Хозяин Чёрного Улья

— Это Рада Коваль, — говорит Терен, заметив мой взгляд. — Староста.

— Поедешь с нами, — произносит Рада. Не здоровается. — Решим, что с тобой делать.

— У меня топка.

— Огонь Мал посмотрит.

Мал замирает с телом на руках.

— Я?

— Ты. Не война же там.

— Чёрные пчёлы.

— Семнадцать штук, — говорю я. — Если не полезешь руками в щель, переживёшь.

— А если полезу?

— Тогда староста найдёт нового Мала.

Рада смотрит на меня, на каменный улей, на самодельную ширму. Её взгляд задерживается на кормушке.

— Уже хозяйничаешь.

— Кто-то должен.

— Ян тоже так говорил.

Она разворачивается к телеге. Я забираю мешок, оставляю Малу ковш с водой и объясняю про топку. Он слушает напряжённо, словно я учу обезвреживать бомбу. В каком-то смысле так и есть.

***

Рябой Брод стоит по обе стороны мелкой реки, которая летом едва достаёт телеге до ступиц. Дома вытянуты вдоль воды, между ними сады. Большая часть яблонь цветёт странно: белые шапки густые, а запаха почти нет. Пчёл тоже не слышно. Иногда над ветками проходят одиночные белые точки, летят ровно, без привычных кругов разведки.

Люди замечают меня раньше, чем телега въезжает на первую улицу. Женщина у колодца бросает ведро и крестит грудь двумя пальцами. Мальчишки идут следом, пока Терен не оборачивается. На крыльце лавки сидят трое мужчин; разговор прекращается. Клеймо на запястье прятать поздно, но я всё же натягиваю рукав.

Тело Рема везут впереди, я иду рядом. Хорошая композиция для возвращения невиновного человека в общество.

Возле моста телега останавливается. У переднего колеса выскакивает чека, и Терен, ругаясь, лезет в воду искать железный палец. Рада остаётся на берегу. Я тоже: если наклонюсь сейчас, ребро, кажется, само выберет себе новое место.

Набежавшие дети держатся за изгородью. Самый маленький, лопоухий, разглядывает клеймо на моей руке. Его старшая сестра тянет мальчишку назад, но тот упирается.

— Это правда, что чёрные пчёлы человека изнутри едят? — спрашивает он.

— Только тех, кто не моет уши.

Мальчишка закрывает ладонями уши. Девочка сначала пугается, потом понимает и сердито шепчет:

— Врёт он, Лек. Пчёлы в уши не лазят.

— Тогда зачем он такой страшный?

— Это я ещё утром не причесался, — объясняю я.

Рада стучит посохом по ограде. Дети разбегаются, но не далеко — прячутся за яблоней. На шум из крайнего дома выходит женщина с полотенцем через плечо. Она видит тело на телеге и садится прямо на ступеньку.

— Рем? — спрашивает тихо.

Терен перестаёт шарить в воде. Мокрые руки замирают на колесе.

— Рем, Нила.

Женщина не плачет. Смотрит на свёрток, на торчащие сапоги, потом на Зубана, которого в телеге нет. Её лицо словно постепенно собирается из отдельных жёстких частей.

— С Белым Воском пошёл?

— По наряду.

— А он? — Нила показывает на меня.

— Его судить будем, — отвечает Рада.

Я хочу сказать, что Рема убили осы, что он сам пришёл смотреть мою смерть, что мне жаль ровно настолько, насколько может быть жаль незнакомого человека, державшего петлю. Ничего не говорю. Для неё это не работник с кожаным фартуком. Для неё сапоги знакомые.

Нила подходит к телеге и поправляет ткань возле его ног. Потом поворачивается к Раде.

— Зубан где?

— У Мары был. Живой.

— Значит, говорить может.

— Может, — подтверждаю я. — Особенно когда никто не спрашивает.

Она смотрит на меня, и я жду ненависти. Вижу только усталость.

— Рем за два белых веса пошёл, — говорит Нила. — У нас старшая в горячке. Белый мёд на исходе, в лавке цену подняли. Кто дал наряд?

— Восс, — отвечаю я.

Рада резко поворачивает голову, но поздно. Имя уже произнесено. Нила проводит ладонью по сапогу мёртвого мужа.

— Конечно, Восс. Кто же ещё платит живым за мёртвую работу.

Она возвращается в дом. Дверь закрывается без хлопка. Терен находит чеку, забивает камнем и долго не поднимает глаз.

— У вас мёдом лечат горячку? — спрашиваю я.

— Белым тихим, — отвечает он. — Если деньги есть.

— А если нет?

— Тогда Мара ругается и лечит тем, что есть.

Рада подаёт ему тряпку.

— Не начинай считать чужие деньги, Егор. Сначала разберёмся с твоими.

— Я не считаю. Я запоминаю.

Мимо нас проходит белая пчела. Летит низко над водой, цепляет поверхность лапками, резко взмывает и уходит к саду. Нормальная рабочая в такой день набрала бы воду у влажного берега, проверила цветы возле домов, сделала ориентировочный круг. Эта движется, как игла по проведённой линии.

Рада тоже её замечает. Лицо остаётся неподвижным, а посох дважды ударяет по земле — один и тот же короткий ритм. Нервная привычка. Полезно знать.

Дом старосты ничем не выделяется, кроме длинного навеса и очереди. Под навесом ждут женщина с корзиной яиц, старик с перевязанным ухом, двое работников в одинаковых серых куртках. Увидев Раду, они начинают говорить одновременно. Она поднимает посох.

— Сначала мёртвый. Живые умеют ждать.

Рема уносят в сарай. Рада ведёт меня не в дом, а в пристройку с большим столом. На стенах связки дощечек, шнуры с узлами, мешочки с печатями. Садится у окна, снимает платок и оказывается моложе, чем я решил: не больше шестидесяти. Волосы совсем белые, лицо сухое, глаза тёмные.

Терен остаётся у двери. Мара уже здесь. Она раскладывает на столе стеклянные палочки и маленькие бумажные пакеты. Увидев мою куртку, спрашивает:

— Дом нашёл?

— Нашёл. Кто-то до меня искал усерднее.

— И что вынес?

— Котелок.

— Значит, память не вернулась.

— Вернулась бы — вынес два.

Рада стучит костяшкой по столу.

— Хватит. Мара говорит, ты не похож на умирающего.

— Очень стараюсь разочаровать.

— Гильдия прислала бумагу, что после допроса ты не доживёшь до суда. Просила разрешения оставить тело на старой пасеке для приманки трупных ос. Я разрешила.

Она говорит это прямо, без оправданий. Я кладу ладони на стол, чтобы не сжать кулаки.

— Почему?

— Потому что три недели назад Ян Керт умер у Мары на столе. До этого он назвал твоё имя. В твоём доме нашли банку чёрного мёда. На твоих руках был его воск. Ты признался при двух служителях Белого Воска.

— Я не помню признания.

— Все убийцы внезапно слабеют памятью, когда видят верёвку.

— Верёвку на мне решили сэкономить.

Рада не отводит глаз.

— Ошиблись.

— В чём именно? В том, что я виноват, или в том, что выжил?

Терен у двери переступает с ноги на ногу. Мара собирается вмешаться, но Рада отвечает сама:

— Пока не знаю.

Это честнее, чем я ожидал. Я достаю из мешка бумагу Рема, кладу на стол. Потом белый жетон и медную бляху. Пчёл рядом нет, но от воска всё равно хочется вытереть пальцы.

— Эти двое пришли убедиться, что меня доедят осы. Рем носил это. Зубан сказал, что приказал Восс.

Рада не прикасается к бумаге. Мара берёт её щипцами, разворачивает.

— Наряд на зачистку, — читает она. — Мёртвая Пасека, старые корпуса, заражённый воск. Каменный улей отмечен отдельно: вскрыть после гибели носителя. Подпись Редара Восса, младшего инспектора.

— Носитель — это я?

— Не написано.

— А других закопанных рядом не было.

Рада берёт жетон, переворачивает.

— Номер Рема. Бляха от сетки. Всё это доказывает, что он работал по наряду.

— Наряд включает ожидание, пока меня сожрут?

— Нет, — говорит Мара. — Там написано «проверить отсутствие признаков жизни».

— Проверили обстоятельно.

Рада откладывает жетон.

— Рем мёртв, Зубан едва ходит. Они скажут, что ты натравил ос.

— Уже сказал.

— И ты привёл чёрных пчёл.

— Они были в камне до того, как я вылез.

— Откуда ты знаешь?

Я чуть не отвечаю про Систему. Успеваю остановиться.

— Услышал. Потом увидел.

Рада поворачивается к Маре.

— Сжечь?

Вопрос задаётся так же буднично, как «солить?». Мара проводит пальцем над чёрной отметкой на стеклянной палочке.

— Не сейчас. Они снимают сажу с живой пыльцы. Я хочу понять как.

— А если они и принесли сажу?

— На осах её больше. В ране Егора тоже есть, но яд не осиный. Его травили до ямы.

В комнате становится тихо. Терен перестаёт опираться о косяк.

— Уверена? — спрашивает Рада.

— Я не сказала, что он невиновен. Я сказала, что Гильдия передала нам отравленного человека и соврала о причине его состояния.

Рада медленно кивает. Потом достаёт из ящика толстую дощечку, покрытую мелкими знаками.

— Даже если не убийца, ты должник. Земля баронская. Пасеку Ян держал по праву смотрителя. Ты арендовал у него четыре пустых корпуса и домик у нижней межи. За весну не отдал ни меры мёда. После смерти Яна его доля перешла дому Дорнов, а твой долг вырос: восемнадцать белых весов, три дня общинной работы и стоимость заражённых ульев.

— Ульи уже были заражены.

— Докажи.

— А если уйду?

— Клеймо останется. За пределами долины тебя возьмёт первый патруль. Если повезёт, вернут барону. Если нет — продадут в пепельные ямы.

Вот и свободный выход.

— А если останусь?

— У тебя нет права на землю, дом и пасеку. Каменный улей принадлежал короне, потом перешёл смотрителю. Смотрителя нет. До назначения нового всё опечатает Белый Воск.

— Они очень старались опечатать.

— Я вижу.

Рада складывает руки на дощечке. Она ждёт, что я попрошу милости или начну угрожать. Я смотрю в окно на яблоню. Цветы густые, белые. Ни одной пчелы. В моей прежней жизни такой сад гудел бы даже в холодный день. Здесь тишина.

— Сколько деревня платит Белому Воску за семьи?

Терен кашляет. Мара бросает на меня быстрый взгляд. Рада не меняется в лице.

— Не твоё дело.

— Тогда сколько садов останется без опыления, если Гильдия решит наказать вас за чёрный улей?

— Поэтому я могу сжечь его сейчас.

— Можете. Потом серые осы продолжат жрать цветы, сажа останется в пыльце, а белые пчёлы будут делать то, что делают. Судя по запаху ваших яблонь, не очень много.

Терен поднимает бровь. Рада смотрит на него.

— Он охотник, — объясняет Мара. — Не садовник.

— Нос у охотника есть, — говорит Терен. — Прошлым летом здесь пахло до моста.

Рада берёт посох, встаёт и подходит к окну. Срывает цветок, растирает между пальцами, нюхает. Возвращается не сразу.

— Что предлагаешь?

Я не готов. Но если честно скажу это, меня отправят к людям со смолой.

— Временное право на дом Яна и землю вокруг каменного улья. Общине нужны старые рамки, доски и один день работы двух человек — не сейчас, когда семья окрепнет и я пойму, что можно восстановить. Взамен первый безопасный мёд идёт не барону и не мне. Троим больным или раненым, которых выберет Мара. Если мёд причинит вред, сами сожжёте пасеку.

— Ты обещаешь мёд с семнадцати пчёл? — спрашивает Терен.

— Я обещаю, что не продам первую пригодную партию. Срок не называю. Пчёлы не знают ваших долговых дощечек.

— Удобно, — повторяет Мара моё слово.

— Зато честно.

Рада садится. Кончиком посоха двигает по полу солнечное пятно.

— А долг?

— Не признаю стоимость заражённых ульев, пока не увижу, кто их заразил. Аренду и общинную работу признаю, если получу право пользоваться тем, за что плачу.

— С клеймом ты не можешь заключать сделку.

— Тогда заключите с чёрной маткой. Она, правда, писать не умеет и характер хуже моего.

Угол рта Терена дёргается. Рада замечает и ударяет посохом по его сапогу.

— Мара будет поручителем, — говорит староста.

— Нет, — отвечает Мара сразу.

— Будешь.

— Я не доверяю ему.

— Поэтому и будешь. Доверчивый поручитель бесполезен.

Мара скрещивает руки. На её переднике тёмные пятна от настоек, один карман зашит ниткой другого цвета. Она смотрит на меня так, будто прикидывает, с какой высоты придётся сбрасывать тело, если я её подведу.

— Мои условия, — говорит она. — Никакого мёда людям без моей проверки. Никаких опытов на больных. Я осматриваю улей, когда сочту безопасным. Всё, что найдёшь о смерти Яна и о саже, показываешь мне.

Последнее условие цепляет карман с сотом. Я мог бы промолчать. Собственно, уже промолчал.

— Согласен, — отвечаю я.

Мара видит паузу.

— Не всё сказал?

— В доме Яна нашёл старый сот. Он спрятан. Пахнет тем же ядом, что дым на пасеке. И кое-что вспомнил.

Терен закрывает дверь. Рада отодвигает долговую дощечку.

— Показывай.

Я достаю промасленный свёрток. Мара разворачивает его на чистой ткани. Когда чёрный сот появляется на столе, отступает даже Рада.

— Это не мёд, — говорю я. — Ян считал, что дрянь заставляла пчёл есть серую сажу. Он сказал: «Не наша». Больше не помню.

Мара соскребает одну крупинку в чашку, добавляет каплю прозрачной жидкости. Смесь сначала белеет, затем становится фиолетовой. Она повторяет опыт с остатком, снятым утром с моей раны. Цвет тот же.

— Один состав, — говорит она. — Не похожий. Один и тот же.

— Значит, им травили ульи и меня.

— Возможно.

— А Ян?

Мара берёт край сота щипцами, нагревает над свечой. Воск размягчается. Из одной ячейки выступает чёрная блестящая капля. Запах становится сладким и тяжёлым. Мара резко накрывает чашку стеклом.

— Ян принёс мне такую каплю перед смертью, — говорит она. — На языке, на пальцах и в желудке был этот состав. Я решила, что это чёрный мёд, потому что Восс так сказал и потому что никогда не видела другого.

Рада медленно поворачивает белый жетон Рема между пальцами.

— А теперь?

Мара смотрит на перечёркнутую пчелу на спрятанной пластине, потом на фиолетовый раствор.

— А теперь я вижу яд, который лежал в улье до появления живой чёрной семьи. И человека, которого отравили тем же ядом после смерти Яна.

За окном наконец появляется белая пчела. Она садится на яблоневый цветок, проводит на нём меньше секунды и улетает, не собрав пыльцу. Рада прослеживает её взглядом и возвращает жетон на стол.

— Дом и земля до решения барона остаются за общиной, — произносит она. — Но Мёртвую Пасеку не трогать. Егору дать два старых корпуса, сколько найдётся чистых рамок и помощь после проверки Мары. Долг не растёт. Старый не списываю.

— Щедро, — говорю я.

— Не путай любопытство с щедростью. Если твои пчёлы убьют человека, я сама принесу сухую смолу.

— Договорились.

Рада подвигает ко мне дощечку. Я не умею читать написанное, зато память тела знает, как оставить знак: режу подушечку большого пальца, прижимаю к мягкому серому воску. Отпечаток получается смазанным. Мара ставит рядом свой — ровный, с маленьким знаком листа.

Так я получаю временное право жить в разграбленном доме покойника, кормить семнадцать запрещённых пчёл и выплачивать долг за ульи, которые кто-то отравил той же дрянью, что убила прежнего хозяина моего тела. В моей прежней жизни подобное назвали бы плохим бизнес-планом. Здесь это первый документ, который не отправляет меня умирать.

Глава 4. Мёд для мёртвого

Два обещанных корпуса приезжают на Мёртвую Пасеку к вечеру. Один без дна, второй без крышки. Рада умеет выполнять договор так, чтобы человек одновременно получил требуемое и почувствовал себя неблагодарной сволочью за желание попросить больше.

Корпуса привозит Терен на ручной тележке. Вместе с ним приходит Мара, Мал тащит связку рамок, а следом, не участвуя в работе, идёт Гран. Горшок со смолой он сегодня не взял, зато за поясом топор. Видимо, для душевного равновесия.

— Это лучшие? — спрашиваю я, осматривая трещину во всю стенку первого корпуса.

— Лучшие нужны живым пасекам, — отвечает Гран.

— А у вас есть живые?

Он кладёт ладонь на топорище. Терен толкает его плечом в сторону.

— Не мешай. Рада сказала помочь.

— Рада сказала посмотреть. Помогать убийце я не нанимался.

— Тогда смотри молча. Это тоже работа, но ты справишься.

Гран уходит к стене. Я прячу улыбку, потому что человек с топором обидчив, а у меня ребро одно и уже повреждённое.

Мал всё-таки не дал топке погаснуть. Камень тёплый, семья спокойна. Хлебную кормушку я убрал перед поездкой в деревню; за два часа пчёлы забрали немного раствора, остальное начало пахнуть кислее. Правильное предупреждение Системы. Если другого корма не найдём, завтра придётся готовить свежий и давать малыми порциями.

Я проверяю рамки. Двенадцать можно очистить, ещё шесть изъедены мышами, две покрыты белой плесенью. Ни одной вощины. В новом мире она, похоже, не продаётся рулонами возле кассы.

— Где взяли? — спрашиваю я.

— С пасеки вдовы Коваль, — отвечает Мал. — После зимы две семьи не вышли.

Рада, значит, отдала собственное старьё. Это не делает подарок лучше, но меняет его вес.

— Почему не вышли?

Мал пожимает плечами.

— Белая матка перестала сеять. Потом пчёлы ушли в мороз.

— Они не уходят в мороз просто так.

— Белые уходят, — говорит Мара. — Иногда всей семьёй. В маточном доме это называют сбросом слабого гнезда.

— Удобное название для гибели.

Она смотрит на рамки, выбирает одну, проводит ногтем по внутренней планке. Под старым прополисом видна тонкая белая линия.

— Гильдейская метка. Матка была арендованной.

— Маток арендуют?

Гран у стены фыркает:

— А ты откуда свалился, если таких вещей не знаешь?

— Из ямы. Ты пропустил.

Мара перехватывает мой взгляд.

— Каждый маточник Белого Воска выдаётся на один сезон. Семья и весь мёд принадлежат держателю земли, но матка остаётся собственностью Гильдии. Если пасечник не платит долю, следующую не получает.

— А эта перестала сеять до конца сезона.

— Такое бывает.

— Дважды? У одной вдовы?

Мара проводит пальцем по белой линии, потом вытирает о ткань.

— Поэтому я здесь.

Терен снимает с тележки последний узел. В нём три холщовых мешка с сухим тростником, горсть деревянных шипов и моток просмолённой нити. Можно собрать один целый корпус из двух. Не для чёрной семьи сейчас — матке лучше в прогретом камне. Но будет куда ставить найденные рамки и проводить опыты, не тревожа Сердце.

Мы работаем. Я выравниваю треснувшую стенку, Мал подаёт шипы, Терен держит доску. Мара очищает рамки и откладывает подозрительные отдельно. Гран сначала молчит, потом не выдерживает:

— Не так шов стягиваешь.

— Покажи.

Он подходит, отбирает нить, делает петлю, затягивает. Получается лучше. Гран понимает, что только что помог убийце, и мрачнеет ещё сильнее.

— Благодарить не буду, — предупреждаю я.

— И не надо.

— Тогда сработаемся.

К закату стоит один целый корпус с новым дном и старой крышкой. Щели промазаны глиной. Внутри чистые рамки без воска — голый скелет будущего улья. Семнадцати рабочим строить его нечем. Но пустой корпус всё равно выглядит как намерение жить, а после вчерашней ямы я начинаю ценить даже намерения.

Мара разворачивает на крышке принесённые образцы. Старый сот из тайника Яна, кусок белого воска с рамки Рады, серый комок, выброшенный чёрными пчёлами, и соскоб с осиного гнезда, который она успела взять утром.

— Нужна реакция семьи, — говорит она.

— В улей ничего не понесём.

— Я и не предлагаю.

Делаем четыре маленьких деревянных блюдца. Ставим в двух шагах от трещины, на каждое кладём образец. Я не связываюсь с пчёлами и не направляю их. Просто открываю заслонку шире и жду.

Первой выходит разведчица с помятым крылом. Я узнаю её по полёту: левый круг короче правого. Она проверяет воздух, идёт к жёлтому цветку, возвращается. На обратном пути замечает блюдца.

К старому чёрному соту подходит сразу. Обходит край, трогает усиками воск, начинает счищать серые крупинки. К белому воску приближается и резко взлетает, будто наткнулась на горячую поверхность. Над осиным соскобом делает круг. Комок, который семья выбросила сама, игнорирует.

Следом выходят ещё две рабочие. Одна помогает очищать сот Яна. Вторая садится на белый воск, успевает сделать несколько шагов и падает на бок.

Я подхватываю её щепкой. Лапки дёргаются, связь пульсирует тревогой.

— Убери белый образец! — говорю Маре.

Она сталкивает блюдце стеклянной палочкой в пустой глиняный горшок и накрывает. Я подношу пчелу к трещине. Две рабочие выходят, начинают чистить пострадавшую. С волосков скатывается едва заметная белая пыль.

[Рабочая особь: отравление.]

[Источник: маточный воск, принудительный запах.]

[Прогноз: восстановление возможно.]

Табличку вижу только я. Говорить о «принудительном запахе» пока не спешу — придётся объяснять, откуда знаю. Но вывод и без неё виден.

— Воск с рамки вдовы, — произносит Терен. — Почему от него падает чёрная?

— Может, потому что чёрная, — отвечает Гран. — Белым нормально.

— Белые семьи у Рады умерли, — напоминаю я.

— Две семьи из…

— Скольких?

Он молчит. Мара помещает в отдельные чашки по крупице каждого образца, добавляет свои растворы. Белый воск не даёт фиолетовой реакции, как яд из старого сота. Вместо этого жидкость мутнеет и расслаивается: сверху чистая вода, внизу плотная белая взвесь.

— Здесь нет серой сажи, — говорит Мара. — Но есть маточный зов. Слишком сильный. Я такого не видела.

— Что он делает?

— Рабочая принимает его за приказ Сердца. Возвращается к метке, разносит запах по семье.

— Матка у пчёл не отдаёт приказы.

Мара поднимает взгляд.

— Обычная — нет.

Это «обычная» остаётся между нами. Гран слышит, хмурится, но спорить не решается. Терен берёт рамку двумя пальцами, будто та стала тяжелее.

— У моей сестры три белых корпуса, — говорит он. — Такие же линии на всех.

— Не вырезай, — предупреждает Мара. — Мы пока не знаем, что будет с семьёй без метки.

— А с меткой знаем?

Она не отвечает. Рабочая с отравлением наконец встаёт на лапки и уходит в улей. Система показывает семнадцать живых. Я выдыхаю. Потерять одну из-за собственного опыта было бы особенно мерзко.

— На сегодня хватит, — говорю я. — Остальное в доме.

— Что остальное? — спрашивает Гран.

— То, что искали люди Восса.

Он сразу вспоминает, что не собирался мне помогать. Но прежде чем идти вниз, я хочу понять, как погибли остальные семьи. Не все корпуса сгорели. Часть стоит целой, только пустой, а пустой улей рассказывает не хуже мёртвого человека — если его не успели тщательно вымыть.

Выбираем три. Первый опрокинут ветром, внутри мышиное гнездо. Следов пчёл мало, соты вынесли задолго до пожара. Второй обуглен снаружи, зато под крышкой сохранился кусок прополисованной ткани. На ней серые круглые пятна, расположенные ровно через ладонь. Не случайные брызги: кто-то укладывал вещество порциями.

— Сюда ставили дымовые таблетки, — говорю я.

Гран нагибается над тканью.

— При хвори так и делают. Чтобы семья уснула перед сожжением.

— Уснула или умерла?

— Какая разница, если всё равно жечь?

— Для того, кто ставит диагноз, большая.

В третьем корпусе нахожу рамку с запечатанным мёдом. Совсем немного, полоска у верхней планки. Мёд потемнел, но не забродил. Я не даю никому касаться, отрезаю рамку целиком и ставлю на землю в стороне.

Разведчица с помятым крылом замечает запах. Подлетает, садится на дерево рядом с сотом, долго чистит усики и не идёт к ячейкам. Вторая рабочая повторяет путь и тоже отступает.

— Чёрные боятся мёда? — спрашивает Мал, который успел вернуться от топки.

— Не мёда. Того, что в нём.

Я вскрываю одну ячейку кончиком ножа. Капля густая, тёмно-янтарная. В ней нет чёрного цвета, которым пугали людей. Зато запах полыни и металла сразу становится сильнее.

Мара проводит пробу. Раствор фиолетовый.

— Тот же яд, — говорит она.

— Значит, дым попал в открытый мёд, пчёлы разнесли по улью. Или им дали отравленную подкормку.

— И что потом?

— Смотря на дозу. Потеря ориентации, гибель лётных, отравление матки. Если состав меняет запах, семья могла сама покинуть корпус.

Терен снимает шапку и чешет затылок.

— Как семьи у Рады.

— Возможно. Но там был белый маточный воск, а здесь ещё и сажа. Не надо сваливать всё в один мешок только потому, что мешок удобно жечь.

Гран стоит, отвернувшись. Его плечи напряжены. Я закрываю рамку тканью и спрашиваю:

— Ты был здесь, когда жгли пасеку?

— Полдеревни было.

— Кто ставил таблетки?

— Люди Восса.

— Рем и Зубан?

— Нет. Другие. В белых плащах.

— Ян был жив?

Гран медлит. Топорище в его руке поворачивается, дерево скрипит под пальцами.

— Ян уже лежал у Мары. Мы думали, не дотянет. Восс сказал, что ты отравил его, а семьи заражены чёрным мёдом. Велел никого близко не пускать.

— А я где был?

— В цепях у старого сарая. Орал, что Восс врёт. Потом тебя ударили. — Гран наконец смотрит мне в лицо. — Ты и раньше много орал. Только не так.