Холодный дом

– Да неужели он сделал это с умыслом? – спросил мистер Джорндис.

– Я не имею ни малейшего сомнения, что эта бестия во всю свою жизнь больше ничего не делал, как только сбивал проезжих с прямого пути. Клянусь жизнью, когда он сказал мне, что нужно повернуть направо, я принял его за бешеную собаку. Подумать только, что я стоял лицом к лицу с этим канальей – и не размозжил ему головы!

– Ты хочешь сказать, что не вышиб ему зубов? – сказал мистер Джорндис.

– Ха, ха, ха! – захохотал мистер Лоренс Бойторн, и так громко, что нам казалось, будто дом действительно дрожал. – Ты, я вижу, не забыл еще этой истории!.. Ха, ха, ха!.. А это был другой в своем роде отъявленный бездельник! Клянусь жизнью, лицо этого негодяя, когда он был еще мальчишкой, служило грязнейшим изображением низости, трусости и жестокосердия, – лицо, которое когда-либо выставлялось вместо вороньего пугала в поле негодяев. Приведись мне встретить эту дрянь на улице, – право, я бы свалил его как гнилое дерево.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал мистер Джорндис. – Однако, не хочешь ли ты заглянуть наверх, в свою комнату?

– Клянусь честью, Джорндис, – возразил гость, взглянувший в эту минуту, как нам казалось, на часы, – если б ты был женат, я скорее шмыгнул бы в садовую калитку и убежал бы на вершины Гималайских гор, чем решился бы явиться сюда в такое неуместное время.

– Зачем так далеко? – сказал мистер Джорндис.

– Клянусь жизнью и честью, убежал бы! – вскричал посетитель. – Я ни за что на свете не захотел бы поставить в вину себе дерзкое нахальство, заставив хозяйку дома ждать себя до этой поры. Я бы скорее согласился уничтожить себя. – Клянусь, это для меня было бы в тысячу раз легче.

Разговаривая таким образом, они поднялись наверх; и вслед затем мы услышали, как комната мистера Бойторна оглашалась снова и снова громким: «Ха, ха, ха!». Звукам этим вторило спавшее окрестное эхо и с таким же удовольствием смеялось, как смеялся мистер Бойторн, или как смеялись мы, когда смех его долетал до нашего слуха.

Мы уже были всею душою расположены к гостю мистера Джорндиса. В этом чистосердечном хохоте, в этом мужественнозвучном голосе, в этой круглоте и полновесности, с которыми произносимо было каждое слово, и даже в его исступленной ругани, которая, по-видимому, вылетала из него как холостые заряды из пушки и никому не вредила, – во всем этом мы открывали прекрасные качества. Но мы еще не успели вполне приготовить себя к подтверждению наших догадок появлением самой особы мистера Бойторна, как мистер Джорндис представил его нам. Это был не только очень недурной собой, пожилых лет джентльмен, с прекрасной осанкой и крепким сложением, с объемистой головой, покрытой волосами с проседью, и удивительным спокойствием в лице, когда он молчал, с таким бюстом, который, быть может, показался бы несколько дородным, если б привычка поддерживать разговор с особенной горячностью оставляла его в неподвижном положении, и подбородком, который легко бы мог обвиснуть и разделиться надвое, если б не требовалась постоянная его помощь в привычке делать сильные ударения на некоторых словах, – это был, говорю я, не только джентльмен по внешним своим признакам, но и истый джентльмен в своих манерах: до такой степени он был рыцарски внимателен, его лицо озарялось такой приятной и нежной улыбкой и, по-видимому, так ясно говорило, что мистеру Бойторну нечего было скрывать от других, и выказывало его точно таким, каким он был на самом деле (выказывало его, как выражался Ричард, человеком, который вовсе не способен был на малые дела, и который стрелял холостыми зарядами из огромных пушек потому, что не носил при себе орудий меньшего калибра), – до такой степени все это обнаруживалось в нем, что во время обеда, говорил ли он непрерывно улыбаясь с Адой и мной, или разряжал страшный залп ругани, вызванный на это мистером Джорндисом, или, закинув голову назад, оглушал нас своим потрясающим хохотом, – я любовалась им с одинаковым удовольствием.

– А привез ли ты с собой свою пташку? – спросил мистер Джорндис.

– Клянусь небом, это удивительнейшая птица в целой Европе! – отвечал наш гость. – Преудивительное создание! За эту птичку я бы не взял десяти тысяч гиней. Я уже назначил ей пенсию в случае, если умру раньше ее. По уму и привязанности, это – настоящий феномен. Отец ее был точно такой же умница!

Предметом этих похвал была крошечная канарейка, до такой степени ручная, что человек мистера Бойторна принес ее в комнату на пальце, и она, покружившись по комнате, спустилась на голову своего господина. Мне кажется, что несколько самых неукротимых и вспыльчивых выражений со стороны мистера Бойторна, в то время, как это слабое создание сидело на его голове, послужат превосходным пояснением его характера.

– Клянусь жизнью, Джорндис! – сказал он, весьма нежно поднося к носику канарейки кусочек булки, – будь я на твоем месте, то не далее, как завтра утром схватил бы канцлера за горло и начал бы трясти его до тех пор, пока из карманов его не посыпались бы деньги, пока бы его кости не забренчали в его коже. Позволительными или непозволительными средствами, но я непременно бы покончил дело. Вздумай ты уполномочить меня на этот подвиг, и поверь, что я бы совершил его к полному твоему удовольствию!

Во все это время канарейка преспокойно клевала из его руки кусочек булки.

– Благодарю тебя, Лоренс, – сказал мистер Джорндис, в свою очередь захохотав, – но в настоящее время тяжба находится в таком положении, что едва ли можно рассчитывать на ее дальнейший ход, даже и в таком случае, если весь состав юриспруденции будет законным образом поколеблен в самом основании.

– На всем земном шаре не было еще такого Суда! – сказал мистер Бойторн. – Мне кажется, подвести хорошую мину во время деятельного заседания и с помощью десяти тысяч пудов пороху взорвать на воздух это судилище, со всеми его делами и проделками, со всеми новыми и старыми постановлениями, со всеми служащими, от мала до велика, от кресел до скамеек, – послужило бы для него чудеснейшей реформой!

Невозможно было удержаться от смеха при виде этой, так сказать, энергической серьезности, с которой он предлагал такую усиленную меру реформы. Лишь только начинали мы смеяться, как он, откинув голову назад, потрясал хохотом свою широкую, могучую грудь, и снова окрестности, казалось, вторили его громогласному, оглушительному «Ха, ха, ха!». Его смех нисколько не пугал канарейки, которая вполне была уверена в свою безопасность и прыгала по скатерти, повертывая головкой с одной стороны на другую и от времени до времени бросая моментальный светлый взгляд на своего господина, как будто перед ней сидела другая канарейка.

– А как идут у тебя дела с твоим соседом насчет спорной тропинки? – спросил мистер Джорндис. – Ведь и ты не можешь похвастать, что тяжебные труды незнакомы тебе?

– Чего, братец! подал на меня прошение за нарушение чужих пределов; а я подал на него прошение за то же самое, – возразил мистер Бойторн. – Клянусь небом, это такое надменное создание, какое когда-либо дышало на белом свете. По моему мнению, морально невозможно допустить, что его зовут сэр Лейстер: его имя должно быть не Лейстер, а Люцифер.

– Каков комплимент нашему дальнему родственнику! – сказал мистер Джорндис, обращаясь к Аде и Ричарду.

– Я поставил бы себе в непременную обязанность попросить извинения мисс Клэр и мистера Карстона, – отвечал наш гость, – если б, судя по прекрасному личику леди и улыбке джентльмена, я не был уверен, что это совершенно не нужно, и что они сами держатся от дальнего своего родственника на благородной дистанции.

– Или он от нас держится, – возразил Ричард.

– Клянусь жизнью, – воскликнул мистер Бойторн, делая новый залп из своей батареи, – вся эта фамилия по своей надменности невыносима для меня! Впрочем, дело не в том: ему не запереть мне дороги, даже если б он состоял из пяти десятков баронетов, слитых воедино, живущих в десяти десятках таких поместий, как Чесни-Волд, и заключающихся друг в друге как китайские резные шарики из слоновой кости. Этот человек, через агента своего, через секретаря, или через кого вам угодно, пишет мне следующее: «Сэр Лейстер Дэдлок, баронет, свидетельствует свое почтение мистеру Лоренсу Бойторну и предлагает ему обратить особенное внимание на то обстоятельство, что тропинка близ старого пасторского дома, поступившего ныне в собственность мистера Бойторна, принадлежит, по всем правам, баронету Лейстеру, как часть парка Чесни-Волд, и что сэр Лейстер считает удобнейшим немедленно загородить эту тропинку». – В ответ на это послание я посылаю такой отзыв: «Мистер Лоренс Бойторн свидетельствует свое почтение баронету Лейстеру Дэдлоку и покорнейше просит обратить свое внимание на обстоятельство следующего рода: что он вполне отвергает все претензии сэра Лейстера Дэдлока касательно закрытия тропинки, и к тому имеет честь присовокупить, что он от души будет рад увидеть того человека, который решится принять на себя подобный подвиг». Несмотря на такое, кажется, убедительное послание, сосед мой посылает какого-то безглазого бездельника поставить загородку. Я навожу на этого отъявленного плута пожарную трубу и задаю ему такую острастку, что у него еле-еле душа в теле. Сосед мой ставит загородку ночью, а поутру я срубаю ее и сожигаю до основания. Он нарочно посылает своих тунеядцев шататься по моей тропинке взад и вперед. Я ловлю их в капканы, стреляю им в ноги моченым горохом, заливаю их пожарной трубой, – словом сказать, решаюсь освободить человечество от невыносимого бремени, сообщаемого существованием этих полуночных разбойников. Он подает жалобу на нарушение чужих пределов, я тоже подаю точно такую же жалобу. Он подает жалобы на мои нападения и побои, – я оправдываюсь и продолжаю нападать и колотить… Ха, ха, ха!

Слушая, как он выражал все это с необыкновенной энергией, другой бы принял его за самого свирепого из всего человечества. Глядя на него и в то же время на его канарейку, сидевшую у него на пальце, и перышки которой он слегка поглаживал, другой бы подумал, что это самый нежный, самый кроткий, добродушный человек. Слушая его чистосердечный хохот и усматривая, как на лице его отражалась вся его добрая душа, другой непременно бы подумал, что это самый беззаботный человек, что всякого рода споры и неудовольствия неведомы ему, и что все события его жизни составляли беспрерывную цепь светлой радости.

– Нет, уж извините, – говорил он, – Дэдлокам не удастся заслонить мне дорогу, хотя надобно признаться (при этом тон его несколько смягчился), и я охотно признаюсь, что леди Дэдлок образованнейшая женщина в мире, и готов оказывать ей почтение, каким только может располагать обыкновенный джентльмен, и какого не в состоянии оказать ни один баронет с головой в семь столетий не дюймов и не футов, а в семь столетий толщиной… Ха, ха, ха! Человек, поступивший в военную службу на двадцатом году и спустя неделю вызвавший на дуэль самого заносчивого и надменного фата и отставленный за это от службы – уж извините! – не позволит ступить себе на ногу, клянусь всеми Люциферами, живыми и мертвыми, замкнутыми и отпертыми. Ха, ха, ха!

– Однако, я думаю, не всякий и тебе позволит сделать это, – сказал мистер Джорндис.

– Ну, разумеется! что и говорить об этом! – отвечал мистер Бойторн, с видом покровительства ударив мистера Джорндиса по плечу; в этом поступке проглядывало что-то серьезное, хотя и сопровождался он непринужденным смехом. – Разумеется, не всякий позволит. Однако, заговорив о нарушении чужих пределов и извинившись прежде всего перед вами, мисс Клэр и мисс Соммерсон, за развитие такой сухой материи, я должен спросить тебя, Джорндис, нет ли ко мне писем от твоих приятелей Кенджа и Карбоя?

– Кажется, что нет ничего, Эсфирь? – спросил мистер Джорндис.

– Ничего, – сказала я.

– Премного обязан вам, мисс, – сказал мистер Бойторн. – Мне не следовало бы и спрашивать об этом после моего непродолжительного знакомства с предусмотрительностью мисс Соммерсон. (Странно, право! все находили во мне прекрасные качества, которых я сама не замечала; все ободряли меня, все как будто решились, как будто сговорились делать это!) – Я спросил потому, что, выехав из Линкольншира, разумеется, не заезжал в столицу, и полагал, что, может статься, некоторые письма присланы сюда. Надеюсь, что завтра утром они отрапортуют мне о ходе дела.

В течение вечера, проведенного приятнейшим образом, я замечала очень часто, что он с особенным участием и удовольствием любовался Ричардом и Адой, слушая музыку в недальнем от них расстоянии. Ему не нужно было признаваться, что он страстно любил музыку: эта любовь ясно выражалась на его лице. Мои наблюдения в то время, как я и мистер Джорндис играли в беггемон, невольным образом возбудили во мне желание узнать, не был ли женат мистер Бойторн, и я спросила об этом моего партнера.

– Нет, – отвечал он, – нет, не был.

– А как будто он был женат? – сказала я.

– Почему ты это заключаешь? – с улыбкой спросил мистер Джорндис.

– Потому, – отвечала я, покраснев немного от одной мысли, что так смело решилась высказать свое предположение, – потому, что в его манере есть что-то особенно нежное, что, к тому же, он так учтив, ласков и внимателен к нам, и что…

Только что я высказала это, как мистер Джорндис устремил свои взоры туда, где сидел мистер Бойторн.

Я больше не сказала и слова.

– Ты правду говоришь, милая хозяюшка, – сказал мистер Джорндис. – Раз как-то он задумал жениться и совсем было женился. Но это было давным-давно и только раз.

– Неужели ж умерла его невеста?

– Нет… впрочем, пожалуй, для него она умерла. Это событие, или, лучше сказать, та минувшая пора имела влияние на всю его последующую жизнь. Неужели ты думаешь, что голова его и сердце и теперь еще полны романтичности?

– Да; почему же и не думать? Впрочем, теперь мне нетрудно отвечать вам, когда вы разъяснили мне так много.

– После той поры он никогда не был тем, чем бы мог быть, – отвечал мистер Джорндис, – теперь он в летах и совершенно одинокий: при нем нет ни души, кроме слуги и этой канарейки… Тебе бросать кости, душа моя.

Соображаясь с манерами мистера Джорндиса, я понимала, что нельзя было продолжать этого разговора, не подвергаясь опасности произвести перемену ветра. Вследствие этого я удержалась от дальнейших вопросов. Я принимала участие в мистере Бойторне, но не любопытствовала узнать о нем особенных подробностей. Впрочем, я принималась мечтать об этой старинной любовной истории; но громкое храпенье мистера Бойторна прогоняло от меня все мои мечты. Я старалась совершить весьма трудное дело – представить себе старых людей молодыми и облачить их красотою юности. Но прежде, чем успела в этом, я уже спала крепким сном, и мне снились дни, проведенные мною в доме моей крестной маменьки. Не знаю, заслуживает ли внимания обстоятельство, по которому я почти всегда мечтала об этом периоде моей жизни: я еще так мало знакома с делами подобного рода.

Поутру пришло к мистеру Бойторну письмо от Кенджа и Карбоя, которым уведомляли, что в полдень явится к нему один из конторских писцов. Так как наступивший день был днем, в который я обыкновенно очищала недельные счеты, заключала расходные книги и вообще приводила в порядок все дела по хозяйственной части, и потому я осталась дома в то время, как мистер Джорндис, Ада и Ричард, пользуясь прекрасной погодой, поехали прогуляться. Мистер Бойторн остался подождать писца из конторы Кенджа и Карбоя и потом обещался выйти навстречу гулявшим.

Я была очень занята, рассматривая долговые книги, подводя итоги, выплачивая деньги, принимая квитанции и, вообще, делая необыкновенно много суеты и шуму, когда пришли сказать мне о приезде мистера Гуппи, который вслед затем и явился в комнату. Я уже несколько догадывалась, что писец, командированный Кенджем и Карбоем к мистеру Бойторну, должен быть тот самый молодой джентльмен, который встретил меня при первом моем появлении в Лондоне, и, разумеется, мне приятно было увидеть его, потому что и он имел некоторую связь с моим благополучием, которым наслаждалась я в настоящее время.

Я едва узнала его: таким удивительным щеголем показался он мне. На нем была новая глянцевитая пара платья, лилового цвета перчатки, шейный платок, отличавшийся пестротой колеров, лоснящаяся шляпа, огромный оранжерейный цветок и толстый золотой перстень на мизинце. Ко всему этому, от него по всей комнате разливался запах медвежьего жиру и других благовоний. В то время, как я попросила его присесть, пока воротится лакей, он взглянул на меня так пристально, что я совершенно сконфузилась, и когда он сел и начал прибирать более эффектное положение своим ногам, и когда я в свою очередь начала расспрашивать его, доставила ли ему поездка в наш край удовольствие, и выразила надежду на доброе здоровье мистера Кенджа, я ни разу не взглянула на него, но замечала, как он продолжал осматривать меня тем же испытующим и любопытным взором.

Когда лакей возвратился и попросил мистера Гуппи наверх, в комнату мистера Бойторна, я намекнула, что внизу будет его ждать завтрак, от которого, как надеялся мистер Джорндис, он, вероятно, не откажется.

– Буду ли я иметь честь видеть вас за этим завтраком? – спросил он с некоторым замешательством, держась за ручку дверей.

Я отвечала утвердительно, и он вышел, сделав перед уходом вежливый поклон и еще раз бросив на меня прежний испытующий взгляд.

Мистер Гуппи очевидно находился в крайнем замешательстве; но я приписывала это единственно его неловкости и застенчивости и рассудила за лучшее подождать его возвращения, посмотреть, исправно ли будет подан завтрак, всего ли будет довольно, и потом удалиться. Завтрак был подан и долго стоял на столе. Свидание с мистером Бойторном было довольно продолжительно и, как казалось мне, довольно шумно, потому что хотя комната мистера Бойторна и находилась от столовой в значительном расстоянии, но я слышала, от времени до времени, как голос его бушевал наверху подобно отдаленному урагану, порывы которого разряжались залпами страшных угроз и ругани.

Наконец мистер Гуппи воротился и казался вовсе неспособным для приятной беседы.

– Клянусь честью, мисс, – сказал он вполголоса, – это настоящий вандал.

– Пожалуйста, покушайте чего-нибудь, – сказала я.

Мистер Гуппи подсел к столу и начал натачивать разрезной нож о разрезную вилку, продолжая осматривать меня (мне казалось так, хотя сама я вовсе не глядела на него) тем же странным, необыкновенным взглядом. Натачивание ножа длилось так долго, что наконец я вынужденной нашлась приподнять свои взоры, полагая этим рассеять чарующую силу, под влиянием которой находился мистер Гуппи, и от которой он не мог освободиться.

И в самом деле, взгляд мой произвел желаемое действие: мистер Гуппи взглянул на блюдо и начал резать.

– А что же вы, мисс? не прикажете ли чего-нибудь?

– Нет, благодарю, – отвечала я.

– Не прикажете ли, мисс, маленький кусочек чего-нибудь? – сказал он, одним глотком выпивая рюмку вина.

– Решительно нет, – отвечала я, – я осталась здесь удостовериться, что вы ни в чем не нуждаетесь. Не прикажете ли подать еще чего-нибудь?

– О, нет, мисс, я крайне обязан вам. Здесь есть все, что нужно для моего аппетита, для моего спокойствия и счастья… по крайней мере… то есть, не то, чтобы совершенного спокойствия и счастья… мне еще незнакомо это блаженство.

И мистер Гуппи выпил еще две рюмки вина, одну за другою.

Я рассудила за лучшее уйти.

– Ах, мисс, помилуйте, – сказал он, увидев, что я встала, и в свою очередь встал. – Неужели вы не удостоите меня позволением объясниться с вами наедине?

Не зная, что отвечать, я снова села.

– Надеюсь, мисс, разговор этот не будет иметь для меня дурных последствий? – сказал мистер Гуппи, с лихорадочным беспокойством придвигая стул к моему столу.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать, – сказала я, более и более удивляясь.

– Я хочу сказать, мисс, что вы не воспользуетесь этим объяснением повредить мне в конторе Кенджа и Карбоя или вообще где бы то ни было. Если разговор наш не приведет нас к желаемой цели, надеюсь, я по-прежнему останусь мистером Гуппи, мое положение в конторе или вообще все мои виды на будущее не пострадают от него. Короче сказать, я должен объясниться с вами по секрету.

– Я теряюсь, сэр, в догадках, – сказала я, – не могу представить себе, что бы такое могли вы сказать мне по секрету, – мне, которую вы видели всего только раз; во всяком случае, мне самой было бы очень прискорбно повредить вам.

– Благодарю вас, мисс. Я уверен в этом… для меня этого совершенно достаточно.

Во все это время мистер Гуппи то приглаживал носовым платком переднюю часть головы, то сильно потирал ладонь левой руки ладонью правой.

– С вашего позволения, мисс, я выпью еще рюмку; это доставит мне возможность приступить к объяснению без дальнейшего отлагательства и продолжать его без всякого замешательства, для нас взаимно неприятного.

Он выпил рюмку вина и снова подошел ко мне. Я воспользовалась этим случаем – отодвинуться за стол.

– Не прикажете ли, мисс, и вам налить рюмку? – спросил мистер Гуппи, по-видимому, совершенно ободренный.

– Нет, – отвечала я.

– Хоть половину рюмочки? – сказал мистер Гуппи, – ну хоть четверть рюмочки? Не угодно? В таком случае можно начать. В настоящее время, мисс Соммерсон, я получаю жалованья в конторе Кенджа и Карбоя два фунта в неделю. Когда я имел счастье впервые увидеть вас, это жалованье ограничивалось только одним фунтом и пятнадцатью шиллингами и оставалось на этой цифре довольно продолжительное время. Прибавка к жалованью сделана недавно, и надеюсь, что точно такая же прибавка будет сделана не далее, как по истечении годичного срока, считая от сегодня. Моя матушка имеет маленькое состояние, в виде небольшой пожизненной пенсии; на этой пенсии она живет независимо, хотя и чересчур неприхотливо, в Старой Стрит-Роад. Она в высшей степени имеет качества доброй свекрови. Она ни во что не вмешивается; это олицетворенная тишина с самым нежным характером. Правда, и она имеет свои недостатки – да кто их не имеет? – но я еще не знаю, чтобы она когда-нибудь обнаруживала их при собрании гостей: в подобном случае вы смело можете доверить ей распоряжение всеми винами, всеми спиртуозными и другими напитками. Сам я проживаю в Пентонвиле. Это, конечно, простенькое, но веселое и, как находят другие, самое здоровое местечко… Мисс Соммерсон! позвольте мне с самым нежным и самым пламенным чувством выразить вам, что я обожаю вас! Будьте так великодушны и позвольте мне, так сказать, заключить мое объяснение, позвольте предложить вам вместе с сердцем мою руку!

Мистер Гуппи упал на колени. Нас разделял мой стол, и потому движение мистера Гуппи нисколько меня не испугало.

– Оставьте сию минуту это смешное положение, – сказала я, – в противном случае, я принуждена буду нарушить свое обещание и позвонить в колокольчик.

– Выслушайте меня, мисс! – сказал мистер Гуппи, скрестив руки на груди.

– Я не хочу и не могу слушать вас, – возразила я, – пока вы не встанете немедленно с ковра и не сядете за стол, где бы и следовало вам сидеть, если только вы имеете хоть сколько-нибудь благоразумия.

Мистер Гуппи плачевно взглянул на меня, медленно встал с коленей и подошел к столу.

– Не смешно ли, мисс, – сказал он, приложив руку к сердцу и печально кивая головой над подносом с завтраком, – не смешно ли, мисс, думать о пище и смотреть на нее в то время, когда душа полна любви!

– Вы просили меня выслушать, – сказала я, – не угодно ли говорить? я слушаю вас.

– Извольте, мисс, – сказал мистер Гуппи. – Сколько люблю и вас и почитаю, столько же и повинуюсь вам. О, если бы ты, прекрасное создание, была предметом священного обета, в котором пред брачным алтарем произносятся эти слова!

– Это невозможно, – сказала я, – об этом не стоит говорить.

– Я знаю, – сказал мистер Гуппи, высунув вперед лицо свое и всматриваясь в меня (как я еще раз ощущала, хотя глаза мои вовсе не смотрели на него) своим внимательным, испытующим взором, – я знаю, что в отношении к моему положению в свете, и принимая в соображение все обстоятельства, я знаю, что мое предложение самое жалкое. Но, мисс Соммерсон, душа моя! мой ангел! не звоните! я воспитывался в дельной школе и приобрел уже значительный запас опытности. При всей молодости, я уже на многое нагляделся, многое узнал, многое испытал. Осчастливленный вашей рукой, о! каких бы средств не отыскал я к увеличению вашего благополучия! чего бы только не узнал я, что так близко касается, собственно, вас! Разумеется, теперь я ничего не знаю; но чего бы только не мог узнать я, пользуясь вашим доверием и поощрением на подвиги!

Я сказала, что он рассчитывал на мои интересы, или на то, что, по его мнению, составляло мои интересы, так же неудачно, как и на мое к нему расположение, и что я прошу его немедленно уехать отсюда.

– Жестокая мисс Соммерсон! – продолжал мистер Гуппи, – выслушайте от меня еще одно слово. Я полагаю, вы заметили, до какой степени поразили меня ваши прелести в тот незабвенный день, когда я встретил вас в Лондоне. Я думаю, вы должны заметить, что я не мог не отдать должной справедливости тем прелестям, когда захлопывал дверцы наемной кареты. Это была слабая дань тебе, о несравненная, но дань от чистого сердца, от души, сгораемой чувством беспредельной любви. Твой образ впечатлился в этой душе навсегда. Сколько вечеров проведено было мною в прогулке мимо окон Джэллиби, собственно, затем, чтоб посмотреть на стены, которые некогда служили для тебя приютом! Сегодняшняя поездка, в сущности, не нужная, была придумана мною одним и для тебя одной! Если я говорю об интересах, то для того, чтоб выказать всю мою готовность быть полезным и все мое злополучие. Любовь, – одна любовь, управляла и управляет моими словами и поступками.