Хозяин Чёрного Улья

— Рем умер из-за тебя?

Люди вокруг замолкают. Мара не вмешивается. Терен смотрит куда-то в сторону сада.

Можно сказать: нет. Осы убили. Зубан разлил щёлок. Восс отправил. Всё будет правдой, только не всей.

— Он пришёл ждать моей смерти, — говорю я. — Когда осы пошли к яме, я направил чёрных пчёл на петлю возле его руки. Он ударил одну белым огнём. Зубан плеснул щёлок, запах защиты пропал, осы напали на них. Я хотел выбраться. Рем хотел уйти. Он не успел.

Нила слушает неподвижно.

— Значит, из-за тебя.

— Если бы я ничего не сделал, был бы мёртв я. Рем остался бы жив. Возможно.

— Он говорил, ты уже почти мёртвый.

— Он не ошибся. Только с «почти» не разобрался.

Нила смотрит на моё клеймо. Потом на Рину, которая снова пошатывается. Я достаю из мешка кошель Рема, высыпаю шесть медных монет ей в ладонь. Белые кружки лежат рядом, слишком чистые.

— Это было при нём. Нож пока оставлю: другого нет. Если нужен — верну.

— Нож его отец сделал, — говорит Нила. — Рем им колбасу резал и пугал людей. Оставь. Тебе подходит.

Не знаю, оскорбление это или подарок. Она закрывает ладонь с деньгами, но не убирает.

— Восс сказал, Рем нарушил порядок. Поэтому больше ничего не положено.

— Зубан нарушил. Щёлок разлил он.

— Зубан говорит, Рем велел.

— Врёт.

— Я знаю.

Нила произносит это спокойно. Они с Ремом, видимо, успели прожить достаточно, чтобы она различала его ошибки и чужие даже после смерти.

— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю я.

— Ничего. Хотела услышать, соврёшь или нет.

Она отдаёт белые кружки Маре.

— Купи Рине тихого мёда.

Мара не берёт.

— На два веса тебе продадут пол-ложки. Я дам из своего запаса.

— Твой запас тоже не растёт на дереве.

— На дереве хотя бы растут цветы. У Восса и этого скоро не останется.

Мара всё-таки принимает кружки, но кладёт в отдельный карман. Рина тянет мать за рукав.

— Мам, а можно посмотреть пчелу?

— Нет.

— Издалека.

— Из деревни.

— Из деревни не видно.

Я нахожу взглядом разведчицу с помятым крылом. Она возвращается от стены, садится возле кормушки. Если вмешаюсь, напугаю семью и дам людям новый повод считать себя дрессировщиком. Поэтому просто показываю пальцем.

— Вон на камне. Видишь точку?

Рина щурится.

— Маленькая.

— Рабочая пчела и должна быть маленькой. Большие только проблемы.

Нила уводит дочь. Перед тем как спуститься на дорогу, оборачивается.

— Если сделаешь мёд, первым принесёшь Маре. Не мне.

— Таков договор.

— Я не про договор. Не вздумай спасать ребёнка, чтобы откупиться от отца.

Теперь я понимаю, зачем она пришла. Не за ответом. Провести границу раньше, чем я попробую облегчить собственную совесть за её счёт.

— Не буду.

Нила кивает и уходит. Терен подходит ко мне, когда они скрываются за стеной.

— Мог сказать короче.

— Тогда было бы похоже на оправдание.

— А это что было?

— Плохой рассказ о плохом утре.

Он поправляет ремень на плече.

— Рем был жадный, ленивый и в карты мухлевал. Но Рину любил. Не делай из него своего врага, чтобы легче спать.

— Не собирался.

— Собирался. Все собираются.

Терен уходит помогать соседям разворачивать телегу. Я смотрю на разведчицу. Она пьёт остаток хлебного раствора, не зная ни о Реме, ни о его дочери, ни о том, что первая безопасная партия мёда уже окружена чужими надеждами и моими обещаниями.

Семнадцать пчёл. Три больных человека по договору. Один ребёнок, которого нельзя превращать в индульгенцию. И Белый Воск, отметивший мой дом для ос. Отличное начало хозяйства. Рада задерживается у топки.

— Ты заставил меня спорить с Гильдией при всей деревне.

— Я предложил выбор.

— Нет. Ты предложил мне выглядеть трусихой или спорить.

— И что выбрали?

Она ударяет посохом по моему босому пальцу. Не сильно, но точно.

— В следующий раз предупреждай.

— Тогда не получится.

— Получится, если хочешь дожить до мёда.

Рада уходит. Гран забирает Мала, обещавшего проверить топку ещё вечером. Мара остаётся с образцами. Мы переносим белый воск и заражённую рамку в дом Яна, запираем дверь новой скобой, которую принёс Терен.

— Он знал про Шера, — говорю я.

— Возможно.

— Не «возможно». Он не удивился заражённой собаке и сразу сказал, что её искали.

— Суду этого мало.

— Тебе?

Мара затягивает ремни на ящике.

— Мне достаточно, чтобы не ходить одной возле верхней межи.

— Я и не предлагал.

— Ты собирался пойти.

— После того как матка начнёт сеять и я перестану падать от двух кружек воды.

Она бросает взгляд на мой бок. Повязка снова потемнела от крови — во время спора с Воссом я этого не чувствовал.

— Ляг.

— Опять?

— Можешь стоять. Тогда я затяну сильнее.

Сажусь на крышку корпуса. Мара меняет ткань, промывает ссадину. Делает это молча и сердито. Я не спрашиваю, злится она на меня, на Восса или на себя за то, что пять лет работала в Белом доме. Люди редко отвечают на правильный вопрос сразу.

— Что он имел в виду про лекарства? — всё-таки спрашиваю я.

Пальцы на узле замирают.

— Ничего.

— У него хорошо получается говорить «ничего» так, чтобы всем стало интересно.

— У меня была младшая сестра. Белый Воск давал ей тихий мёд по внутренней цене, пока я служила. Когда ушла, цена стала общей. Через полгода она умерла.

Мара затягивает узел. Не больно, хотя обещала обратное.

— Из-за отсутствия мёда?

— Из-за болезни. Мёд только давал ей спать.

Она собирает испачканную ткань и сжигает в топке. На этом разговор закончен. Я не утешаю. Утешение от человека, которого знаешь второй день и подозреваешь в убийстве, звучало бы как издевательство.

К вечеру чёрные пчёлы делают больше вылетов. Пять жёлтых цветков возле ямы уже очищены, разведчица уходит дальше, к стене. Живой пыльцы всё равно мало. Свинцовая пластина на скобе кажется тяжелее самого камня.

Я переношу часть вещей в дом Яна, но ночевать остаюсь возле улья. Мара уходит до темноты, Терен обещает утром принести немного патоки — не бесплатно, в счёт моей будущей общинной работы.

Перед сном проверяю нижнюю топку, кормушку и ширму. Потом иду к дому за водой.

На двери новая скоба цела. Замок висит как оставили. Только в центре доски появился белый круг размером с ладонь. Воск ещё мягкий. Внутри круга отпечатана оса с расправленными крыльями.

Я не касаюсь метки. Подношу к ней медную бляху Рема. Воск на бляхе теплеет, а со стороны яблонь приходит знакомый низкий гул.

Отступаю к стене, не делая резких движений. Серое облако пока далеко, но отдельные осы уже отделяются и проверяют воздух. Если соскоблить знак, запах останется в древесине. Если сжечь дверь, лишусь дома и, возможно, привлеку ещё больше тварей. Щёлок смыл защиту с людей; значит, здесь нужен не смыв, а второй, более сильный след.

Я беру бляху Рема щипцами, привязываю к шесту и отношу за канаву, где утром лежало тело. Там ветер идёт от дома к оврагу. Белый воск на бляхе нагревается, начинает пахнуть сладко. Первые две осы меняют курс.

Возвращаюсь к двери, накрываю метку перевёрнутой миской и прижимаю края сырой глиной. Не уничтожил — только запер запах. До утра, может быть, хватит.

Возле каменного улья пчёлы собираются у входа. Чёрные рабочие не видят метки, но чувствуют чужой зов и стягиваются к Сердцу. Я проверяю топку, кладу рядом медную палку и нож Рема. Ночь обещает быть длинной.

Свинцовый знак законного наблюдения висит на верхней скобе. Белый знак для ос — на двери ниже по склону. Оба поставил один человек с разницей в несколько часов. Восс не стал жечь каменный улей при свидетелях. Он просто оставил адрес тем, кто не читает законы.

Глава 6. Первый взяток

Первая оса ударяет в медную бляху Рема так, будто хочет пробить её насквозь. Шест вздрагивает, привязанная жестянка звякает, и из-за канавы поднимается серое облачко. Не рой — десятка два тварей, но мне хватает. Обычная оса ночью сидит в гнезде и видит сны о чужом варенье. Эти летят без луны, по холодному ветру, на кусок белого воска. Значит, кто-то не просто оставил метку. Кто-то заранее разбудил их и выпустил неподалёку.

Я лежу за каменным ульем, прижав щёку к сырой земле, и считаю удары. Бляха звенит всё чаще. Осы садятся на неё, трут усиками белый налёт, потом взлетают и начинают ходить кругами. Две отделяются от общей толчеи и тянут к дому. Перевёрнутая миска держится, глина по краям ещё влажная, однако дерево успело напитаться запахом. Сладость доходит даже до меня — не медовая, а тяжёлая, аптечная, от неё сводит зубы.

Чёрные пчёлы собрались у летка. Семнадцать живых точек, каждая дороже моих пальцев. Они чувствуют чужой маточный приказ и злятся, но в холод не поднимаются. Хорошо. Мёртвый геройский рой украшает чужую историю, а мне нужен живой.

Я подбрасываю в нижнюю топку две тонкие щепки и прикрываю заслонку. Огонь не должен быть виден со склона. Потом беру верёвку, которой утром таскал тело, и ползу вдоль стены к дому. Медную палку оставляю: если шарахну ею по осе, сам же и засвечусь. В руке нож Рема, на голове его же полушубок, накинутый как попало. Пахнет дымом, старым потом и Нилиной сушёной мятой. Не лучшая броня, но всяко лучше рубахи.

Осы у бляхи начинают драться. Одна впивается другой в брюшко, третья грызёт воск, и на миг кажется, будто мой обман сработал. Потом над яблонями проходит длинный низкий гул. Из темноты отвечает другой. Два выпуска. Восс решил не экономить.

Я добираюсь до двери, просовываю конец верёвки под дужку миски и затягиваю петлю. Второй конец тяну к старой груше. Миску нельзя снимать здесь — запах хлынет прямо к улью. Если получится сорвать её издалека и утащить вниз, осы пойдут следом. Если не получится, я узнаю, насколько быстро бегает человек с треснутым ребром.

Ветка груши скользкая. Я перекидываю верёвку, возвращаюсь за стену и тяну. Сначала ничего. Потом глина хрустит, миска отлипает от двери и падает краем в грязь. Белый круг открывается. Серое облако над канавой поворачивает сразу.

Я тяну сильнее. Миска волочится от дома, захлёбывается травой, переворачивается и накрывает метку уже внутри себя. Осы падают на дверь раньше, чем она отъезжает на сажень. Они бьют в доски, ползают по скобам, лезут в щели. Одна находит белую крошку, отколотую глиной, и начинает рвать дерево жвалами.

— Давай, — шепчу я верёвке. — За весь свой недолгий век прошу только один раз не порваться.

Верёвка рвётся. Просить вещи о верности вообще вредная привычка.

Миска остаётся между домом и грушей. Метка внутри, запах тянет вниз по склону, но осы разделились: половина уже знает дверь. Я могу сидеть до утра и надеяться, что полушубок толще жала. Улей они найдут позже — на рассвете, по движению пчёл. Значит, ждать нельзя.

В доме есть ковш, вода и мешок золы. Есть ещё гильдейская дымовая шашка из подвала. После Шера я вынес её в сарай и закрыл в горшке, чтобы не пахла. Если зажечь шашку, запах принудительного воска соберёт ос лучше бляхи. Заодно от дыма они станут неповоротливыми. Недостаток один: для этого нужно пройти через дверь, на которой сейчас сидит половина маленькой серой смерти.

Я вырезаю из полушубка длинную полосу. Нила просила носить, а не молиться на него; думаю, простит. Наматываю ткань на шест, смачиваю водой из фляги, вываливаю сверху золу. Получается грязная метёлка. Поднимаю её над стеной и медленно веду к двери.

Первая оса атакует ткань. Вторая садится. Я жду, пока на шесте соберется шесть, потом бью мокрой золой о камень. Три остаются лежать, остальные поднимаются, злые и серые. Я отступаю, снова подставляю метёлку. На третьем заходе свободное место перед дверью открывается на четыре удара сердца. Мне хватает трёх.

Влетаю внутрь, захлопываю дверь и наваливаюсь плечом. Осы стучат снаружи, одна успела за мной и мечется под потолком. Я не машу ножом. Подставляю ей оконное стекло, она бьётся, падает на раму, и я накрываю её ковшом. Жало царапает медь, будто игла по тарелке.

В сарай ведёт внутренняя дверь. Горшок стоит там, где оставил. Дымовая шашка короткая, обмотана белой нитью, один край уже оплавлен — её использовали возле Шера, потом погасили. Я переношу горшок к печи, отрезаю ножом палец шашки и бросаю на угли. Ничего. Потом белая нить чернеет, и в комнату выползает густой сладкий дым.

Оса под ковшом беснуется. Снаружи гул становится громче; дверь принимает сразу несколько ударов. Я хватаю горшок щипцами, распахиваю заднее окно и ставлю его на длинную доску. Доску выдвигаю наружу, насколько хватает рук. Дым ползёт к груше, обволакивает миску и белую метку.

За окном сереет воздух. Осы слетаются к горшку, садятся на доску, валятся в траву, снова пытаются подняться. Не дохнут — только теряют порядок. Я жду, пока гул у двери ослабеет, и плескаю через щель щёлоком из ведра, оставшегося после уборки. Белый круг расползается жирными каплями. Доска темнеет. Запах не исчезает, но ломается на несколько следов.

До рассвета я трижды меняю приманку. Бляху Рема затаскиваю дальше в овраг крюком. Горшок со щепоткой шашки ставлю у мёртвого корпуса, потом заливаю. С двери срезаю верхний слой древесины вместе с воском и бросаю щепу в огонь за канавой. Осы идут за каждым новым следом, путаются, дерутся и одна за другой застывают на холодной земле. Некоторые ещё шевелят лапами. Добивать их сапогом не лезу: мёртвая тварь тоже умеет ужалить, если наступить правильно.

К утру у улья лежит только одна. Она доползла до свинцовой пломбы Восса и обхватила её лапами. Очень аккуратная подпись.

Когда на дороге появляется Мара, я сижу на крышке пустого корпуса, держу ковш с пленной осой и стараюсь не заснуть. За ней идут Терен и Мал. У Терена лук, у Мала ведро патоки размером с него самого.

— Ты жив, — говорит Мара.

— Временный статус обязывает.

Она смотрит на дверь, на обугленную яму, на серые тела в канаве и перестаёт шутить глазами.

— Сколько?

— Тридцать четыре насчитал. Нескольких унесло дымом. Два разных гула пришли из-за яблонь. Вот эта ночевала в ковше.

Приподнимаю край. Оса тут же бьёт жалом. Мал отступает и проливает патоку на сапог.

— Не ближе, — говорим мы с Марой одновременно.

Терен присаживается у пломбы. Осу на свинце он не трогает, только щурится.

— Следы человека есть?

— Следы сапог затоптали осы, — отвечаю я. — Но метка была свежая. И слишком много тварей для случайного гнезда.

Мара берёт щепу, срезанную с двери, заворачивает в ткань. Потом осматривает меня. Под левым глазом у меня распухло — одна оса всё-таки достала через мокрый мех, но жало скользнуло, яд вошёл неглубоко. Мара ругается тихо, от души, и выдавливает из кожи прозрачную каплю.

— Восс скажет, ты сам поставил знак, чтобы обвинить его.

— Я ждал, что он скажет умнее.

— Ты подписал осмотр, взял временный номер и в ту же ночь устроил гильдейскую метку на своей двери. Для суда это возможно.

— А для тебя?

— Для меня возможно, что я выколю Воссу глаз его писчим пером.

Она произносит это без нажима и достаёт мазь. Мал смотрит на неё с таким уважением, какого мне за всю ночь не досталось.

В ковше оса снова скребёт медь. Я накрываю его камнем.

— Нам нужен корм, — говорю я. — Сегодня. Пока семья держится, но пустой улей законом не защитишь. И если матка не начнёт сеять, через месяц защищать будет некого.

Терен выпрямляется.

— Ночная лилия на старом лугу ещё цвела позавчера. Там низина, сажа ложится поверху, внизу вода чище.

— Далеко?

— Полтора часа пешком. Если ты не свалишься.

Мара затягивает повязку под моим глазом.

— Он свалится.

— Тогда понесёте, — говорю я. — Рабочих я туда не понесу. Они сами решат.

Мал подаёт ведро. Патока пахнет жжёной свёклой и железом. Для пчёл годится только после сильного разведения, да и то как аварийный сахар, а не еда для расплода. Но на ближайшие сутки это тепло.

Я готовлю сироп в доме, кипячу воду, снимаю пену, остужаю. Мара наблюдает, как будто ждет, что я подсыплю собственный яд. Когда капля перестаёт обжигать запястье, ставлю кормушку возле летка. Две рабочие находят её быстро, пробуют и возвращаются внутрь. Не пир, зато не хлебная жижа.

Через связь чувствую матку. Она уже не лежит безжизненным грузом. Двигается по нижнему соту, проверяет пустые ячейки брюшком, но не задерживается. Сначала белок. Сначала живая пыльца.

— Идём на луг, — говорю я.

— Мы идём, — поправляет Мара. — Ты сначала поспишь два часа.

— Осы тоже поспят?

— Осы в ковше. Остальные мёртвые или сытые дымом. Если Восс пришлёт людей днём, у нас будет Рада и свинцовая пломба. Ложись.

Я хочу спорить, но тело голосует за Мару. Причём падающим большинством.

***

Старый луг оказывается бывшей чашей озера. Мы спускаемся к нему после полудня: Терен впереди, я посредине, Мара сзади, чтобы видеть, когда я начну шататься. Мал остался у улья с Граном. Перед уходом я показал им, как поддерживать сироп, куда не лезть и почему трогать свинцовую пломбу — быстрый способ познакомиться с гильдейской тюрьмой. Гран выслушал и спросил, можно ли просто ударить человека, который полезет к пломбе. Мы сошлись на том, что сначала надо позвать Раду.

Дорога идёт через серый березняк. Кора на деревьях белая, но не живая — словно присыпана мукой. Листья скручены, под ногами почти нет насекомых. Терен ступает бесшумно, хотя за плечами лук, моток сети и железная рогатина. Моя пасечная куртка цепляется за каждую ветку. Мара время от времени срезает растения и раскладывает по разным мешочкам.

— Откуда ты знаешь про лилию? — спрашиваю Терена.

— Зверь ходит туда пить. Я хожу за зверем.

— А заражённый зверь?

— За мной.

Он не улыбается. Терен вообще шутит так, что человеку приходится самому решать, была ли шутка.

В низине воздух меняется. Впервые с тех пор, как я очнулся в яме, пахнет не гарью и мокрой золой, а водой, тиной и цветами. Ночная вересковая лилия растёт островками между кочек. Невысокий фиолетовый венчик, длинные тычинки, пыльца бледно-золотая. Цветки закрыты от яркого света и начинают раскрываться под тенью облаков.

Я стою на краю и чувствую, как во мне просыпается что-то простое и жадное. Не Система. Пасечник. После пустых рамок любой честный цветок кажется обещанием, которое мир пока не успел нарушить.

— Не топчись, — говорю Терену.

— Я здесь вырос.

— Тем более должен знать, что ноги у тебя большие.

Он переставляет сапог с кочки на камень. Мы раскладываем на трёх местах маленькие полоски холстины, натёртые прополисом из старого корпуса. Пропахшие домом ориентиры. Потом я достаю из мешка пять рабочих, которых осторожно перенёс в деревянной клеточке. Рисковать всеми семнадцатью нельзя; ждать, пока разведчицы сами найдут луг, можно до следующего года. Я открываю заслонку.

Пчёлы выходят не сразу. Одна касается усиками ткани, другая чистит крыло. Потом самая крупная поднимается, делает круг надо мной и уходит к лилиям.

Связь натягивается тонкой струной. Я не приказываю. Показываю запах, который уже стоит вокруг, и дорогу обратно — каменный жар, матка, тёмный леток. Разведчица принимает одно, второе отбрасывает, строит свой маршрут по солнцу и лесной кромке.

Тепло уходит из ладоней, но не валом, как раньше. Скорее плата за открытую дверь.

[Обнаружен устойчивый кормовой путь.]

[Семья: «Горсть». Условие перехода не выполнено.]

— Они всегда так долго выбирают? — шепчет Мара.

— Хороший сборщик сначала проверяет, потом зовёт остальных. Плохой рассказывает про золотые горы и продаёт разрешение на ведро.

— Это ты про пчёл или про Гильдию?

— У пчёл разрешения дешевле.

Первая рабочая ныряет в венчик. Выходит с золотыми корзинками на ногах. Вторая садится рядом. Через четверть часа три пчелы уже знают луг. Две возвращаются к каменному улью; я ощущаю их путь обрывками — подъём, белая берёза, тёплый камень, снова подъём. Расстояние большое для слабой семьи, но выполнимое, если не гонять их в холод.

Мара режет один цветок и рассматривает пыльцу через тёмное стекло. На стекле видны серые точки.

— Здесь тоже, — говорит она.

— Сверху?

— На наружных тычинках больше. В глубине почти чисто.

Чёрная рабочая тем временем проходит по пыльнику, скатывает серую пыль в отдельный комочек и сбрасывает на лепесток. Потом берёт золотую.

— Они выбирают, — говорит Мара.

— Пока умеют.

— Белые берут всё.

— Я видел.

С березняка приходит треск. Не громкий, но Терен уже держит лук. Пчёлы на лилиях прижимаются к цветкам.

Из кустов выходит соколап. Похож на лисицу, если лисицу вытянуть, поставить на задние ноги выше человека и подарить передним лапам когти хищной птицы. Шерсть клочьями, морда узкая. На шее серые наросты, глаза затянуты молочной плёнкой. За первым движется второй, меньше. Третий остаётся в кустах — я вижу только качание веток.

— Не бегите, — тихо говорит Терен.

— Удивительный совет человеку с моими рёбрами.

Он стреляет. Стрела входит первому под плечо. Зверь не падает. Дёргается, грызёт древко, а потом прыгает через две кочки.

Терен успевает подставить рогатину. Когти проходят по древку, один цепляет его предплечье. Мара бросает в морду зверю горсть порошка. Пахнет полынью и уксусом. Соколап чихает, мотает головой, но второй уже обходит справа.

Я хватаю холстину с прополисом и швыряю на воду в сторону от лилий. Пчёлы не нужны в драке — их пять, зверей три. Но прополисовый запах должен вернуть разведчиц после. Одной мыслью стягиваю их с цветков вверх, за свою спину. Холод режет затылок.

Второй соколап бросается на Мару. Я подставляю медный ковш, который взял для образцов. Когти с визгом входят в край. Рука немеет. Зверь тянет ковш к себе, я отпускаю и бью ножом снизу, в мягкое место за челюстью. Нож Рема застревает. Соколап крутит головой, валит меня на колено. Из пасти пахнет той же сладкой гарью, что от восковой метки.

Мара вгоняет ему в ухо костяную иглу. Зверь обмякает не сразу; ещё дважды бьёт лапой по грязи и чуть не сносит мне лицо.

Первый соколап переламывает рогатину. Терен пятится, кровь с предплечья идёт ручьём. Третий выскакивает из кустов и хватает его за голень. Охотник падает, успевает закрыть горло локтем. Когти распарывают рукав, зубы смыкаются на кожаном сапоге.

Я не успеваю добежать. Мара тоже. Пять пчёл висят над моей головой, ожидая пути.

Не глаз. Не жало. Запах.

Я показываю им серые наросты на шее первого зверя и сладкую гарь в пасти третьего. То, что они уже выбрасывали с пыльцы. Не приказываю нападать — предлагаю убрать грязь с живого цветка, который очень громко ругается. Пчёлы выбирают Терена.

Они падают на морду соколапа, но не жалят. Цепляются за серый налёт у ноздрей, скребут челюстями, отрывают крупицы. Зверь взвывает и выпускает сапог. Терен перекатывается, выдёргивает короткий нож и бьёт под рёбра.