Холодный дом

По-видимому, слова мои не разочаровали его: напротив, он как нельзя более остался ими доволен. С улыбкой, разливавшейся по всему лицу его, он сказал мне, что знает меня весьма хорошо, и что ума моего для него весьма достаточно.

– Надеюсь, быть может и будет по-вашему, – сказала я, – но все же не ручаюсь за себя.

– Вашего ума, душа моя, весьма довольно, чтобы быть доброй хозяйкой в нашей семье, – возразил он, – быть Старушкой из детского стихотворения (я не разумею тут стихотворения мистера Скимполя):

«Старушка, Старушка! куда ты спешишь?

– Паутину смести со светлого неба».

Вы, Эсфирь, во время вашего домохозяйства, будете так чисто сметать паутину с нашего неба, что мы забросим эту Ворчальню и гвоздями заколотим дверь в нее.

Это было началом того, что меня стали называть старухой, старушкой, паутинкой, милашей-хозяюшкой, матушкой Гоббард, хозяюшкой Дорден и таким множеством других подобных имен, что между ними мое собственное имя в скором времени совершенно потерялось.

– Однако, – сказал мистер Джорндис, – возвратитесь к нашей болтовне. С нами живет теперь Рик, прекрасный и, как кажется, многообещающий юноша. Что бы с ним сделать, например?

О, Боже мой! у меня спрашивают совета по такому щекотливому предмету! одна мысль об этом удивляет меня!

– Да, Эсфирь, он живет с нами, – повторил мистер Джорндис, покойно укладывая руки в карманы и протягивая ноги. – Он должен иметь какую-нибудь профессию; он должен выбрать для себя какую-нибудь дорогу. Я полагаю, что при этом случае начнется страшная система путаницы; но делать нечего!

– Система… чего вы сказали? – спросила я.

– Система путаницы! Другого названия я не придумаю для подобного обстоятельства. Ведь вы знаете, душа моя, что он находится под опекой Верховного Суда: поэтому, вероятно, Кендж и Карбой найдут что-нибудь сказать насчет его выбора; адвокат его тоже найдет что-нибудь сказать; найдет сказать что-нибудь и лорд-канцлер; скажут что-нибудь и его спутники. Они все найдут какую-нибудь основательную причину вникнуть в этот выбор; из них каждому порознь и всем вообще придется заплатить и заплатить за это. Весь этот процесс будет чересчур церемонный, многословный, бестолковый и чувствительный для кармана, – процесс, который я вообще называю системой приказных проволочек, системой путаницы. Каким образом приходится людям испытывать тяжкие огорчения от этой системы или за чьи грехи приходится молодым людям сталкиваться с ней, я решительно не понимаю; а между тем это совершенно так.

Тут он начал тереть себе голову и делать намеки, что чувствует перемену ветра. Нельзя было не принять за восхитительный пример великодушия и снисхождения к моей маленькой особе того обстоятельства, что когда потирал он себе голову, или ходил по комнате, или делал то и другое вместе, его лицо тотчас же принимало приятное выражение при одном взгляде на мое. И обыкновенно после этого он снова спокойно располагался на стуле, засовывал руки в карманы и протягивал ноги.

– Может статься, будет лучше всего, – сказала я, – если я спрошу мистера Ричарда, к чему он имеет особенную наклонность?

– Совершенно так, – отвечал он. – Вот об этом-то я и думал! Пожалуйста, постарайтесь переговорить об этом с Ричардом и Адой, употребите ваш такт и ваше спокойствие, которые вы с особенным уменьем применяете ко всему, и посмотрите, что из этого можно сделать. Через ваше посредничество, милая хозяюшка, мы, без всякого сомнения, вникнем в самую сущность дела.

Я не на шутку начинала бояться мысли о своем важном значении, которое приобретала в глазах мистера Джорндиса, и о множестве серьезных предметов, которые доверялись мне. Я вовсе не ожидала этого; я думала, по-настоящему, ему бы самому следовало переговорить с Ричардом. Но, само собою разумеется, я не сказала в ответ ничего особенного, кроме того, что постараюсь с своей стороны сделать все, что только будет можно, хотя и боялась (мне кажется, вовсе бы не нужно и повторять этого), что его понятия касательно моего ума и дальновидности чересчур преувеличены. – При этом покровитель мой засмеялся таким чистосердечным и приятным смехом, какого, мне кажется, я не слыхала во всю свою жизнь.

– Уйдемте же отсюда! – сказал он, вставая, и вместе с тем сильно оттолкнул от себя кресло. – На этот день, кажется, можно проститься с Ворчальней! В заключение скажу еще одно слово. Эсфирь, душа моя, не имеете ли вы спросить меня о чем-нибудь?

Он бросил на меня такой проницательный взор, что и я в свою очередь пристально поглядела на него и, как кажется, поняла смысл его вопроса.

– Собственно о себе? – спросила я.

– Да.

– Мой покровитель, ничего! – сказала я, осмеливаясь положить мою руку (которая совсем неожиданно сделалась холоднее, чем мне бы хотелось) в его руку. – Решительно не имею ничего! Я уверена, что если б мне нужно было узнать что-нибудь, то и тогда бы я не должна просить вас исправить мое неведение. У меня было бы весьма дурное сердце, если б вся моя надежда, вся моя уверенность не были возложены на вас… Нет, я ничего не имею спросить у вас, – ничего в мире!

Он взял меня под руку, и мы вышли отыскивать Аду. С этого часа в его присутствии я не чувствовала ни малейшего стеснения: я была откровенна с ним, – была совершенно довольна своим положением, не имела никакого расположения узнать о себе что-нибудь более, – словом сказать, была совершенно счастлива.

На первых порах наша жизнь в Холодном Доме отличалась необычайной деятельностью: нам предстояло знакомиться со многими резидентами, жившими в пределах и за пределами ближайшего соседства и коротко знавшими мистера Джорндиса. Аде и мне казалось, что все его знакомые отличались тем, что каждый из них имел расположение делать какие-нибудь обороты чужими капиталами. Когда мы начинали рассматривать письма на имя мистера Джорндиса и на некоторые из этих писем отвечать за него – а это обыкновенно делалось по утрам, в Ворчальной – для нас удивительным казалось, что главная цель существования почти всех его корреспондентов, по-видимому, состояла в том, чтоб учредить из себя комитеты для приобретения капиталов и потом для распределения их по своему усмотрению. Дамы так же усердно стремились к этой цели, как и мужчины – даже, мне кажется, гораздо усерднее. Они бросались в комитеты с самым необузданным рвением и собирали подписки с необыкновенной горячностью. Нам казалось, что некоторые из них проводили всю свою жизнь в раздаче и рассылке подписок по всему почтовому ведомству – подписок на шиллинг, подписок на полкроны, на пол соверена, на пенни. Они нуждались решительно во всем. Им нужно было готовое платье, нужны были полотняные тряпки, нужны деньги, нужен каменный уголь и горячий суп, нужны участие и влияние, нужны были автографы, нужна байка, – словом сказать, нужно было все, что только имел мистер Джорндис и чего не имел. Их цели были такие же многоразличные, как и требования. Они намеревались соорудить новое здание, намеревались очистить от долгов старые здания, намеревались возвести живописное здание (при чем прилагался и вид западного фасада предполагаемого здания), намеревались учредить в этом здании что-нибудь в роде общины средневековых сестер милосердия, намеревались выдать миссис Джэллиби похвальный аттестат, намеревались списать портрет с секретаря их комитета и подарить его теще секретаря, которой глубокая преданность к нему хорошо известна каждому; короче сказать, по моим понятиям, они намеревались совершить все, что только можно представить себе, – от издания пятисот тысяч каких-нибудь назидательных трактатов до назначения пожизненной пенсии, – от сооружения мраморного памятника до серебряного чайника. Они принимали на себя множество звучных названий; это были: Благотворительницы Англии, Дщери Британии, Сестры всех главных добродетелей отдельно, Покровительницы Америки, – дамы сотни многоразличных наименований. По-видимому, они принимали живейшее участие в составлении партий для выборов и в самых выборах. Для наших неопытных умов, и согласно с их собственными объяснениями, они, казалось, выбирали людей десятками тысяч, а не выбрали и одного кандидата для чего-нибудь дельного. Мы испытывали болезненное чувство от одной мысли, что они должны были добровольно вести какую-то лихорадочную жизнь.

Между дамами, более всего отличавшимися благотворительностью на чужой счет (если можно употребить такое выражение), была какая-то миссис Пардигль, которая, по-видимому, сколько могла я судить по множеству писем ее к мистеру Джорндису, точно так же неутомимо занималась перепиской, как и миссис Джэллиби. Мы сделали открытие, что ветер каждый раз переменялся, как только предметом разговора становилась миссис Пардигль. При этих случаях мистер Джорндис замечал, что благотворительные люди разделялись на два класса: один состоял из людей, которые делают очень мало пользы и чересчур много шуму, а другой – из людей, которые без малейшего шума оказывали величайшую пользу, – и, обыкновенно, замечанием этим мистер Джорндис заключал свою беседу и, при всем желании, возобновить ее не мог. Вследствие этого любопытство наше увидеть миссис Пардигль было возбуждено в высшей степени; мы считали ее типом благотворительницы, принадлежащей к первому классу, и весьма обрадовались, когда она пожаловала к нам однажды, с пятью младшими сыновьями.

Это был образец громадной женщины, в очках, с носом, выдававшимся вперед на огромное пространство, и одаренной таким громким голосом, при звуках которого наша гостиная оказывалась крайне тесною. И действительно, она была тесна, потому что миссис Пардигль роняла стулья полами своего платья, которые свободно и широко размахивались во время ее движений. Так как дома находились только Ада и я, то не удивительно, что мы приняли ее довольно боязливо; она, по-видимому, вошла в наш дом как олицетворенная стужа, что подтверждалось, между прочим, следовавшими за ней посиневшими маленькими Пардиглями.

– Рекомендую вам, молодые барышни, это мои детушки – пять сынков, – весьма бегло сказала миссис Пардигль, после первых взаимных приветствий. – Весьма вероятно, вы видели, и видели, быть может, не раз, имена их на печатном списке подписчиков, которым владеет наш многоуважаемый друг мистер Джорндис. Эгберт, старший из них, двенадцати лет, тот самый мальчик, который выслал из своих собственных карманных денег пять шиллингов и три пенса к индейцам из племени Токкахупо. Освальд, второй сынок, десяти с половиной лет, – то самое дитя, которое пожертвовало два шиллинга и девять пенсов Великому Обществу Ковалей. Франсис, третий из них, девяти лет, подписал один шиллинг и шесть с половиною пенсов, а Феликс, четвертый мой сынок, семи годков, пожертвовал восемь пенсов на престарелых вдов; Альфред, мой младший, по пятому годочку, добровольно записался в «Общество детских обязательств наслаждаться радостью» и дал клятву никогда в течение всей своей жизни не употреблять табаку, в каком бы то ни было виде.

Таких недовольных детей мы еще никогда не видели. Неудовольствие на их лицах не потому отражалось сильно, что они были тощие и сморщенные, хотя они действительно были в высшей степени тощи и сморщены, но потому, что оно придавало их лицам какое-то свирепое выражение. Когда миссис Пардигль упомянула об индейцах из племени Токкахупо, я невольным образом подумала, что Эгберт принадлежал к числу самых несчастнейших из этого племени: так дико, так свирепо взглянул он на меня. Лицо каждого ребенка, вместе с тем, как упоминалась сумма его пожертвования, помрачалось какою-то злобою, – в особенности лицо Эгберта, которое злобным выражением своим сильнее отличалось от всех других. Впрочем, я должна сделать исключение для маленького новобранца «Общества детских обязательств наслаждаться радостью», представлявшего собою глупое и неизменно жалкое создание.

– Я слышала, – сказала миссис Пардигль, – вы посетили дом миссис Джэллиби?

Мы сказали «да» и прибавили, что ночевали в нем.

– Миссис Джэллиби, – продолжала леди, употребляя тот же самый убедительный, громкий, резкий тон, так что голос ее производил на меня впечатление такого рода, как будто и на нем надеты были очки (при этом случае я могу заметить, что очки не придавали лицу ее ни красоты, ни выразительности и теряли всю свою привлекательность потому, что глаза ее были слишком навыкате, или, как выражалась Ада, миссис Пардигль была слишком «пучеглаза»), – миссис Джэллиби, по всей справедливости, можно назвать общественной благотворительницей, и она вполне заслуживает того, чтобы подать ей руку помощи. Мои дети тоже принесли свою лепту на африканское дело: Эгберт пожертвовал полтора шиллинга, а это, заметьте, составляет весь источник его денежных приобретений в течение целых девяти недель; Освальд подписал один шиллинг и полтора пенса из такого же точно источника; остальные – соразмерно с своими маленькими средствами. Несмотря на то, я не во всем поступаю одинаково с миссис Джэллиби. Касательно обхождения с семейством, я поступаю совсем не так, как миссис Джэллиби. Это уже замечено всеми. Замечено, что ее молодое семейство совершенно чуждо участия в тех предприятиях, которым она себя посвящает. Быть может, она поступает справедливо, быть может – нет; справедливо или нет, но у меня не в характере поступать подобным образом с моим юным семейством. Я беру их с собой во все места.

Впоследствии я убедилась (точно также убеждена была и Ада), что последние слова миссис Пардигль вынудили из ее несчастного детища пронзительный прерванный возглас, или, лучше сказать, вопль, который в ту же минуту превратился в зевок; но начало этого зевка было, неоспоримо, начало вопля.

– Они бывают со мной на заутренях (а если бы вы знали, какая служба во время этих заутрень!). Мы отправляемся туда в половине седьмого, каждое утро, в течение круглого года, не выключая даже и глубокой зимы (эти слова произнесены были необыкновенно быстро). Они ни на шаг не отступают от меня в течение моих многотрудных разнообразных дневных обязанностей. Надобно вам сказать, что я исполняю обязанности покровительницы учебных заведений, посетительницы бедных, распорядительницы заведений для безграмотных и наблюдательницы за раздачею пищи бедным, я присутствую в комитете снабжения бедных одеждою и во многих других комитетах. Это мои неизменные спутники, и чрез это они приобретают то верное сведение о бедных и страждущих, ту способность оказывать благодеяние, – короче сказать, тот вкус в этом роде занятий, который в последующие годы их жизни доставит им возможность оказывать пользу ближнему и наслаждаться беспредельным удовольствием. Мои деточки, смею сказать, не имеют в себе пагубной наклонности к мотовству: все, что получают, они употребляют, под моим присмотром и руководством, на благотворительные подписки. Они присутствовали на таком множестве публичных митингов и выслушали такое множество назидательных поучений, глубокомысленных речей и трогательных увещаний, какое обыкновенно выпадает на долю весьма немногих взрослых людей. Альфред, пятилетний птенец мой, который, как я уже сказала, по своему собственному убеждению и расположению присоединился к «Обществу детских обязательств наслаждаться радостью», был одним из немногих детей, которые, несмотря на позднюю пору, внимательно и с чувством самосознания выслушали убедительную речь президента того Общества, длившуюся целых два часа.

При этом Альфред так угрюмо и так косо взглянул на нас, как будто он не мог или не хотел забыть наказания, испытанного им в тот вечер.

– Может статься, мисс Соммерсон, – сказала миссис Пардигль, – может статься, вы заметили в одном из списков, о которых уже я упоминала, и которыми владеет наш многоуважаемый друг мистер Джорндис, что имена моих юношей заключаются подпиской на один фунт стерлингов именем О. А. Пардигля, члена Королевского Общества. Это их отец. Мы, по обыкновению, следуем по одной и той же рутине. Я первая кладу мою лепту; потом юное мое семейство приносит свою дань, согласно с их возрастом и слабыми средствами, и, наконец, мистер Пардигль заключает приношение. Мистер Пардигль вменяет себе в особенное счастье совершить, под моим руководством, скудное подаяние; такое обыкновение, такой порядок вещей не только доставляет нам самим беспредельное удовольствие, но, мы полагаем, оно служит назидательным примером для других.

Ну что, если бы мистеру Пардиглю привелось пообедать с мистером Джэллиби, и, если бы мистер Джэллиби вздумал после обеда облегчить свою душу откровенной беседой с мистером Пардиглем, неужели бы и мистер Пардигль, в свою очередь, не сообщил несколько откровенных признаний мистеру Джэллиби? Я совершенно сконфузилась, когда подумала об этом, – а все-таки подумала.

– А ведь здесь весьма приятное местоположение, – сказала миссис Пардигль.

Мы были рады переменить разговор и, подойдя к окну, указали на прекрасные места в картине, на которых очки миссис Пардигль, как казалось мне, останавливались с изысканным равнодушием.

– А вы знаете мистера Гошера? – спросила наша гостья.

Мы были обязаны сказать, что не имели еще удовольствия познакомиться с этим джентльменом.

– Это с вашей стороны большая потеря, смею уверить вас, – сказала миссис Пардигль, принимая величавую осанку. – Надобно вам сказать, что мистер Гошер – самый ревностный оратор: его речи потрясают душу, его душа самая пылкая! Поставьте его, положим, хоть на вагон, вон на этом лугу, который, по своему расположению, как нельзя более соответствует публичным митингам, и он готов беседовать с народом о каких угодно предметах! Теперь, молодые барышни, – сказала миссис Пардигль, отодвигаясь к своему стулу и опрокидывая, как будто невидимой силой, круглый маленький столик, который, вместе с моей рабочей корзинкой, откатился в сторону на значительное расстояние, – теперь, смею сказать, вы вполне узнали меня?

Вопрос этот был до такой степени щекотлив, что Ада взглянула на меня в крайнем смущении. Что касается до преступного свойства моих собственных ощущений, оно по необходимости должно было выразиться ярким румянцем моих щек.

– То есть, – сказала миссис Пардигль, – вы узнали, вы изобличили заметный пункт моего характера. Я сама знаю, этот пункт до такой степени заметен, что сам собою бросается в глаза. Я сама знаю, что, для полного обнаружения, выставляю себя всю наружу. Нисколько не стесняясь, могу сказать вам, что я женщина деловая. Я люблю тяжелый труд: тяжелый труд доставляет мне неизъяснимое удовольствие. Всякое возбуждение служит мне в пользу. Я так привыкла, так приучила себя к тяжелому труду, что слово «усталость» мне совсем неизвестно.

Мы пробормотали, что это очень удивительно и очень приятно, или вообще сказали что-то в этом роде. Было ли это и в самом деле удивительно и приятно, мы, кажется, сами не знали: мы сказали эти слова из одной учтивости.

– Я не понимаю, что значит испытывать усталость; при всем вашем желании, вам ни за что не утомить меня, – сказала миссис Пардигль. – Несметное множество усилий (впрочем, для меня это вовсе не усилия), множество хлопот (впрочем, я вовсе не считаю их за хлопоты), которые я переношу, иногда изумляют меня. Я видела мое юное семейство, видела мистера Пардигля, как они совершенно утомлялись, свидетельствуя мои подвиги, а я, между тем, была свежа как жаворонок!

Если б старшему юноше, с его мрачным взглядом, представилась возможность глядеть еще мрачнее и еще злобнее, то это была самая лучшая пора. Я заметила, что он сжимал правый кулак и опустил тайком удар на донышко фуражки, торчавшей из-под левой мышки.

– Во время моих визитаций эта способность дает мне большое преимущество, – продолжала миссис Пардигль. – Если я увижу, что кто-нибудь не имеет расположения выслушать до конца то, что я намерена сказать, я наотрез скажу тому: «Вы знаете, мой добрый друг, я не способна к усталости, я никогда не устаю и потому намерена продолжать начатое до самого конца». И, поверите ли, это удивительно как идет к делу! Мисс Соммерсон, надеюсь, вы не откажетесь немедленно оказать мне помощь в моих визитациях, надеюсь и мисс Клэр присоединится к нам в непродолжительном времени?

Сначала я хотела отделаться обыкновенным извинением, что в настоящее время имею занятие, которое невозможно оставить. Но так как этот предлог оказался недействительным, поэтому уже с большею точностью сказала ей, что я не совсем еще уверена в своих способностях на дела подобного рода; что я еще так неопытна в применении своего ума к умам, быть может, совершенно противоположным, и вследствие этого не могу подействовать на них надлежащим образом; что я еще не приобрела того тонкого знания человеческого сердца, которое, при подобных подвигах, должно оказываться существенным; что мне самой нужно учиться еще весьма многому, чтобы иметь возможность с пользою учить других, и что я не смею еще положиться на одни только добрые наклонности моего сердца, чтоб сделать доброе дело. По этим причинам, я считаю за лучшее быть полезной по мере возможности и по возможности оказывать всякого рода услуги тем, которые непосредственно окружают меня, и стараться постепенно и натурально расширять круг моих обязанностей в отношении к ближнему. Само собою разумеется, что все это было высказано с моей стороны с заметным смущением и робостью; ибо миссис Пардигль была гораздо старше меня, имела не в пример больше моего опытности и была воинственна в своих манерах.

– Вы ошибаетесь, мисс Соммерсон, – сказала она. – Впрочем и то может быть, что вы не вполне способны к тяжкому труду и к сильным ощущениям, проистекающим из этого труда; а это делает огромную разницу. Не угодно ли вам посмотреть, как я совершаю свой труд? Вот и теперь я отправляюсь, с моим юным семейством, навестить одного кирпичника (весьма дурного человека); это близенько отсюда, и я с величайшим удовольствием взяла бы вас с собой… И вас, мисс Kлэр, тоже взяла бы, если б вы согласились оказать мне честь вашим согласием.

Ада и я обменялись взорами. Мы и без того намеревались прогуляться, поэтому приняли предложение. Надев шляпки и возвратившись в гостиную со всевозможной поспешностью, мы увидели, что юное семейство столпилось в углу в томительном ожидании, а миссис Пардигль плавно расхаживала по комнате, роняя на пол все более легкие предметы, имевшие счастье прикоснуться к ее платью. Миссис Пардигль завладела Адой, а я пошла за ними, взяв на свое попечение юное семейство.

Ада рассказала мне впоследствии, что миссис Пардигль сообщала ей во время всей дороги к кирпичнику, громкозвучным своим голосом (который со всеми оттенками долетал до меня), об удивительной борьбе, которую привелось иметь ей, в течение двух-трех лет, с другой леди, по поводу назначения какой-то пенсии их избранным кандидатам. Во время этой борьбы столько было переписки, столько обещаний, столько уверток и крючков, неизбежных с выборами всякого рода, что и представить себе невозможно; по-видимому, эта борьба сообщила величайшее одушевление всем соприкосновенным к ней, кроме избираемых пенсионеров, оставшихся, несмотря на все усилия борющихся сторон, без пенсии.

Я всегда любила видеть доверчивое ко мне расположение маленьких детей, и в этом отношении могу назвать себя счастливою; но при теперешнем случае детское общество причиняло мне величайшее стеснение. Лишь только мы вышли из дверей, как Эгберт, с приемами разбойника, начал требовать от меня несколько шиллингов, под тем благовидным предлогом, что все его карманные деньги бессовестным образом «вытягивают из его души». Когда я хотела поставить ему на вид всю непристойность подобного выражения, особливо, когда это выражение относилось до его родителей, он щипнул меня и сказал: «Ну, что, каково? Ага! вам не нравится это? К чему же мама обманывает всех и выдает мне деньги с тем, чтобы снова отнять их?» Эти раздражительные вопросы до такой степени воспламеняли его и его братьев Освальда и Франсиса, что они соединенными силами начали щипать меня, и щипать со всею ловкостью опытнейших школьников, причиняя мне, в особенности моим рукам, такую страшную боль, что я с трудом удерживалась от слез. Между тем, как старшие братья делали это нападение, Феликс, всей своей тяжестью, наступал мне на ноги. А маленький член Общества наслаждения радостью, который, вследствие того, что все его маленькие доходы имели уже заранее свое назначение, по необходимости должен был дать обязательство воздерживаться не только от табаку, но и от всякого рода лакомства, – этот милый ребенок до такой степени предавался горести и гневу, когда мы проходили мимо кондитерской, что я боялась, что лицо его останется багровым на всю его жизнь. Во всю свою жизнь, во время прогулок с молодыми людьми, я столько не вытерпела телесно и душевно, как от этих ненатурально скромных детей, так натурально выражавших мне всю свою вежливость.

Я порадовалась от души, когда мы пришли к дому кирпичника; впрочем, это не был дом, а одна из группы жалких хижин на пустынном определенном выделке кирпича клочке земли; это была хижина с свинарнями подле разбитых окон и небольшими палисадниками, в которых ничего не прозябало кроме луж гнилой стоячей воды. В некоторых местах стояли деревянные кадушки для стока с крыш дождевой воды; такие же кадушки, наполненные грязью по самые края, стояли, как квашенки с грязью вместо теста, при окраине небольшого пруда. У дверей и окон стояло несколько мужчин, говоривших о чем-то и очень мало обращавших на нас внимание, а если и обращавших, то, собственно, затем, чтоб посмеяться друг с другом.