присяжного суда. Ждет того же самого и мистер Толкинхорн. Мистера Толкинхорна принимают с особенным отличием и сажают подле судьи; его сажают между этим высоким блюстителем закона, между миниатюрным столиком, поставленным для летописцев, и ящиком для каменного угля. Следствие ведется своим чередом. Суд присяжных узнает, каким образом умер предмет судебного следствия, и больше ничего не узнают!

– Джентльмены! – говорит судья, – с нами присутствует знаменитый адвокат, который, как мне известно, случайно находился в доме Крука, когда сделали открытие смертного случая; но так как он, к пополнению нашего следствия, может повторить только показания медика, домовладельца и его квартирантки, поэтому я не считаю за нужное беспокоить его. Не знает ли кто-нибудь из соседей чего-нибудь о покойнике?

Миссис Перкинс выталкивает вперед миссис Пайпер. Миссис Пайпер, для соблюдения делопроизводства, произносит клятву в справедливости своих показаний.

– Джентльмены! да будет вам известно, это Анастасия Пайпер, замужняя женщина… Ну, что же миссис Пайпер, что вы намерены сказать нам по этому предмету?

Миссис Пайпер намерена и может сказать очень многое, сказать большею частью в скобках и без соблюдения знаков препинания, но высказать очень мало дельного. Миссис Пайпер живет на Подворье (муж ее занимается столярным ремеслом), и уже между соседями сделалось давным-давно известно (именно дни за два перед тем, как Александр-Джемс Пайпер умер на восемнадцати месяцах и четырех днях от роду; впрочем, никто и не ждал, что он будет долговечен: во время прорезания зубов этот младенец, джентльмены, перенес страшные страдания!)… так вот, изволите видеть, между соседями давным-давно распространились слухи, что подсудимый (миссис Пайпер непременно хотела называть покойника подсудимым) продал себя дьяволу. Вероятно, угрюмая наружность подсудимого послужила главным поводом к распространению подобной молвы. Миссис Пайпер часто видала подсудимого и находила, что вид его был действительно свирепый, и, чтоб не пугать детей, ему бы не следовало позволять показываться между ними (а если сомневаются в ее показаниях, то не угодно ли спросить у миссис Перкинс: она тоже здесь и во всякое время готова доказать, что делает честь ее супругу, самой себе и своему семейству). Она видела, как дети сердили подсудимого и выводили его из терпения (ведь дети всегда останутся детьми – нельзя же требовать, чтоб при их живом, резвом характере они были такими же солидными людьми, какими и вы, джентльмены, никогда не бывали). По поводу всего этого и по поводу его мрачного вида, ей часто снилось во сне, будто бы он вынимал мотыгу из кармана и рассекал голову маленькому Джонни (а этот ребенок не знал что такое страх и беспрестанно бегал за ним так близко, что чуть-чуть не наступал на пятки). Впрочем, она никогда не видела, чтобы подсудимый и в самом деле употреблял мотыгу или какое-нибудь другое орудие. Она видела, как он бегал от детей, как будто не имел к ним ни малейшего расположения; она не замечала, чтобы покойник когда-нибудь разговаривал не только с ребятами, но и взрослыми людьми (исключая, впрочем, мальчишки, который подметает весь переулок до самого угла; и если б этот мальчишка был здесь, он непременно бы сказал вам, что подсудимый часто с ним разговаривал).

«Здесь ли этот мальчик?» – вопрошает судья. «Его здесь нет», – отвечает староста. «Привести его сюда!» – говорит судья. Во время отсутствия деятельного и умного старосты судья разговаривает с мистером Толкинхорном.

– Ага! вот, джентльмены, и мальчик налицо.

Действительно, мальчик налицо, весьма грязный, весьма оборванный и с весьма хриплым голосом. Ну, мой милый! Впрочем, остановитесь на минуту. Предосторожность всегда не лишнее. Мальчику надо сделать несколько предварительных вопросов.

Зовут этого мальчика Джо. О своем имени он ничего больше не знает. Ему вовсе неизвестно, что каждый человек имеет по крайней мере два имени. Он ничего подобного не слышал. Для него имя Джо лучше всякого длинного названия. Джо полагает, что и это имя слишком длинно для него. Он не считает себя виновным в этом. Может ли он написать его? Нет. Он не умеет писать. У него нет ни отца, ни матери, ни друзей. В школе не бывал. Родительского крова не знавал. Знает, что метла есть метла, и знает, что лгать – грешно. Не помнит, кто ему сообщил понятие о метле и о лжи, но знает то и другое. Не может с точностью сказать, что будет ему после смерти, если скажет ложь джентльменам, но уверен, что ему сделают что-нибудь нехорошее, что его накажут за это, и накажут поделом, а поэтому он будет говорить истину.

– Все это ни к чему не ведет, джентльмены; это не идет к нашему делу! – замечает судья, печально покачав головой.

– Как вы думаете, сэр, можно ли принять это за показание? – спрашивает один из внимательных присяжных.

– Помилуйте, зачем? это, я вам говорю, не идет к делу! – замечает судья. Ведь вы слышали мальчика? слышали, как он сказал: «я не могу с точностью сказать вам», а, согласитесь сами, это ни к чему не ведет. Нам нельзя слушать вздор перед лицом правосудия. Это было бы ужасное злоупотребление. Отведите мальчика прочь.

Мальчика отводят прочь, к величайшему назиданию посторонних лиц, особливо маленького Свильза, комического певца.

Ну, что же теперь делать. Нет ли еще свидетелей? Но других свидетелей не является.

Очень хорошо, джентльмены! По произведенному следствию оказывается, что неизвестный человек, сделавший, в течение полутора года, привычку принимать опиум большими дозами, найден мертвым от излишнего приема. Если вы имеете причины думать, что он учинил самоубийство, вы можете сделать это заключение. Если же вы приписываете смерть этого человека несчастному случаю, то согласно с этим мнением будет сделан приговор.

Приговор делается согласно с этим мнением. Смерть неизвестного человека приписывается несчастному случаю. В этом нет ни малейшего сомнения. Джентльмены, заседание кончилось. Прощайте!

Следственный судья застегивает свой длиннополый сюртук и с мистером Толкинхорном дает в углу частную аудиенцию непринятому свидетелю.

Это несчастное, отталкивающее от себя создание только и знает, что соседние ребятишки часто с криком и бранью гонялись за покойным, которого он узнал по желтому лицу и черным волосам; что однажды, в холодную зимнюю ночь, когда он, то есть мальчик, дрожал от стужи на своем перекрестке, покойный, пройдя мимо, оглянулся назад, потом вернулся к нему, сделал мальчику несколько вопросов и, узнав, что у него в целом мире не было друга, сказал: «У меня тоже нет друзей, – нет ни души!» и подал ему денег на ужин и ночлег. С тех пор этот человек часто разговаривал с ним, часто спрашивал, каково он спал в прошедшую ночь, как он переносит холод и голод, не желает ли он скорее умереть, и тому подобные странные вопросы; что когда у этого человека не было денег, то, проходя мимо мальчика, он обыкновенно говорил: «Сегодня, Джо, я так же беден, как и ты!»; при деньгах же он всегда был рад поделиться с ним (чему несчастный мальчик верил от чистого сердца).

– Он был очень добр до меня, – говорит мальчик, отирая глаза лохмотьями своего рукава. – Я бы желал, чтоб в эту минуту он услышал меня. Он был очень добр до меня, очень, очень добр.

В то время, как мальчик боязливо спускался с лестницы, мистер Снагзби, дожидавшийся внизу, всовывает ему в руку полкроны. «Если увидишь меня, когда я, с своей хозяюшкой, то есть с женой моей, буду проходить мимо твоего перекрестка, – говорит мистер Снагзби, приложив указательный палец к кончику носа, – то, смотри, об этом ни гу-гу!»

Присяжные на несколько минут остаются в гостинице Солнца в дружеской беседе. Спустя немного, шестеро из них окружаются облаками табачного дыму, который неисходно господствует в помянутой гостинице; двое отправляются в Гамстет, а остальные четверо соглашаются идти вечером за полцены в театр и заключить дневные занятия устрицами. Маленького Свильза подчуют со всех сторон, – спрашивают его мнения насчет утреннего заседания, и он выражает его двусмысленными словами (его любимый способ объясняться). Содержатель гостиницы, сделав открытие, что маленький Свильз пользуется необыкновенной популярностью, в изысканных выражениях рекомендует его присяжным и всему собранию, и при этом замечает, что в характеристических ариях он неподражаем, и что гардероба его для драматических лиц не свезти на двух телегах.

Таким образом гостиница Солнца постепенно покрывается темнотой ночи и наконец ярко освещается газовыми лучами. Час гармонического митинга наступает. Джентльмен, знаменитый по своей профессии, занимает почетное кресло; обращается лицом (краснолицым) к крошечному Свильзу; друзья окружают их и поддерживают первоклассный талант. В самом разгаре вечера, крошечный Свильз обращается к собранию ценителей таланта с следующею речью: «Джентльмены, если позволите, я попробую представить вам сцену из действительной жизни, – сцену, которой я был свидетелем не далее, как сегодня». Громкие рукоплескания сопровождают речь и весьма ободряют крошечного Свильза. Он выходит из комнаты Свильзом, а возвращается следственным судьей (не имеющим ни малейшего сходства с действительным судьей), описывает следствие, с аккомпанементом фортепьяно, для разнообразия и с припевом (следственного судьи) типпи-дол-ли-дол, типпи-дол-ло-дол, типпи-ли!

Дребезжащее фортепьяно замолкает наконец, и гармонические друзья собираются вокруг своих подушек. Одинокого покойника, помещенного теперь в его последнее земное обиталище, окружают торжественный покой и безмолвие. В течение немногих часов безмятежной ночи на него взирают только два огромные глаза, прорезанные в ставнях. Если б мать этого одинокого, заброшенного человека, к груди которой он, будучи младенцем, ластился, поднимал глаза на ее лицо, озаренное чувством материнской любви, и не зная каким образом нежной ручонкой обнять шею, к которой карабкался, если бы мать этого отошедшего человека могла прозреть в будущее, – о, до какой степени это зрелище показалось бы ей невероятным! О, если в более светлые дни отлетевшей жизни в душе этого человека пылал огонь к любимой женщине, навсегда потухший теперь, то где же она в эти минуты, когда бренные останки любимого ею существа не преданы еще земле!

Хотя ночь и наступила, но в доме мистера Снагзби нет покоя; там Густер убивает сон, переходя, как выражается сам мистер Снагзби – не придавая этому слишком важного значения – от одного припадка к двадцати. Причина этих припадков состоит в том, что Густер имеет от природы нежное сердце, и что-то пылкое, весьма вероятно, пылкое воображение, которое, быть может, развилось бы в ней, если б постоянный страх возвратиться в благотворительное заведение не служил препятствием к этому развитию. Как бы то ни было, но только рассказ мистера Снагзби, за чаем, о судебном следствии, при котором он лично присутствовал, до такой степени подействовал на чувствительную Густер, что за ужином она спустилась в кухню, предшествуемая куском голландского сыра, и упала в обморок необыкновенно продолжительный; от этого припадка она оправилась только затем, чтобы упасть в другой, в третий и так далее, в целый ряд припадков, отделяемых один от другого небольшими промежутками, которые она употребляла на убедительные просьбы к миссис Снагзби не прогонять ее, «когда она очнется», и упрашивала всех вообще в доме мистера Снагзби положить ее на каменный пол и отправляться спать. Не смыкая глаз в течение ночи и услышав наконец, что петух на ближайшем птичьем дворе начинает приходить в искренний восторг по случаю наступавшего рассвета, мистер Снагзби, этот терпеливейший из людей, вдохнув в себя длинный глоток воздуха, говорит: «Наконец-то, любезный мой! а я уж думал, не умер ли ты».

Какой вопрос разрешает эта восторженная птица, распевая во все горло, или зачем она должна петь таким образом при наступлении утреннего света, – обстоятельство, которое ни под каким видом не может быть важным для нее, мы не беремся объяснить: это ее дело (люди – дело другое: они кричат громогласно, при различных торжественных оказиях). Достаточно сказать, что вместе с криком петуха, наступает рассвет, за рассветом – утро, за утром – полдень.

Деятельный и умный приходский староста, имя которого появилось в утренней газете, приходит с отрядом бедняков в дом мистера Крука и уносит тело нашего отошедшего любезного собрата на тесное, чумное грязное кладбище, откуда заразительные болезни часто сообщаются телам наших собратий и сестер, еще не отошедших из этого мира. Они разрывают клочок смердящей земли, от которой турок отвернулся бы с презрением и затрепетал бы кафр, и опускают туда нашего любезного собрата, исполняя обряд христианского погребения.

Там, где дома окружили небольшое пространство земли плотной стеной, прерываемой в одном только месте отверстием, служащим входом, – там, где все пороки жизни действуют прямо на смерть, и где всякое заразительное дыхание смерти, все элементы тления действуют прямо на жизнь, – там предают земле нашего любезного собрата, там обрекают его тлению.

Наступи скорее, ночь, наступи, непроницаемая темнота! впрочем, вы не можете явиться слишком скоро или оставаться слишком долго подле такого места! Явитесь скорее, блуждающие огоньки, в окнах этих безобразных домов, и вы, которые совершаете пороки внутри этих домов, совершайте их по крайней мере опустив занавес на эту страшную сцену! Покажись скорее, газовое пламя, так угрюмо пылающее над железными воротами, на которых ядовитый воздух ложится какими-то скользкими слоями! О, как бы хорошо было, если б эти слои говорили каждому прохожему: «Взгляни сюда!»

С наступлением ночи, сквозь арку ворот проходит изогнутая фигура и приближается к железной ограде. Руками она придерживается за ворота, посматривает сквозь решетку и в этом положении остается на некоторое время.

После этого фигура слегка обметает ступеньки, ведущие на кладбище, очищает проезд под воротами. Она исполняет все это деятельно и аккуратно, потом снова смотрит за решетку и уходит.

– Джо! ты ли это? Да, ты!

Хотя и отверженный свидетель, который «не умеет сказать», что будет сделано предмету его попечений руками более сильными, чем людские руки, ты еще не совсем обретаешься во тьме. В твоих несвязных словах: «Он был добр до меня, очень добр!», является отдаленный и радостный луч света!

XII. На страже

Ненастье в Линкольншире прекратилось наконец и Чесни-Волд как будто несколько ожил. Миссис Ронсвел обременена гостеприимными заботами: сэр Лейстер и миледи должны на днях возвратиться из Парижа. Фешенебельная газета уже узнала об этом и сообщает радостные вести омраченной Англии. Она узнала также, что сэр Лейстер и миледи соберут в своей древней, гостеприимной фамильной линкольнширской резиденции блистательный и отличный круг élite из beau monde (фешенебельная газета, как всем известно, весьма слаба в английском диалекте, но зато гигантски сильна во французском).

Для оказания большей чести блистательному и отличнейшему кругу, а равным образом и самому поместью Чесни-Волд, разрушенный мост в парке исправлен, и вода, вступившая теперь в надлежащие пределы, картинно в них колышется и придает особенную прелесть всему ландшафту, видимому из окон господского дома. Светлые, но холодные лучи солнца проглядывают сквозь чащу хрупкого леса и награждают улыбкой одобрения резкий ветерок, развевающий поблекшие листья и осыпающий мох. Они скользят по всему парку, гоняясь за тенью облаков, как будто ловят их и никогда не настигают. Они заглядывают в окна господского дома, бросая на дедовские портреты темные полосы и пятна яркого света, о которых живописцы и не помышляли. На портрет миледи они бросают ломанную полосу света, которая как молния спускается в камин и, по-видимому, хочет раздробить его в дребезги.

Под теми же светлыми, но негреющими лучами солнца и при том же резком ветерке миледи и сэр Лейстер возвращаются в отечество в своей дорожной вознице (позади которой в приятной беседе сидят горничная миледи и камердинер милорда). С весьма значительным запасом бренчанья, хлопанья бичом и множества других побудительных мер и увещаний со стороны двух безседельных коней с развевающимися гривами и хвостами, и двух центавров в лакированных шляпах и в ботфортах, путешественники выезжают из Отеля Бристоля на Вандомской площади, мчатся между колоннами улицы де-Риволи, испещренной полосами света и тени, к площади Конкорд, в Елисейские Поля, к воротам Звезды и наконец за шлагбаум Парижа.

Правду надобно сказать, путешественники наши не могут ехать слишком быстро, потому что миледи Дэдлок даже и здесь соскучилась до смерти. Концерты, собрания, опера, театры, поездки – ничто не ново для миледи под этим устарелым небом. Не далее, как в прошлое воскресенье, когда бедняки в Париже веселились, играя с детьми между подстриженными деревьями и мраморными статуями Дворцового Сада, или гуляли в Елисейских Полях и извлекали элизиум из фокусов ученых собак и качелей на деревянных лошадках, или за городом, окружив Париж танцами, влюблялись, пили вино, курили табак, бродили по кладбищам, играли на бильярде, в карты, в домино, поддавались обману шарлатанов и другим соблазнительным приманкам, одушевленным и неодушевленным, – не далее, как в прошедшее воскресенье, миледи, под влиянием неисходной скуки и в когтях гиганта отчаяния, почти возненавидела свою горничную, за то, что она находилась в веселом расположении духа.

Миледи, следовательно, невозможно слишком быстро удалиться от Парижа. Неисходная скука ожидает ее впереди, точно так же, как остается позади. Одно только, и то неверное, средство избавиться от скуки: это – бежать от того места, где привелось испытать ее. Так исчезай же Париж в туманной дали и пусть новые сцены, новые и бесконечные аллеи, пересекаемые другими аллеями обнаженных деревьев, заступят твое место! И когда придется еще раз взглянуть на тебя, то откройся за несколько миль, пусть ворота Звезды покажутся беленьким пятнышком, озаренным яркими лучами солнца, пусть самый город представится бесконечной стеной на беспредельной равнине и две темные четырехугольные башни пусть высятся над ним как некие гиганты.

Сэр Лейстер почти постоянно находится в приятном расположении духа; он не знает, что такое скука. Когда нет у него другого занятия, он занимается созерцанием своего собственного величия. Иметь такой неиссякаемый источник для своего развлечения – это весьма важная выгода для человека. Прочитав полученные письма, он разваливается в угол кареты и, по обыкновению, начинает соображать, какую важную роль суждено ему разыгрывать в обществе.

– У вас сегодня необыкновенно много писем, – говорит миледи после продолжительного молчания.

Чтение утомило ее. На пространстве двадцати миль она с трудом прочитала страницу.

– Да, очень много, но ни одного интересного.

– В числе их, кажется, есть одно из предлинных посланий мистера Толкинхорна?

– От вас ничто не может скрыться, – замечает сэр Лейстер с некоторым восхищением.

Миледи вздыхает.

– Это несноснейший из людей, – замечает она.

– Он посылает… извините, миледи, я совсем было забыл… он посылает и вам несколько слов, – говорит сэр Лейстер, выбирая письмо и раскрывая его. – С этими сменами лошадей я совсем было забыл о его приписке. Извините, миледи. Он пишет (сэр Лейстер так медленно вынимает очки, так медленно надевает их, что миледи начинает обнаруживать раздражительность)…он пишет… «касательно спорного дела о тропинке»… Ах, извините, миледи, я совсем не то читаю. Он пишет… да! вот оно! Он пишет: «Свидетельствую глубочайшее почтение миледи; надеюсь, что перемена места благодетельно подействовала на их здоровье. Сделайте одолжение, сэр, передайте миледи (быть может, это их интересует), что, по возвращении вашем, я имею нечто сообщить им касательно лица, переписывавшего объяснения по известному вам процессу, почерк которого так сильно возбудил любопытство миледи. На днях я видел его».