Холодный дом

– О, как же, сэр! мы отдавали ему ваши бумаги.

– Думая о более важных делах, я совсем забыл, где он живет.

– Перейдя переулок, сэр. Он живет… – мистер Снагзби делает еще усиленный глоток, как будто кусок хлеба с маслом превратился в горле в кусок камня… – он живет в магазине старого тряпья и разного хламу.

– Я иду теперь домой: не можете ли вы указать мне этот дом?

Мистер Снагзби скидает с себя серенький сюртук, надевает черный, снимает шляпу с гвоздика.

– А вот и моя хозяюшка! – говорит он вслух. – Душа моя, будь так добра, пошли кого-нибудь из молодцов поглядеть за магазином, а я провожу мистера Толкинхорна через переулок… Рекомендую вам, сэр, это миссис Снагзби… я отлучусь минутки на две, душа моя.

Миссис Снагзби делает поклон адвокату, уходит за конторку, наблюдает за ними из-под сторы, потихоньку уходит в заднюю половину магазина и смотрит в книгу, которая осталась открытою. По всему видно, что любопытство сильно овладело ею.

– Вам это место покажется, сэр, весьма угрюмым, – говорит мистер Снагзби, почтительно шествуя по мостовой и предоставляя узенький тротуар в полное распоряжение адвоката, – ну да уж и люди-то там крайне угрюмые. Вообще это какой-то дикий народ, сэр. Преимущество господина, к которому идем, состоит в том, что он никогда не спит. Дайте ему работу, и он не сомкнет глаз, пока не кончит.

На дворе уже совершенно стемнело и газовые фонари производят полный эффект. Сталкиваясь с писцами, торопившимися на почту с заготовленными в течение дня письмами, встречаясь с стряпчими и прокурорами, идущими домой к обеду, со всякого рода челобитчиками, истцами и ответчиками, и вообще с толпами народа, на пути которого вековая мудрость юриспруденции поставила миллионы преград к совершению самых обыкновеннейших занятий в жизни, пробираясь по уличной грязи (из чего составляется эта грязь, никто не знает, откуда и зачем она собирается вокруг нас, также никто не знает, – знаем только, что когда ее соберется слишком много, мы находимся в необходимости счистить ее), – пробираясь по такому пути, адвокат и присяжный комиссионер подходят к магазину тряпья и всякого хламу, к складочному месту никуда негодного товара, расположенному под тенью стены Линкольн-Иннского Суда и содержимому, как возвещает вывеска всем, до кого это может касаться, неким мистером Круком.

– Вот тут живет ваш переписчик, – говорит присяжный комиссионер.

– А! так вот он где живет! – беспечным тоном произносит адвокат. – Благодарю вас, Снагзби.

– Вам не угодно ли зайти к нему?

– Нет, благодарю вас; теперь я не имею надобности в нем… я тороплюсь теперь домой. Добрый вечер, Снагзби! благодарю вас.

Мистер Снагзби приподнимает шляпу и возвращается к своей хозяюшке и к чаю.

Но мистер Толкинхорн вовсе не торопится домой. Он отходит на небольшое расстояние, ворочается назад, снова подходит к магазину мистера Крука и прямо входит к нему. В магазине темно; в окне стоит свеча или что-то в роде свечи с нагоревшей светильней; в самой отдаленной части магазина перед камином сидит старик и подле него кошка. Старик встает и с другой нагоревшей свечой идет навстречу адвокату.

– Скажи пожалуйста, дома твой постоялец?

– Который из них, сэр? мужчина или женщина? – спрашивает мистер Крук.

– Мужчина, – тот самый, который занимается перепиской бумаг.

Мистер Крук внимательно осматривает незнакомца, узнает его с первого взгляда, получает инстинктивное убеждение в его аристократической известности.

– Угодно вам видеть его?

– Да.

– Это мне самому редко удается, – говорит мистер Крук, оскалив зубы. – Не прикажете ли позвать его сюда? Впрочем, сэр, едва ли можно надеяться, что он спустится сюда.

– В таком случае я сам поднимусь к нему, – говорит мистер Толкинхорн.

– Так не угодно ли подняться во второй этаж? Возьмите свечку. Пожалуйте сюда.

Мистер Крук и рядом с ним кошка останавливаются у лестницы и взорами провожают мистера Толкинхорна.

– Хи, хи! – произносит мистер Крук, когда мистер Толкинхорн почти совсем скрылся из виду.

Адвокат смотрит вниз через перила. Кошка раскрывает пасть и начинает шипеть.

– Смирно, леди Джэн! Будь скромна перед гостями! Ведь ты знаешь, что поговаривают о моем постояльце, – шепотом произносит Крук, поднимаясь по лестнице на две ступеньки.

– Что же о нем поговаривают?

– Да говорят, что продался нечистой силе; но ведь мы с вами лучше знаем об этом… нечистый не купит его. Но смею доложить вам, что мой постоялец такой нелюдим, такой угрюмый, что не отказался бы от сделки с нечистым. Пожалуйста, сэр, не рассердите его: вот мой совет.

Мистер Толкинхорн кивает головой и продолжает идти дальше. Он подходит к мрачной двери во втором этаже, стучит в эту дверь, не получает ответа, отворяет ее и в это время нечаянно загашает свечку.

Воздух в комнате до такой степени сперт, что свеча потухла бы сама собой, даже если бы мистер Толкинхорн не затушил ее. Комната эта очень небольшая, почти черная от копоти, сала и грязи. На ржавой, перегорелой решетке камина, согнутой на середине, как будто нищета сжимала ее в своих железных когтях, краснеет потухающий огонь обожженного каменного угля. В углу, подле камина, стоят простой дощатый стол и ломаная конторка, которых поверхность окроплена чернильным дождем. В другом углу, на одном из пары стульев, лежит оборванный старый чемодан, заменяющий платяной шкаф; более обширного помещения для гардероба и не требовалось, потому что бока чемодана ввалились вовнутрь, как щеки голодного человека. Пол ничем не прикрыт, – только подле камина тлеет веревочный мат, истертый до самой основы. Ни одна занавесь не прикрывает ночной темноты; вместо их окна задвинуты ставнями неопределенного цвета, и сквозь два узкие отверстия в этих ставнях голод мог бы увидеть свою жертву на одре.

Против камина, на низенькой кровати, адвокат, не решавшийся сделать шагу от дверей, видит лежащего человека. Цвет лица его желтый. Его длинные, взъерошенные волосы сливаются с его бакенбардами и бородой, точно также взъерошенными и длинными.

– Ало, мой друг! – восклицает мистер Толкинхорн и в то же время стучит в дверь железным подсвечником.

Ему кажется, что он разбудил своего друга. Но друг между тем, отвернувшись немного в сторону, лежит неподвижно, хотя глаза его совершенно открыты.

– Ало, мой друг! – еще раз кричит мистер Толкинхорн. – Ало, ало!

Свеча, которой светильня так долго тлела, окончательно потухает в подсвечнике, которым вместе с возгласами повторялись удары в дверь, и мистер Толкинхорн остается в непроницаемом мраке, и только два узеньких глаза в ставнях пристально смотрят на грязную кровать.

XI. Наш любезный собрат

Легкое прикосновение к морщинистой руке адвоката в то время, как он в крайней нерешимости стоит в мрачной комнате, заставляет его вздрогнуть и вскрикнуть:

– Это кто?

– Это я, – возражает старик, хозяин дома, которого тяжелое дыхание отзывается в ушах адвоката. – Неужели вы не можете разбудить его?

– Не могу.

– Что сделали вы с вашей свечой?

– Она погасла. Вот она; возьми ее.

Крук берет свечку, подходит к камину, наклоняется над потухающей золой и старается выдуть из нее огонь. Но в потухающей золе не оказывается и искры огня, и старания Крука остаются тщетными. Сделав несколько безответных возгласов к своему постояльцу и проворчав, что спустится вниз и принесет огня из магазина, старик уходит. Мистер Толкинхорн, по причинам, ему одному известным, не решается ждать возвращения Крука внутри комнаты, но выходит на площадку лестницы.

Желанный свет вскоре разливается по закоптелым стенам лестницы, вместе с тем, как Крук медленно поднимается наверх, в сопровождении зеленоглазой кошки, следующей за ним по следам.

– Скажи, неужели твой постоялец спит всегда так крепко? – вполголоса спрашивает адвокат.

– Хи, хи! не знаю, сэр! – отвечает Крук, тряся головой и вздергивая кверху свои мохнатые брови. – Я почти ровно ничего не знаю о его привычках; знаю только, что он держит себя взаперти.

Перешептываясь таким образом, они вместе входят в комнату, и когда огонь озаряет ее, два огромные глаза в ставнях, по-видимому, плотно смыкаются. Но не смыкаются глаза спящего на жалкой постели.

– Господи помилуй нас! – восклицает мистер Толкинхорн. – Он умер!

Крук опускает оледеневшую руку, которую приподнял было, и опускает ее так внезапно, что она как камень свешивается с кровати.

Крук и Толкинхорн бросают друг на друга моментальный взгляд.

– Пошлите за доктором! Кликните сверху мисс Фляйт! Я вижу яд подле кровати! Кликните скорее мисс Фляйт! – произносит Крук, раскидывая, как крылья вампира, свои костлявые руки над трупом постояльца.

Мистер Толкинхорн выбегает на лестницу.

– Мисс Фляйт! – кричит он. – Кто бы вы ни были, мисс Фляйт! Фляйт! скорее сюда! Торопитесь, мисс Фляйт!

Крук глазами провожает Толкинхорна, и в то время, как последний кличет мисс Фляйт, он находит случай подкрасться к старому чемодану и крадучи удалиться от него на прежнее место.

– Бегите, Фляйт, бегите! к ближайшему доктору! бегом бегите, Фляйт!

Этими словами Крук обращается к дряхлой, полоумной старушонке, своей квартирантке. Мисс Фляйт вбегает, в мгновение ока исчезает и вскоре приводит угрюмого, по-видимому, весьма недовольного, оторванного от обеда врача, с толстой верхней губой, покрытой слоем табаку, и с грубым шотландским произношением.

– Эге, друзья мои! утешьтесь! – говорит угрюмый доктор, окинув, после минутного молчания, окружающих внимательным взором. – Утешьтесь, друзья мои! Он мертв, как мертвый человек!

Мистер Толкинхорн, стоя подле старого чемодана, спрашивает, давно ли он умер.

– Давно ли он умер? – повторяет медик. – Разумеется, недавно! Да так себе часа три тому назад!

– Да-с, смею сказать-с, не дальше этого времени, – замечает темнолицый молодой человек.

Как и когда явился он по другую сторону кровати, никто не знает.

– А вы, должно быть, тоже по нашей части, сэр? – спрашивает первый доктор.

Темнолицый молодой человек отвечает утвердительно.

– В таком случае я могу уйти отсюда, – замечает первый доктор, – мне нечего здесь делать.

Вместе с этим кратковременный визит кончается, и доктор спешит окончить начатый обед.

Темнолицый молодой человек несколько раз подносит свечку к лицу покойника, тщательно осматривает адвокатского писца, который, сделавшись решительно никем, окончательно подтверждает права свои на принятую им на себя, но никем не признанную фамилию.

– Я очень хорошо припоминаю этого человека, – говорит молодой врач. – Года полтора тому назад он купил у меня опию. Скажите, есть кто-нибудь из вас сродни ему? – заключает медик, окинув взглядом предстоящих.

– Я здешний домохозяин, – угрюмо отвечает Крук, принимая свечку из протянутой руки молодого доктора. – Впрочем, когда-то он сказывал мне, что я ближайший ему родственник.

– Нет никакого сомнения, что он умер от излишней дозы опия, – продолжает медик. – Вы замечаете, какой сильный запах разливается по всей комнате. Да вот и тут (принимая чайник из костлявой руки Крука) положено этого яду такое количество, какого весьма довольно для отравы целой полдюжины людей.

– Неужели вы думаете, что он сделал это с умыслом?

– То есть что вы хотите сказать? с умыслом ли он принял лишнюю дозу?

– Ну да! – отвечает Крук, облизывая губы под влиянием любопытства, сообщающего невыразимый ужас.

– Не умею сказать вам, но должен считать такое предположение невероятным, потому что он привык принимать большие дозы. Впрочем, никто не может сказать вам утвердительно. Я полагаю, он был очень беден?

– Полагаю, что был. По крайней мере его комната не показывает, что он был богат, – говорит Крук, окидывая комнату своими зелеными, сверкающими глазами. – Надобно вам сказать между прочим, что с тех пор, как он поселился здесь, я ни разу не заглядывал к нему; а он был слишком молчалив, чтоб открывать передо мной свои обстоятельства.

– А что, он остался вам должен за квартиру?

– За шесть недель только.

– Ну так можно смело сказать, что он вам не заплатит, – говорит молодой человек, снова приступая к рассмотрению трупа. – Нечего и сомневаться, он мертв как фараон. Судя по его наружности и положению, смерть послужила ему отрадой. А должно быть в молодости он был красавец, был мужчиной благовидным.

И доктор, поместившись на конце постели, с лицом, обращенным к лицу покойника, и рукой, положенной на охладевшее сердце, произносит эти слова не без чувства.

– Я припоминаю, что в его манере, несмотря на всю его небрежность к своей наружности, было что-то особенное, обличающее его падение в жизни. Скажите, правда ли это? – продолжает он, еще раз окидывая взором предстоящих.

– Пожалуй вы захотите, чтобы я рассказал вам биографию тех барынь, волосами которых у меня внизу битком набиты мешки? – говорит Крук. – Кроме того, что он был моим постояльцем в течение восемнадцати месяцев и жил, или, пожалуй, не жил, одной только перепиской бумаг, я больше ничего не знаю о нем.

Во время этого разговора, мистер Толкинхорн, закинув руки назад, стоял в стороне от прочих, подле старого чемодана, совершенно чуждый всякого рода чувств, обнаруживаемых у кровати, – чуждый профессионального внимания молодого доктора к покойнику, – внимания, тем более замечательного, что оно, по-видимому, вовсе не имело никакой связи с его замечаниями касательно личности покойника, – чуждый какого-то неизъяснимого удовольствия, которое, против всякого желания, обнаруживалось на лице Крука, – чуждый благоговейного страха, под влиянием которого находилась полоумная старушка. Его невозмутимое лицо было так же невыразительно, как и его платье, не имеющее на себе нисколько лоску. Взглянув на него, другой бы сказал, что в эти минуты он вовсе ни о чем не думал. Он не обнаруживал ни терпения, ни нетерпения, ни внимания, ни рассеяния. Он ровно ничего не обнаруживал, кроме своей холодной скорлупы. Легче бы, кажется, можно было извлечь музыкальный тон из футляра какого-нибудь нежного инструмента, чем самый слабый тон души мистера Толкинхорна – из его оболочки.

Но вот наконец и он вступает в разговор: он обращается к молодому медику с своей холодной манерой, как нельзя более соответствующей его профессии.

– Я только что перед вами заглянул сюда, – замечает он, – и заглянул с тем намерением, чтобы дать этому уже умершему человеку, которого, мимоходом сказать, я никогда не видел в живых, несколько бумаг для переписки. Я узнал о нем от нашего комиссионера – Снагзби, живущего на Подворье Кука. Здесь, как кажется, никто ничего не знает об этом человеке: так недурно, я думаю, послать за Снагзби. Да вот кстати: не сходите ли вы?

Последние слова относились к полоумной старушке, которая часто видала его в Верховном Суде, которую он тоже часто видал, и которая охотно вызывается сходить за комиссионером.

Между тем как мисс Фляйт исполняет поручения, медик прекращает дальнейшие, бесплодные исследования и накидывает на предмет их стеганое одеяло, покрытое бесчисленным множеством заплат. После этого доктор меняется с мистером Круком парой слов. Мистер Толкинхорн соблюдает безмолвие и, по-прежнему, остается подле старого чемодана.

В комнату торопливо вбегает мистер Снагзби, в сереньком сюртучке и в черных нарукавниках.

– О, Боже мой, Боже мой! – говорит он. – Неужли это правда? Господи помилуй! как это удивительно!

– Снагзби, не можете ли вы сообщить хозяину здешнего дома какие-нибудь сведения об этом несчастном создании? – спрашивает мистер Толкинхорн. – Кажется, на нем остался долг за квартиру; да к тому же, вы знаете, его нужно похоронить.

– Я, право, ничего не знаю, сэр, – отвечает мистер Снагзби и в знак оправдания кашляет в кулак, – я решительно не знаю, что посоветовать вам, – разве только одно – послать за приходским старостой.

– Я не прошу вашего совета, – возражает мистер Толкинхорн. – Я бы и сам мог посоветовать…

(Я уверен, сэр, лучше вашего никто не посоветует, – говорит мистер Снагзби, не словами, но своим почтительным кашлем.)

– Я спрашиваю вас о том, не можете ли вы указать на кого-нибудь из его родственников, не можете ли сказать, откуда он прибыл сюда, или вообще что касается его.

– Уверяю вас, сэр, – отвечает мистер Снагзби, предварив ответ свой кашлем, выражающим глубокое смирение, – уверяю вас, сэр, что мне столько же известно, откуда он прибыл сюда, сколько известно…

– Сколько известно вам, куда он отправился отсюда, – дополняет доктор, чтоб вывести мистера Снагзби из затруднительного положения.

Наступает молчание.

Мистер Толкинхорн устремляет взоры на присяжного комиссионера. Мистер Крук, с разинутым ртом, ожидает, кто первый нарушит молчание.

– Что касается до родственников покойного, – говорит мистер Снагзби, – то скажи мне теперь кто-нибудь: «Снагзби, вот тебе двадцать тысяч фунтов билетами английского банка, – только скажи, кто родственники этого человека», и клянусь вам, сэр, я и тогда не умел бы сказать! Года полтора тому назад, если только память не изменяет мне, – года полтора тому назад, он впервые явился жильцом в доме владельца нынешнего магазина тряпья и всякого хламу…

– Именно так: это было в ту самую пору, – замечает Крук, утвердительно кивая косматой головой.

– Так года полтора тому назад, – продолжает мистер Снагзби, заметно ободренный словами Крука, – однажды утром, сейчас после завтрака, этот человек явился ко мне в лавку и, встретив мою хозяюшку (употребляя это название, я подразумеваю миссис Снагзби), представил образец своего почерка и дал ей понять, что желает заняться перепиской бумаг, и находился – не придавая этому слишком важного значения (любимая поговорка мистера Снагзби во время чистосердечных объяснений, к которой он постоянно прибегал, для большей выразительности своего чистосердечия) – этот человек находился в затруднительном положении. Моя хозяюшка, надо вам заметить, не имеет обыкновения оказывать излишней благосклонности к незнакомым людям, особливо к таким – не придавая этому слишком важного значения – которые в чем-нибудь нуждаются. Впрочем, этот человек понравился моей жене, – не знаю, потому ли, что борода его была не брита, потому ли, что волоса его требовали некоторого попечения, или просто по одной только женской прихоти – и предоставляю вам самим решить это обстоятельство; знаю только, что она взяла образчик почерка и спросила его адрес. Нужно вам сказать, что моя хозяюшка немного туговата на ухо насчет собственных имен, – продолжает мистер Снагзби, посоветовавшись сначала с многозначительным кашлем в кулак, – и потому имя Немо она без всякого различия смешивала с именем Нимрода. Вследствие этого она взяла себе в привычку делать мне за нашей трапезой такого рода вопросы: мистер Снагзби, неужели вы не достали работы для Нимрода? – или мистер Снагзби, почему вы не дадите Нимроду громадных тетрадей по делу Джорндиса? или что-нибудь в этом роде. Таким-то образом он и начал получать от нас заказы; и в этом заключается все, что я знаю о нем; могу еще одно только прибавить, что он писал бойко и не гнался за отдыхом, до того не гнался, что если бы вы, например, отдали ему в среду вечером тридцать-пять канцлерских листов, он возвратил бы в совершенной исправности на другое утро в четверг. Все это, – заключает мистер Снагзби, делая весьма жантильное движение шляпой к постели, – я нисколько не сомневаюсь, подтвердил бы мой почтенный друг, если б находился в состоянии исполнить это.

– Не лучше ли рассмотреть бумаги покойника? – говорит мистер Толкинхорн, обращаясь к Круку. – Может статься, они наведут на след. По случаю скоропостижной смерти твоего постояльца, тебя, без всякого сомнения, призовут к следствию. Умеешь ты читать?

– Нет, не умею, – возражает старик, оскалив зубы.

– Снагзби! – говорит мистер Толкинхорн, – осмотрите с ним комнату. Иначе он наживет себе хлопот. Поторопитесь, Снагзби; я подожду здесь; если окажется нужным, я, пожалуй, засвидетельствую, что все ваши показания справедливы. Если ты подержишь, мой друг, свечу для мистера Снагзби, он увидит, чем может быть полезен для тебя.

– Во-первых, здесь есть старый чемодан, – говорит мистер Снагзби.

Ах, да! и в самом деле тут старый чемодан! А мистер Толкинхорн, по-видимому, и не замечал его, хотя и стоял подле него и в комнате кроме чемодана ничего больше не было!

Продавец морских принадлежностей держит свечу, а присяжный комиссионер канцелярских принадлежностей производит обыск. Медик облокачивается на угол камина; мисс Фляйт дрожит от страха и от времени до времени выглядывает из-за дверей. Даровитый последователь старинной школы, в тусклых, черных панталонах, перевязанных на коленях черными лентами, в своем огромном черном жилете и длиннополом черном пальто, с своим бантом шейного платка, так коротко знакомым английской аристократии, стоит аккуратно на прежнем месте и в прежнем положении.

В старом чемодане оказываются несколько старых, никуда негодных, ничего не стоящих платьев; в нем отыскивается пачка билетов на заложенные вещи – пачка этих паспортов чрез шоссейные заставы по дороге нищеты; там же находится измятая, истертая бумага, издающая сильный запах опия; на ней нацарапано несколько слов, как видно для памяти: принял тогда-то, столько-то гранов; принял вторично тогда-то; число гранов увеличил на столько-то; видно было, что эти приемы длились довольно долго, как будто с намерением регулярно продолжать их, и потом вдруг прекратились. Тут же находилось несколько грязных обрывков от газет, с описанием судебных следствий над мертвыми телами, и больше ничего. Снагзби и Крук осматривают маленький буфет и ящик окропленного чернилами стола. Но и там не отыскивается ни клочка от писем, ни от какой-нибудь рукописи. Молодой медик осматривает платье адвокатского писца. Перочинный ножик и несколько медных монет – вот все, что он находит. Наконец все убеждаются, что совет мистера Снагзби принадлежал к числу практических советов, и приглашение приходского старосты оказывается необходимым.

Вследствие этого маленькая полоумная квартирантка отправляется за старостой, а прочие выходят из комнаты.

– Пожалуйста, не оставляйте кошку здесь, – замечает доктор, – это не годится.

Мистер Крук выгоняет кошку, и она крадучись спускается по лестнице, размахивая гибким, пушистым хвостом и облизывая морду.

– Доброй ночи! – говорит мистер Толкинхорн и уходит домой беседовать с Аллегорией и углубляться в созерцания.

Между тем новость о скоропостижной смерти распространилась по всему кварталу. Группы соседей толпами рассуждают о происшествии. Передовые посты обсервационного корпуса (преимущественно ребятишки) выдвигаются вперед к самым окнам мистера Крука, в которых они совершают тщательную рекогносцировку. Полицейский страж уже поднялся в комнату покойника и снова спустился к уличной двери, где он стоит, как неприступная крепость, случайно удостаивая своим взглядом ребятишек, собравшихся у его подножия; но при этих взглядах атакующие окна мистера Крука колеблются и отступают. Миссис Перкинс, которая вот уже несколько недель находится в разрыве с миссис Пайпер, вследствие неудовольствия, возникшего по поводу сильной потасовки, претерпленной молодым Пайпером от молодого Перкинса, возобновляет при этой благоприятной оказии дружеские отношения. Прикащик из ближайшего углового погребка, обладая официальными сведениями о жизни человеческой вообще и в частности близкими сношениями с пьяными людьми, обменивается с полицейским несколькими сентенциями, обличающими взаимную друг к другу доверчивость; он имеет вид неприступного юноши, недосягаемого для руки констебля, незаточаемого в съезжих домах. Разговор ведется из окон одной стороны Подворья в окна противоположной стороны. Из переулка Чансри являются курьеры с открытыми головами; они спешат узнать в чем дело. Общее чувство, кажется, выражает радость, что смерть похитила не мистера Крука, но его постояльца, хотя к этой радости и примешивалось чувство обманутых ожиданий насчет своих предположений. Среди этих ощущений является приходский староста.

Приходский староста хотя в обыкновенное время и не пользовался особенным расположением соседей, но в настоящую минуту становится популярным, как единственный человек, которому предоставлено право осматривать мертвые тела. Полицейский страж хотя и считает его за существо бессильное, бездейственное, слабоумное, за останки от варварских времен, когда существовали сторожевые будки в Лондоне, но в настоящую минуту пропускает его в двери, как особенное нечто, терпимое в народе до тех пор, пока правительству угодно будет стереть его с лица земли. Любопытство усиливается, когда из уст в уста переходит молва, что староста уже явился и делает осмотр.

Но вот староста выходит и еще более усиливает любопытство, находившееся в течение осмотра в невыносимо-томительном состоянии. Оказывается, что для завтрашнего следствия староста не имеет в виду свидетеля, который мог бы сказать что-нибудь судье и следственному приставу об умершем. Вследствие этого он немедленно обращается к бесчисленному собранию людей, которые ровно ничего не знают. Со всех сторон раздаются восклицания, что сын миссис Грин был тоже адвокатским писцом и, вероятно, знал покойника лучше других. Это обстоятельство ставит старосту в тупик, тем более что по наведенным справкам оказалось, что сын миссис Грин в настоящее время находится на корабле, месяца три тому назад отплывшем в Китай, и что, конечно, можно получить от него необходимые сведения посредством телеграфа: стоит только получить на это позволение лордов Адмиралтейства. После этого староста заходит в некоторые магазины, собирает там различные сведения и при этом случае, затворяя за собою дверь, мешкая и вообще обнаруживая в действиях своих недостаточность соображений, выводит из терпения любознательную публику. Полицейский страж меняется улыбками с приказчиком из погребка. Любопытство и внимание народа ослабевают и уступают место реакции. Пронзительный голос ребятишек осыпает старосту таким сильным градом насмешек, что полицейский страж считает необходимым привести в действие свою неограниченную власть: он схватывает первого дерзкого и, разумеется, освобождает его при побеге прочих, но освобождает с условием – сию минуту замолчать и убраться прочь в одну минуту! условие это выполняется буквально. Таким образом общее ощущение и любопытство замирают на некоторое время, и неподвижный полицейский страж (на которого прием опиума, в большем или меньшем количестве, не произведет особенного действия), с его лакированной шляпой, с его жестким, накрахмаленным воротником, с его несгибающимся сюртуком, крепкой перевязью и вообще всей амуницией, медленно подвигается по тротуару, постукивает ладонями своих белых перчаток одной о другую и останавливается от времени до времени на перекрестке улицы, чтоб убедиться, нет ли чего-нибудь в роде затерявшегося ребенка или убийцы.