Хозяин Чёрного Улья

— Как — не так?

— Раньше больше просил. Ян тебя подобрал после долговой ямы, дал четыре корпуса. Ты за ним ходил, будто он тебе отец. А в тот день кидался на людей в цепях. Я решил, виноват и испугался суда.

Чужая память молчит, но под грудиной появляется тяжесть, не связанная с ребром. Ян толкает меня к задней двери. Дрожащие руки. «Не наша дрянь».

— Почему ты пришёл сегодня со смолой? — спрашиваю я.

— Потому что у меня две дочери. Если чёрные вернулись, я не буду ждать, пока они войдут в деревню.

— А если Восс соврал?

— Тогда я принёс смолу не туда.

Это не извинение. От Грана я его и не жду. Он опускает топор, подходит к заражённой рамке и помогает завернуть её так, чтобы капля не попала на землю.

— Люди в белых плащах забрали с пасеки что-нибудь? — спрашивает Мара.

— Ящики. Три или четыре. Один тяжёлый, несли вдвоём. Ещё камень хотели вскрыть, но Восс запретил, пока Егор жив.

— Почему?

— Сказал, печать связана с носителем. Если сломать раньше, зараза выберется.

Все смотрят на каменный улей. Семнадцать чёрных пчёл занимаются своими делами, не подозревая, что половина деревни ждала их выхода как конца света.

— Печать, — повторяю я. — Четыре скобы.

— Не трогай, — говорит Мара.

— Пока не собирался.

— Ты пытался открыть её утром. След от стамески свежий.

Я смотрю на верхнюю скобу. Царапина действительно сияет на ржавом железе.

— Неприятно работать с наблюдательными людьми.

— Привыкай.

Мы складываем заражённые образцы в отдельный корпус, обозначаем крышку тремя угольными крестами. Гран сам оттаскивает его подальше от камня и ставит на плоские камни, чтобы дно не касалось земли. Потом долго вытирает руки песком.

У нас уже не один подозрительный сот. У нас несколько погибших семей, одинаковый яд и свидетели, видевшие, как люди Восса расставляли дым. Для деревни этого достаточно, чтобы шептаться. Для суда, по словам Мары, пока нет. Значит, идём искать то, что Ян счёл важнее собственной безопасности.

***

В доме Яна тесно впятером. Гран остаётся на пороге, потому что не доверяет ни мне, ни потолку. Терен зажигает две свечи. Мара осматривает тайник, щипцы и тёмные стеклянные пластины. Мал носит воду, пока я не напоминаю про топку. Он уходит наверх бегом.

— Пластины для чтения воска, — говорит Мара. — Старые. Такие были в королевских пасеках.

— Как читать?

Она ставит одну пластину над свечой. Тёмное стекло становится прозрачнее, внутри проступают тонкие красные жилки.

— Нагреть, положить запись сверху. Свет пройдёт через разную толщину воска.

Мы кладём пластину Яна. Знаки, невидимые мне на холоде, проявляются тенями. Часть всё равно непонятна, но Мара читает вслух, медленно:

— «Третий отбор. Серая примесь выше в ночном сборе. Чёрная семья отделяет…» Дальше повреждение. «Белый воск не лечит землю. Он…»

Край пластины срезан.

— Он что? — спрашивает Терен.

— Нет куска.

Я вспоминаю взломанный замок и поднятые доски. Кто-то нашёл часть записей, но тайник пропустил. Или Ян спрятал обрезанную пластину уже после того, как другую половину забрали. Мара продолжает:

— «Проверить верхнюю межу. Запах идёт после…» Снова нет. «Эйр подтвердил: старые рабочие не…»

— Эйр?

— Так записано твоё имя. Старая форма.

Я смотрю на тонкие знаки. Устав переводит речь и имя так, чтобы я понимал смысл. Видимо, письменность он считает роскошью. Хорошо хотя бы чужой Егор не оказался ещё одним полным тёзкой, подкинутым миром ради дурной шутки.

— Что я подтвердил?

— Куска нет.

— Ян писал как человек, которому платят за недосказанность.

— Он писал для себя, — сухо отвечает Мара. — И, возможно, в спешке.

Под последней строкой стоит дата — месяц назад. За неделю до смерти Яна. Рядом отпечаток его пальца и маленькое пятно белого воска. Гран на пороге перестаёт ковырять косяк ножом.

— Если Воск знал, что Ян проверяет их рамки…

— Этого запись не доказывает, — перебивает Мара.

— А наряд Восса на зачистку?

— Доказывает, что он хотел вскрыть каменный улей после смерти Егора.

— И вам мало? — спрашивает Терен.

Мара гасит свечу пальцами.

— Мне достаточно, чтобы не доверять Воссу. Суду понадобится больше.

Из задней комнаты доносится стук. Один раз. Потом второй.

Мы замолкаем. Гран снимает топор. Терен тянется к ножу. Я вспоминаю чужую память: стук в дверь, Ян толкает меня к выходу. Но сейчас звук идёт не снаружи. Он из-под пола.

— Мышь? — шепчет Терен.

Снизу отвечают скрежетом, будто коготь проходит по доске.

— Большая, — говорю я.

Гран отступает с порога внутрь. Потолок его больше не беспокоит.

В дальней комнате пол поднят, но одна широкая доска лежит на месте. На ней видны царапины. Я указываю Терену на левый край, сам становлюсь справа. Гран держит топор над щелью. Мара уводит свечу дальше и достаёт из сумки флакон.

— Поднимаем на счёт три, — говорю я. — Не руби, пока не увидишь.

— Если увижу зубы, рублю.

— Если увидишь мою руку, тоже?

— Постараюсь различить.

Мы поддеваем доску. На «два» снизу бьют так, что она вылетает сама. Терен падает на спину. Из подпола вырывается собака.

Когда-то она была крупной овчаркой. Сейчас бока провалены, шерсть вылезла клочьями, морда покрыта серой коркой. На шее обрывок ремня. Пёс не лает — издаёт сиплый гул, слишком похожий на осиный.

Он бросается не на ближайшего. Идёт прямо к восковой пластине на столе.

Я успеваю толкнуть стол ногой. Пластина падает. Пёс меняет направление в воздухе и врезается мне в грудь. Ребро взрывается болью. Мы летим на стену. Жвалы — нет, зубы, напоминаю себе, обычные собачьи зубы — щёлкают возле горла.

Я держу его за шею левой рукой, правой пытаюсь вытащить нож. Пёс тяжёлый, горячий. От пасти пахнет сладкой гнилью. Серые слюни падают на куртку и дымятся. Гран замахивается топором.

— Не сюда! — хриплю я.

Топор проходит над ухом и врубается в стену. Пёс дёргается на звук, вырывается. Терен хватает его за обрывок ремня. Ремень лопается. Мара плескает из флакона в морду.

Собака воет, отступает, трёт нос лапами. У нас появляется секунда.

Я захлопываю дверь дальней комнаты, оставляя пса внутри. Засов сломан. Просовываю в скобы стамеску. Дверь сразу выгибается от удара.

— Окно? — спрашиваю я.

— Нет там окна, — отвечает Терен. — Погребная.

Второй удар. Стамеска скрипит.

— Тогда дым.

— Сожжёшь дом, — говорит Гран.

— Не сожгу. Дай плащ.

Он не спорит, снимает плотный плащ. Я сворачиваю его, затыкаю щель под дверью, оставляя узкий зазор. В ковш бросаю тлеющую паклю, сухую горькую траву из ящика и каплю средства Мары — сначала показываю ей.

— Усыпит?

— Человека — да. Собаку не знаю.

— Проверим.

Подношу ковш к зазору, накрываю сверху миской и дую через тростниковую трубку. Дым идёт внутрь. Пёс бьётся ещё несколько раз, скребёт, потом звук становится реже. Мы ждём. Терен держит дверь, Гран — топор, Мара считает вдохи.

— Хватит, — говорит она. — Если хочешь узнать, чем он заражён.

— Я хочу, чтобы он не откусил мне лицо.

— Для исследования лицо не требуется.

— Моё требуется.

Через минуту убираем стамеску. Дверь открываю на ладонь. Пёс лежит у порога, дышит тяжело. Глаза открыты, мутные. Он узнаёт Терена — или реагирует на запах. Хвост один раз ударяет по полу.

— Шер, — тихо говорит охотник. — Ян в лесу его щенком нашёл.

Пёс пытается поднять голову. Серая корка на морде трескается, под ней кровь. Мара приседает, берёт слюну длинной палочкой. Проводит по шерсти, снимает серый налёт.

— Он был заперт здесь три недели? — спрашиваю я.

— После смерти Яна пропал, — отвечает Терен. — Думали, ушёл.

В подполе находится миска с засохшим мясом и разбитая банка. Кто-то запер собаку, оставил корм, но не собирался возвращаться. На осколке банки белый знак пчелы.

Шер снова гудит, собираясь встать. Дым слабеет. Мара смотрит на Терена.

— Сажа уже в лёгких. В кровь пошла. Я не выведу.

Охотник гладит пса по голове, не касаясь корки. Его широкая ладонь дрожит.

— Ян бы не хотел, чтобы он так жил.

Гран протягивает топор. Терен не берёт.

Я достаю нож Рема. Шер смотрит на меня мутно, без страха и без злости. В связи далеко наверху чёрная семья ощущает моё напряжение, хотя я не звал её. Семнадцать маленьких жизней собираются вокруг матки. Здесь одна большая жизнь уже распалась и держится только на боли.

— Я сделаю, — говорю Терену.

Он кивает и отворачивается не сразу. После мы выносим Шера за дом и заворачиваем в старый плащ. Гран больше не просит его обратно. Руки я мою кипятком с травой, куртку оставляю на улице. Мара сжигает ткань, которой снимала слюну.

В подполе, кроме банки, лежит обгоревший дымовой цилиндр. Белый металл, три насечки на боку. Точно такой запах шёл от одного улья, когда я очнулся в яме. Мара держит цилиндр щипцами.

— Гильдейская шашка для чистки корпусов. Их выдают по счёту. Номер стёрт.

— Этой дрянью травили сот и Шера?

— Состав похож. Проверю.

Под разбитой банкой находим отрезанную часть восковой записи. Край совпадает с пластиной Яна. Мара нагревает стекло снова, соединяет две половины. Теперь строка читается целиком:

«Белый воск не лечит землю. Он кормит голод, который прячут под старой пасекой». Ниже ещё одна фраза: «Если со мной что-нибудь случится, ищите верхнюю межу после ночного сброса».

— Что такое ночной сброс? — спрашивает Терен.

Мара смотрит на дымовой цилиндр, потом на белую взвесь в чашке.

— В маточном доме так называли отходы после варки воска. Их должны запечатывать и вывозить в каменные ямы.

— А верхняя межа где?

Терен отвечает вместо неё:

— Выше баронских садов. За лесом стоит фабрика Белого Воска.

Он поднимает завёрнутого Шера. Я помогаю, хотя ребро сразу напоминает о себе. Хороним пса возле старой груши за домом. Гран копает топором и обломком лопаты, Терен работает молча. Мара хочет сжечь тело из-за сажи, но охотник просит хотя бы оставить ошейник. Она долго смотрит на серую корку, потом обрабатывает яму горьким раствором и разрешает засыпать.

— Ян дважды вытаскивал меня из леса, — говорит Терен, утрамбовывая землю сапогом. — Один раз после кабана. Второй после свадьбы. Шер был умнее нас обоих.

— Умная собака не полезла бы под стол за восковой пластиной, — замечает Гран.

— Он полез не за пластиной, — отвечаю я. — За запахом, который в него вбили. Так же белые пчёлы идут к меткам.

Мара вытирает руки и смотрит на свежий холм.

— Если этот запах действует не только на насекомых, Восс мог использовать Шера как сторожа. Никто не вошёл бы в подпол и не вышел без укуса.

— Кроме тех, кто пахнет Белой Маткой, — говорю я.

Гран машинально касается пояса, где утром висела принесённая из деревни защитная бляха. Он оставил её у Рады. Хорошо. Значит, хотя бы один человек начинает думать раньше, чем хвататься за смолу.

Снаружи проходит порыв ветра. Из-под двери тянет слабым сладким запахом — не цветами, не мёдом. Тем, что утром привело к пасеке серых ос.

Мы стоим в разграбленном доме мёртвого смотрителя, рядом с дымовой шашкой и телом его собаки. Ян оставил нам не доказательство. Он оставил направление. И кто-то очень старался, чтобы мы по нему не пошли.

Глава 5. Белый воск

Редар Восс начинает с могилы собаки. Не с каменного улья, не с мёртвого Рема и даже не со меня. Его белая карета останавливается у дома Яна, четыре служителя расходятся по двору, а сам инспектор подходит к свежему холму под грушей и носком сапога сдвигает ком земли.

Я наблюдаю сверху, от пасеки. Рядом стоит Мара, ниже на дороге — Рада и Терен. Жители собираются вдоль межи, но близко не идут. Белый Воск приехал не торговать матками: служители в плотных плащах, лица закрыты серебряными сетками, на груди медные знаки. Один несёт длинный ящик, другой — ранцевый дымарь с двумя трубками.

Восс снимает перчатку, трогает землю двумя пальцами, нюхает. Потом вытирает руку о траву и поднимается к нам.

Он не похож на человека, который приказывал оставить меня осам. Лет сорок, сухой, волосы тёмные и аккуратно зачёсаны назад. На белом плаще ни пятна после дороги. Лицо спокойное, почти доброжелательное. Если бы я встретил его в прежней жизни на ярмарке пчеловодов, решил бы, что он продаёт дорогие препараты и умеет объяснять любую гибель семьи ошибкой покупателя.

— Эйр Сед, — произносит он, остановившись в пяти шагах. — Рад, что донесение о вашей смерти оказалось преждевременным.

Устав переводит имя привычно, но я теперь слышу под переводом другой звук. Эйр. Значит, Мара читала верно.

— Ваши люди старались, чтобы донесение не подвело.

Восс переводит взгляд на канаву, откуда уже забрали Рема.

— Несчастный случай. Трупные осы непредсказуемы.

— Особенно если смыть с сапога защитный запах щёлоком.

— Зубан нарушил порядок обработки. Он ответит.

— Рему это поможет.

— Рем получил оплату за риск. Его семье положена компенсация.

Слова гладкие. Каждое можно положить на полку, подписать и забыть, что внутри был человек. Рада подходит ближе, опирается на посох.

— Компенсацию передадите мне. Нила к вам не пойдёт.

Восс склоняет голову.

— Разумеется, госпожа староста.

Он называет её госпожой так, что титул превращается в напоминание о разнице между сельской старостой и гильдейским инспектором.

— Теперь к главному, — продолжает Восс. — На заражённой территории обнаружена запрещённая семья. По карантинному уставу улей, все корпуса и постройки подлежат очищению огнём. Людей прошу отойти к дороге.

Служитель с длинным ящиком ставит его на землю, открывает. Внутри белые цилиндры, похожие на тот, который мы нашли под домом Яна. Только эти новые, с номерами. Мара достаёт из сумки стеклянную пластину.

— Перед очищением я требую осмотра.

— На каком основании?

— Я поручитель временного держателя и травница общины. Семья взаимодействует с Серой хворью не так, как белые.

— Вы больше не служите в маточном доме, Мара.

— Поэтому могу задавать вопросы без разрешения наставника.

Восс улыбается. Только губами.

— Ваш уход всегда огорчал магистра Гарна. Но личные разногласия не отменяют закона.

— Покажите закон, — говорю я.

Он смотрит на меня с лёгким любопытством.

— Вы научились читать в яме?

Удар точный. Я чувствую, как люди за спиной прислушиваются. Восс знает, что прежний Егор читал плохо или не читал совсем.

— Научился спрашивать тех, кто умеет.

— Карантинный устав хранится в каждой земельной палате.

— А у вас копии нет?

— Я не обязан доказывать кровному должнику право Гильдии защищать долину.

— Тогда вы не против, если Рада подтвердит приказ своей печатью. Пасека на баронской земле, община отвечает за пожар.

Восс поворачивается к старосте. Рада не двигается.

— Я подтвержу то, что прочту, — говорит она. — Не то, что мне перескажут.

В толпе кто-то кашляет, скрывая смешок. Восс замечает, откуда звук, и человек сразу становится серьёзным.

— Принесите свод, — приказывает инспектор одному из служителей.

Тот уходит к карете. Пока ждём, Восс осматривает пасеку. Не торопится. К каждому разрушенному корпусу подходит так, чтобы не наступить на следы. Возле заражённой рамки с угольными крестами останавливается.

— Кто вскрывал?

— Я, — отвечаю.

— Нарушили печать.

— Печати не было. Были дымовые таблетки и яд.

— Лечебный состав.

Мара ставит на крышку две закрытые чашки. В одной фиолетовый раствор из старого сота, во второй белая взвесь маточного воска.

— Лечебный состав не должен совпадать с ядом в желудке Яна Керта и крови Егора.

Восс не смотрит на чашки.

— Ваши пробы проведены без свидетеля Гильдии.

— Поэтому я требую осмотра сейчас.

— После огненного очищения сможете взять золу.

— Удобно, — говорю я.

Он проходит к каменному улью. Чёрные пчёлы чувствуют белый запах раньше, чем я замечаю движение. Рабочие, летавшие к цветкам, возвращаются. У входа собирается шесть. Связь сжимается вокруг матки.

Восс подходит на два шага. На его перчатках тот же маточный воск, но сильнее. Он специально опускает руку ближе к трещине.

— Не советую, — говорю я.

— Они подчиняются вам?

— Они защищают улей. Это не одно и то же.

— Вы уверены?

Он делает ещё полшага. Рабочие взлетают. Не бросаются на лицо — держатся перед рукой, предупреждают. Восс не отдёргивается. Наоборот, поворачивает запястье так, чтобы белая метка на перчатке оказалась к ним ближе.

Четыре пчелы сбиваются с полёта. Одна начинает кружить вокруг его руки. Принудительный запах.

Я не устанавливаю прямую связь. Подхожу сбоку и накрываю перчатку куском влажной ткани. Восс резко выпрямляется.

— Не трогайте меня.

— Не приманивайте моих пчёл.

— Ваших?

— Семья выбрала этот улей до меня. Но перчатка ваша, и запах на ней ваш. Снимите — проверим, кого они хотят ужалить.

Терен у дороги произносит достаточно громко:

— Снимите. Чего бояться, если они только на чёрный зов идут?

Люди поддерживают его негромким гулом. Восс оценивает толпу и снимает правую перчатку. Под ней чистая рука, на безымянном пальце серебряное кольцо. Пчёлы теряют интерес и возвращаются к камню.

— Доказательство, — говорит Мара.

— Доказательство того, что дикие особи реагируют на разрешённый маточный состав.

— Как собака Яна, — замечаю я.

Первый раз его спокойствие трескается. Совсем чуть-чуть: взгляд уходит к свежей могиле.

— Собака была заражена.

— Вы знали?

— Её искали.

— В подполе дома, куда ваши люди вошли раньше нас?

— Гильдия не обыскивала дом.

— Тогда кто сломал замок?

Восс не отвечает. Служитель возвращается со свёрнутой книгой в кожаном футляре. Кладёт на чистую крышку улья, разворачивает. Страницы не бумажные — тонкие пластины светлого дерева, скреплённые кольцами. Инспектор находит нужный раздел и передаёт Раде.

— Пункт девятый. Семьи запретных окрасов и неизвестных линий уничтожаются на месте обнаружения.

Рада читает медленно, ведёт пальцем по строкам. Мара заглядывает через плечо.

— Здесь продолжение, — говорит староста. — «Кроме природного слёта, занявшего коронное убежище до объявления карантина. Такой слёт подлежит учёту и наблюдению».

Восс поворачивает страницу.

— Поправка утратила силу после Роевой погибели.

— Где написано?

— В позднем приложении.

— Покажите.

Он листает. Деревянные пластины щёлкают. Приложение находится, но там говорится о запрете искусственного разведения чёрных линий и хранении маточников. Природный слёт не упомянут. Мара берёт книгу.

— Каменный улей отмечен коронным знаком. Семья вышла сама. Егор не подсаживал матку — у него не было доступа под скобы.

— Он носитель печати, — говорит Восс.

— Вы это признаёте? — спрашиваю я.

Он понимает ошибку. В наряде было то же слово, но без объяснения.

— Так предполагал прежний смотритель.

— Ян?

— Ян Керт оставил записи о связи камня с осуждённым.

— Те записи, которые ваши люди не забирали из его дома?

Возле дороги становится тише. Восс смотрит на меня дольше, чем нужно. Я вижу человека, который меняет решение: сначала хотел провести процедуру быстро, теперь выбирает, сколько власти показать.

— Дайте знак учёта, — приказывает он служителю.

Тот не сразу понимает.

— Господин инспектор?

— Временный. Для природной семьи.

Из кареты приносят небольшую свинцовую пластину на проволоке. Восс делает на ней отметки острым пером, ставит белую восковую печать и протягивает Раде, не мне.

— Семья остаётся под ответственностью общины до решения земельного дома. Любой случай неспровоцированного нападения, заражения соседних ульев или распространения чёрного расплода прекращает наблюдение.

— Неспровоцированного, — повторяю я. — Запишем отдельно, что белый маточный воск считается провокацией.

— Не считается.

— Тогда снимайте его перед осмотром.

Он оставляет фразу без ответа. Служители начинают закрывать ящик с дымовыми цилиндрами. Люди на дороге расслабляются. Гран, стоящий возле Рады, опускает топор. Я должен бы считать победу состоявшейся, но Восс ещё не закончил. Он подходит к собранному корпусу, проводит пальцем по глиняному шву.

— Вы действительно полагаете, что восстановите семью из семнадцати рабочих?

— Семнадцать утром. Сейчас столько же.

— Матка может быть бесплодна.

— Может.

— Живой пыльцы на этом склоне нет.

— Есть. Мало.

— Даже если она начнёт сеять, первый расплод выйдет слишком поздно. Вы потратите время общины, а затем обвините Гильдию в естественной гибели.

Он говорит дело. Именно поэтому слова неприятнее угроз.

— Возможно, семья погибнет, — отвечаю я. — Но вы приехали уничтожить её раньше, чем это станет понятно.

— Чтобы остановить риск.

— Риск для кого?

— Для долины.

— Тогда подпишите ещё одну бумагу.

Рада поворачивает ко мне голову. Мара едва заметно хмурится: не знает, куда я лезу.

— Какую? — спрашивает Восс.

— Что после уничтожения природной семьи Белый Воск берёт на себя опыление садов Рябого Брода и стоимость урожая, потерянного из-за карантина. Вчера ваши белые пчёлы почти не брали пыльцу. Сегодня то же самое. Если чёрные опасны, вы спасаете долину. Значит, отвечаете за результат.

В толпе начинается шёпот. Садоводы умеют не читать законы, зато умеют считать яблоки.

Восс поворачивается к деревьям. Как раз в этот момент белая рабочая проходит над нами, садится на цветок и тут же уходит. Невезучая пчела. Или честная.

— Цветение только начинается, — говорит инспектор. — Семьи войдут в силу.

— Подпишите.

— Гильдия не отвечает за погоду, почву и качество ухода за садами.

— Тогда не отвечайте и за чёрный улей.

Рада стучит посохом по земле.

— Его предложение разумно. Если жечь сейчас — Белый Воск ставит семьи без платы и берёт долю риска. Если наблюдать — ответственность наша.

Восс смотрит на неё. Впервые в обращении исчезает «госпожа».

— Барон Дорн не одобрит самоуправства.

— Пусть скажет сам.

Староста стоит ниже инспектора на полголовы, но в эту минуту он будто вынужден смотреть вверх.

— Наблюдение, — произносит Восс. — До земельного решения.

Рада привязывает свинцовую пластину к верхней скобе каменного улья. Не к трещине и не к топке. Я проверяю, чтобы проволока не мешала пчёлам.

Мара забирает у служителя копию отметки. Тот сначала не отдаёт, пока Восс не кивает.

— Я осмотрю ваши образцы в присутствии гильдейского мастера, — говорит инспектор Маре. — Передайте их в Белый дом.

— Осмотрим здесь, когда мастер придёт без принудительного воска.

— Вы усложняете собственное возвращение.

— Я не возвращаюсь.

На этот раз его улыбка почти настоящая. Не добрая — заинтересованная.

— Все возвращаются, когда заканчиваются лекарства и покровители.

Он идёт к карете. Возле меня останавливается ещё раз.

— Ян Керт был осторожным человеком. Под конец жизни осторожность его покинула. Не повторяйте ошибку человека, чьё имя вы будто бы забыли.

— А вы не повторяйте ошибку Рема. Осы непредсказуемы.

Восс надевает перчатку и уходит.

***

После кареты на дороге долго висит белая пыль. Люди расходятся не сразу. Каждый хочет увидеть свинцовую пластину, но никто не подходит ближе трёх шагов. Терен объясняет уже третьему соседу, что чёрные пчёлы не вылетают пожирать детей по свистку. Я не просил его становиться моим защитником. Возможно, он защищает собственные сады.

Нила приходит пешком, ведёт за руку девочку лет двенадцати. У той красные пятна на щеках и тяжёлый блестящий взгляд. Вторая рука женщины сжата в кулак. Она проходит мимо соседей, останавливается передо мной и раскрывает ладонь. На ней лежат два белых восковых кружка.

— Компенсация, — говорит Нила. — Восс отдал Раде, Рада мне.

— Рем шёл за двумя белыми весами.

— Это и есть два. Значит, Гильдия считает, что расплатилась дважды одной платой: за работу и за смерть.

Девочка качается. Нила поддерживает её за плечо, не глядя. Мара подходит, касается лба.

— Рина, ты почему встала?

— Мама сказала, папу привезли.

— Папу уже отнесли домой. Тебе надо лежать.

Рина смотрит на каменный улей. Страха в ней меньше, чем любопытства; на лбу испарина, губы сухие.

— Они правда чёрные?

— Правда, — отвечаю я.

— И мёд у них чёрный?

— Сейчас никакого. Они беднее нас.

Девочка пытается улыбнуться. Получается плохо. Нила сжимает белые кружки.