Ген Дракона

***

Костёр пылал так, будто в нём собралась вся сила стихии, языки пламени взмывали вверх в ночное небо, рассыпая золотые искры, и те, кружась, растворялись в бархатной темноте ночи очаровательно потрескивая. Вокруг огня сидела стая, большая, шумная, по-настоящему дружная семья, где каждый знал своё место, но при этом никто не чувствовал себя лишним или обделенным. Оборотни смеялись, перебрасывались шутками, кто-то рассказывал старую легенду, а кто-то подкладывал в костёр сухие ветки, чтобы огонь не сдался ветру. В воздухе витал густой, пряный запах дыма, жареного мяса диких зайцев и запечённых на углях овощей, сладковатый аромат печёной моркови и других корней, дымный привкус и лёгкая кислинка томатов, впитавших жар углей.

Кто-то из молодых волков, едва сдерживая восторг, снова и снова просил рассказать про "Три клятвы Сумрачного Перекрёстка" , и старый Каэлор, седой волк, с глазами, в которых отражалось столько лун, что хватило бы на десяток жизней, неторопливо, с паузами, будто каждое слово стоило золота, начинал заново:

- Говорят, перекрёсток не появляется на картах… Он возникает там, где сходятся три дороги…, - и стая слушала, затаив дыхание, а потом снова взрывалась смехом, когда он добавлял что-то своё, лукавое, совсем не легендарное и слегка пошлое, словно перчинку.

Зармина сидела чуть в стороне, на мягком мху у поваленного ствола дерева, наблюдая за этим буйством жизни. Она ещё не до конца чувствовала себя своей, будто между ней и остальными оставалась ещё невидимая грань. Её взгляд скользил по лицам, по рукам, по тому, как кто-то хлопал соседа по плечу, как кто-то делился куском мяса, как дети-оборотни, ещё не умеющие сдерживать звериную силу, носились вокруг, пока взрослые делали вид, что не замечают их шалостей. В груди у Зармины зарождалось странное чувство, не одиночество, а скорее предвкушение, будто она стояла на пороге чего-то большого, и этот порог вот-вот должен был приблизиться. И тут рядом с ней на мох опустился Реймар. Не сел, а именно опустился, легко, плавно, будто его тело знало все законы движения лучше, чем любой другой в лесу. Он протянул ей на кости кусок мяса запечённого с ароматными травами, и миску с овощами и в этом жесте не было ни снисхождения, ни жалости, только простое, тёплое приглашение быть частью этого семейного круга.

- Попробуй, ты должна поесть, - сказал он, чуть наклонив голову, и в его голосе прозвучала забота, и она не могла не согласится.

- Сегодня мы празднуем не просто полнолуние красной Луны. Сегодня мы празднуем тебя, - хищно улыбаясь, Реймар обнажил острые зубы.

Он выглядел обаятельно - притягательно и в этом была не человеческая красота, а что-то по настоящему звериное, от чего по коже бежали мурашки. Его движения были точными, будто он никогда не тратил силу впустую. В глазах мерцал отсвет костра, и казалось, что в них живёт само пламя. Лёгкая полуулыбка, едва заметный изгиб губ, в котором было и спокойствие, и скрытая страсть, и обещание защиты. От него веяло силой, и тишиной, но не подавляющей, а такой, которая могла стать опорой.

- Ты думаешь, что стоишь в стороне, - тихо произнёс Реймар, чтобы слышала только Зармина не сводя с неё взгляда. - Но стая уже чувствует тебя. Слышит твой запах, а пахнешь ты фиолетовыми горными цветами и терпким черным чаем. Твоя мать не захотела ,чтобы ты забыла себя, забыла кем была до перерождения...она наделила тебя вкусным запахом лаванды, одним из оттенков сумерек и вязкого бергамота, цвета самой тёмной ночи. Твой шаг, даже если ты сама его ещё не слышишь, уже слышит стая. Мы не принимаем по правилам, Зармина. Мы принимаем сердцем. А сердце стаи сегодня говорит: ты - своя.

Она взяла угощение, и пальцы её на мгновение коснулись его теплой руки, , твёрдой, покрытой едва заметными шрамами, следами сотен битв в сотнях лунных ночей. И в этом прикосновении она вдруг почувствовала не только силу, но и заботу, которая шла откуда-то изнутри, из самой сути его существа.

Рядом кто-то снова начал рассказывать легенду, кто-то смеялся, кто-то пел низким, протяжным голосом, и вой, едва уловимый, сплетался с мелодией, делая её глубже и мелодичнее.Стая ела, смеялась, вспоминала предков, и в каждом слове, в каждом взгляде было одно: мы одна большая семья, и теперь ты тоже наша.

Зармина откусила кусочек мяса, сочного, с дымным привкусом, и впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то успокаивается. Она посмотрела на Реймара, и в её взгляде было не только доверие, но и благодарность, и лёгкая, едва уловимая улыбка тронула её губы.

- Спасибо, - прошептала она.

Реймар кивнул, будто понял всё, что она не сказала, и, чуть склонив голову, тихо добавил:

- Теперь ты не одна. И если когда-нибудь тебе покажется, что ты снова стоишь в стороне, просто послушай своё сердце. Вой стаи всегда найдёт тебя. Даже если ты не захочешь быть найденной.

Костёр трещал, искры взмывали в небо, и ночь, густая и тёплая, обнимала их всех, словно сама природа шептала, здесь твоё место Зармина,теперь здесь твой дом.

Она опустила взгляд на миску с овощами, будто пыталась найти в тёмных, пропитанных дымом дольках овощей какой‑то ответ. Кость с мясом застыла у неё в руке и даже пряный запах, который ещё минуту назад казался таким вкусным, вдруг напомнил, что уют этот не её, не тот, к которому она привыкла. Она сжала пальцы, чувствуя, как тонкая косточка чуть впивается в кожу ладони, и тихо, почти шёпотом, будто боялась, что слова разлетятся по ветру и долетят до чужих ушей, произнесла:

- Я благодарна тебе, Реймар… и всей стае. Правда. Но… я всё ещё тоскую по брату. Каждый раз, когда слышу смех, мне кажется, что сейчас он выйдет из темноты, закатит глаза на чью‑нибудь шутку и скажет что‑нибудь едкое и колючее, но такое родное… А потом я вспоминаю, что его здесь нет. И становится так пусто, будто из меня вытащили часть, без которой я теперь не целая.

Она подняла глаза, и в них плясали отблески костра, смешиваясь с застывшими в них слезами, они не катились по щекам, а просто стояли, тяжёлые, горячие, как расплавленный воск, заставляя силуэт собеседника дрожать и искажаться.

- И я боюсь, - голос её дрогнул, но она не дала ему сломаться, будто сама себе запретила ломаться, - Боюсь, что больше никогда его не увижу. Что между нами теперь столько дорог, столько границ, что даже луна не сможет перекинуть через них мосты. Я отдала часть себя, чтобы дать стае свободу, но, кажется, потеряла что‑то своё, личное… что‑то очень важное.

Реймар не потянулся к ней сразу, не стал торопливо гладить по плечу, как делают, чтобы просто заглушить чужую боль словами. Вместо этого он чуть наклонил голову, прислушиваясь, не к словам, а к тому, что лежало в тишине между фразами. В его взгляде не было жалости, и от этого Зармине вдруг стало легче, ей не хотелось, чтобы её жалели. Ей хотелось, чтобы её услышали.

Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, положил ладонь на край её миски, словно показывая, что не торопит её есть, не торопит забывать, не торопит быть сильной прямо сейчас.

- Знаешь, - тихо сказал он, и голос его звучал ниже обычного, будто чтобы не спугнуть её хрупкое признание, - в нашем мире границы не всегда непроходимы. Мы - стражи этих границ, Зармина. Мы стоим там, где тени становятся слишком густыми, где сны начинают кусаться, где мир живых слишком близко подходит к миру мёртвых. И если где‑то есть хоть одна щель, хоть один перекрёсток, где можно услышать голос того, кто ушёл по ту сторону, мы найдём его. Не обещаю, что смогу вернуть его сюда, к этому костру. Но обещаю, что не позволю тебе остаться с этой болью один на один.

Он чуть помолчал, а потом добавил, уже чуть твёрже, с той самой уверенностью, которая шла из самой его звериной сути:

- Ты подарила стае свободу от проклятья полнолуния. Это не забывается. И если твой брат где‑то там, за гранью, если он может услышать хоть отголосок этого мира, он услышит вой стаи. Услышит мой голос, услышит твой голос. И, может быть, даже если не сможет переступить границу, он хотя бы поймёт, ты больше не одна. Ты обрела новый дом, и твоё сердце по‑прежнему умеет любить.

Зармина медленно выдохнула, и этот выдох был похож на тихий стон, на освобождение от чего‑то тяжёлого, что она долго держала внутри. Она положила мясо обратно в миску, не потому что не хотела есть, а потому что сейчас еда была не главным. Вместо этого она подняла руку и на мгновение прижала пальцы к его ладони, не крепко, почти невесомо, как будто проверяла, правда ли он здесь, правда ли эта опора не исчезнет.

- Спасибо, - снова прошептала она, и на этот раз в этом «спасибо» было не просто вежливое признание заботы, а что‑то большее, как будто она принимала его обещание, брала его себе, чтобы держать, когда снова станет одиноко.

- Иногда достаточно просто знать, что кто‑то рядом не даст тебе упасть, - Реймар чуть сжал её пальцы, ровно настолько, чтобы она почувствовала эту связь, а потом отпустил, давая ей пространство, в котором можно было и плакать, и молчать, и просто сидеть рядом.

- Посидим так немного, - спокойно сказал он. - Пусть стая шумит, пусть Каэлор снова рассказывает легенду про перекрёсток, пусть всё это будет фоном, стеной, которая закрывает тебя от ветра. А когда ты будешь готова снова взять в руки кусок мяса, оно будет таким же горячим, каким должно быть. Или не бери. Сегодня никто не будет смотреть на тебя косо, если ты просто посидишь и подумаешь о своём.

Где‑то рядом звонкий голос молодого волка снова попросил: «А расскажи ещё про клятвы!» - и Каэлор, хитро прищурившись, начал: «Говорят, перекрёсток не появляется на картах…» Стая снова замерла, ловя каждое слово, и только здесь, у поваленного ствола дерева, было чуть тише, чуть спокойнее, будто сам лес отодвинул шум, чтобы дать этому разговору место.

Зармина посмотрела на пламя, и ей вдруг показалось, что в этих танцующих языках огня есть что‑то от брата, его упрямство, его свет, его способность гореть, даже когда вокруг темно. Она не знала, сможет ли когда‑нибудь снова увидеть его, но сейчас, сидя рядом с Реймаром, среди этой шумной, живой стаи, она впервые почувствовала, что, возможно, не обязательно видеть, чтобы знать, он всё ещё где‑то рядом. Может быть, в ветре. Может быть, в отблеске луны. Может быть, просто в её собственном упрямстве, которое не даёт ей сломаться.

И этого пока было достаточно.

***

Рассвет подкрадывался к лесу осторожно, будто боялся спугнуть хрупкую тишину, ещё хранившую тепло ночного костра. Сначала небо над кронами деревьев потемнело до глубокого фиолетового, словно кто‑то пролил чернила, но тут же разбавил их каплей серебряного тумана. Потом из‑за горизонта вырвался первый луч, тонкий, как остриё клинка, и скользнул сквозь густую сеть ветвей. Он дробился о листья, рассыпался на сотни крошечных искр и наконец нашёл Зармину. Бледно‑розовые блики заиграли на её волосах, будто кто‑то рассыпал по прядям лепестки роз. Они ложились неровно: то вспыхивали ярче, то гасли в тени, и от этого казалось, что волосы Зармины живут своей отдельной жизнью, дышат, переливаются, хранят в себе отголоски ночи и обещание нового дня. Розовый свет лёг и на её лицо, лёгким прикосновением, почти невесомым, как дыхание. Прикосновение нежной руки матери, сгладил тени под глазами, на мгновение стёрло усталость, и в этот миг Зармина выглядела не как та, кто заключил сделку с миром оборотней, не как та, что несёт в себе боль утраты, а просто как девушка, которую рассвет впервые решается коснуться после долгой, тяжёлой ночи.

- мама.., - вырвался детский стон из её груди, - ты здесь..

Лес вокруг медленно просыпался, где‑то треснула ветка, будто кто‑то неловко шагнул в предрассветной полутьме, с ближайшего дерева сорвалась птица, и её крылья на секунду заслонили луч, так что блик на волосах Зармины дрогнул и замер, а потом вспыхнул снова, уже ярче, уже настойчивее.

Зармина не сразу заметила, как изменился свет. Она всё ещё смотрела на пламя, которое уже не пылало, а тихо тлело, роняя редкие искры. Но потом лёгкий холодок пробежал по коже, не от ветра, а от того, как резко ночь начала сдавать свои права и она подняла голову. И в тот момент, когда бледно‑розовый луч скользнул по её ресницам, ей вдруг показалось, что мир стал чуть менее суровым. Не потому что боль ушла, а потому что рядом был Реймар, а вокруг просыпалась стая, и рассвет, пробиваясь сквозь кроны, шептал: - Ты не одна. День начинается. И он будет твоим.

Глава 7. "Океан."

Глава 7. "Океан."

Анаис сидела, уткнувшись лицом в колени, слёзы тихо скользили по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Ливень хлестал её, смывая следы их близости, будто что то зловещее хотело стереть сон из памяти мироздания. Ветер выл, разрывая тишину, как разъярённый зверь, охраняющий границы между сном и явью. Она смотрела в небо, туда где, Вей Моррис, показался среди грозовых туч. Он приближался стремительно, как заботливый родитель, который оставил без присмотра ребенка. Анаис и была его ребёнком, его любимым творением, и если она страдала, то страдал и он. Она выбежала ему навстречу, по той самой линии, где берег обнимается с волной, и трепетное чувство отозвалось у неё в груди на его появление. Её Дракон приближался и он был единственным её утешением. Приземлившись, волна от мощи его крыльев выплеснулась на берег.

- Садись на мою спину, - фыркнув прорычал Вей Моррис, из его ноздрей вырвался пар, запах раскаленных углей,- не время лить слёзы..

Анаис, обняла его, такого большого, прижалась щекой к его рубиновому глазу и поцеловала. Обойдя вокруг, словно громадную скалу, по хвосту вскарабкавшись на его хребет, они взлетели в небо, так стремительно, что у неё на мгновение перехватило дыхание. А уже через миг стало легко, тяжесть, копившаяся в груди неделями, рассыпалась в пыль и осталась где‑то там, внизу, среди мокрого песка и разбитых волн.

Вей Моррис летел мощно, уверенно, каждый размах его огромных крыльев был похож на раскат грома, в размерах их взмаха было торжество, он гордо парил над океаном, объявляя всему миру: « Она моя». Его чешуя, чёрная, как грозовая туча, вспыхивала то фиолетовыми искрами, то рубиновыми, то временами золотой в миг когда по ней скользили лучи солнца.

Анаис крепко держалась за вьющиеся рога спиралью на его голове и страх упасть постепенно исчезал. Вместо него пришло пьянящее чувство полета, она стала частью чего‑то огромного, древнего и прекрасного. Ветер хлестал по лицу, забирался под платье, трепал волосы, она жмурилась, смеялась, громко, свободно, так, как не смеялась уже очень давно.

- Держись крепче! - прогрохотал Вей Моррис, его голос опять прозвучал, где‑то в её голове и ударил эхом прямо в сердце.

Он резко ушёл в вираж, и мир на секунду перевернулся. Внизу закружились волны, дворцы из солёных кристаллов, вспыхивали как драгоценные камни, а небо было таким глубоким, что в нём можно было утонуть. Анаис запрокинула голову и закричала от восторга, от счастья, такого яркого, что оно переполняло ее душу и готово было выплеснуться наружу в мир.

Вей Моррис выровнял полёт и теперь скользил по воздуху, как пушинка, плыл по невидимой реке над облаками. Он поднялся ещё выше, туда, где воздух становился тоньше и холоднее, а небо приобретало цвет тёмного сапфира. Здесь не было ни штормов, ни тревог, ни тяжёлых мыслей, только бесконечность и тишина, в которой слышался ровный гул ветра, да мерное дыхание дракона.

Анаис опустила ладонь на его шею, чувствуя, как под ней перекатываются могучие мышцы, как внутри него бьётся огромное сердце, спокойное, уверенное, сильное. Она прижалась щекой к тёплому рогу и закрыла глаза. И в этой тишине, среди бескрайнего неба, её накрыло чувство, не хрупкого, не робкого счастья, а настоящего, дикого, крылатого. Оно было похоже на свободу, на свет, на обещание, что теперь всё будет хорошо.

- Ты чувствуешь это? - голос дракона в её сознании отразился мягкой, но глубокой волной, как раскат далёкого грома.

- Да, - прошептала она вслух, хотя знала, что он слышит её мысли. - Я чувствую. Это… как...я наконец‑то дома.

Вей Моррис чуть наклонил голову, будто улыбнулся, и снова взмахнул крыльями, поднимаясь ещё выше, туда, где звёзды казались не далёкими точками, а близкими друзьями, подмигивающими сквозь тонкую ткань света. Он сделал круг, и Анаис увидела, как солнце, только‑только выбирающееся из‑за горизонта, окрашивает облака в розово‑золотые тона. Весь мир лежал перед ними, распахнутый, как огромная книга, и в нём теперь была их собственная страница, та, которую никто не сможет вырвать.

- Мы будем летать так всегда, - прорычал дракон, и это прозвучало как клятва. - Когда тебе станет тяжело и одиноко, просто скажи мне. Мы поднимемся сюда, где нет ничего, кроме ветра и неба, и ты снова вспомнишь, какая ты сильная.

Анаис улыбнулась, и слёзы, которые ещё недавно катились по её щекам, теперь были не от грусти, а от благодарности, за этот полёт, за эту высоту, за то, что она больше не одна. Она подняла руки и расставила их в стороны, словно крылья и потеряв страх упасть, провела ладонью по воздуху, словно пытаясь поймать рассвет, и ей казалось, она действительно держит его в пальцах, тёплый, живой, настоящий. Они летели так ещё долго, пока облака не стали тонкими, как шёлк, а солнце не поднялось выше, заливая мир золотистым светом.

Вей Моррис плавно снижался, кружа над океаном, и волны внизу приветствовали их, рассыпаясь брызгами, похожими на алмазную пыль.

Когда они опустились на берег, песок под лапами дракона зашипел, а воздух вокруг них ещё долго дрожал от энергии полёта. Анаис соскользнула с его мощной спины и на секунду покачнулась от головокружения, она почти не могла устоять на ногах. Дракон склонил голову и посмотрел на неё своими огромными глазами, в которых отражалось небо всеми цветами рассвета.

- Ну что, готова снова покорять мир? - прогрохотал он, и в этом голосе едва улавливалась улыбка.

Анаис рассмеялась, подняла лицо к солнцу и глубоко вдохнула солёный воздух. На её губах всё ещё жила эта невероятная, крылатая радость, и она знала: теперь, что бы ни случилось, она сможет взлететь снова. Ведь у неё есть дракон. И небо. И счастье, которое не умещается ни в какие слова.

Анаис опустилась на колени, провела пальцами по мокрому песку, хранящему холод океана. Набрала горсть мелких кристаллов и ракушек, пересыпала их из ладони в ладонь, будто пыталась удержать в них только что пережитое чувство полёта.

- Смотри, - с восторгом она протянула Вей Моррису горсть сокровищ. - Вот тут кусочек рассвета, а тут, шум волн, а вот эта ракушка хранит крик чаек.

Дракон наклонил голову, и его тень накрыла её, защищая от ветра и палящего солнца. Он осторожно раздул ноздри, и ракушки в её ладони вспыхнули изнутри перламутровым светом.

- Я запомню запах соли на твоих волосах, и то как солнце их позолотило,- промурчал он, и голос его звучал не как грохот, а как тихий гул далёкого прибоя.

- И то, как ты смеялась, когда мы кружились над океаном.

Они просидели так ещё долго, пока солнце не поднялось выше, и песок под их ногами не стал горячим. Анаис закатала подол платья повыше, чтобы волны могли касаться её стоп, наклонилась и вытащила из воды гладкую водоросль, похожую на шёлковую ленту.

- Знаешь, в детстве я мечтала, что однажды встречу кого‑то, с кем можно будет есть прямо с берега и не думать о правилах приличия, - рассмеялась она. - Давай устроим пир?!

Вей Моррис фыркнул, и из его ноздрей вырвался лёгкий пар. Он провёл лапой по воде и вытащил крупную раковину, которая раскрылась сама, обнажая нежное мясо.

- Не совсем королевский стол, - промурчал он, - но зато никто не скажет, что ты ешь не по чину.

Анаис взяла раковину, вдохнула солёный аромат и улыбнулась.

Она собрала сухие ветки, разбросанные ветром по берегу, сложила их в охапку, дракон фыркнул и вылетевшая искра с паром из ноздрей разожгла костер. Она положила раскрытую ракушку на разгорающиеся ветки, мякоть внутри соблазнительно заскворчала.

- Это будет вкуснее любого пира во всём мире, - лукаво улыбнувшись дракону, продолжала она, - потому, что мы добыли это вместе.

Она подбросила в костёр ещё пару сухих веток, пламя взметнулось, рассыпав по песку золотые искры, и воздух тут же наполнился терпким запахом горящего дерева и солёной свежести моря.

Вей Моррис склонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то только ему слышному, а потом провёл когтем по прибрежным камням, и из расщелины показалась пара крупных крабов, торопливо перебирающих клешнями.

- А вот и первое блюдо королевского пира, - промурчал он, чуть прищурив глаза. - Не по этикету, зато по сердцу.

Анаис рассмеялась, и в этом смехе звучала настоящая радость, она схватила плоский камень, ловко подцепила краба и усадила его на сухие ветки рядом с разгорающимся огнём. Панцирь быстро потемнел, покрылся золотистыми пятнышками, а воздух стал густым, пряным, в нём смешались запах моря, дым и сладковатый аромат краба.

Она разломила панцирь и внутри оказалось нежное, сочное, полупрозрачное мясо. Анаис откусила кусочек и протянула дракону.

- Попробуй. Это так вкусно, - блаженно промурлыкала она.

Вей Моррис осторожно взял кусочек кончиком когтя, поднёс к ноздрям, втянул аромат и довольно фыркнул, так что из пасти вырвался лёгкий пар.

- Да, - признал он. - Это лучшее, что я пробовал.

А пир всё разрастался, будто само море подносило им десерты к трапезе. Анаис собрала на камнях мидии, они раскрывались от жара, выпуская густой, солоноватый сок, пахнущий водорослями и ветром. Рядом легли тонкие ломтики рыбы, которую Вей Моррис выловил одним стремительным движением лапы, мясо было почти прозрачным, с розоватыми прожилками, Анаис сбрызнула его соком дикого лайма, найденного в прибрежных кустах.

На плоском камне, заменявшем тарелку, появились запечённые морские гребешки, их края подрумянились до хрустящей корочки, а внутри осталась сочная, тающая мякоть. Анаис добавила к ним тонкие полоски водорослей, слегка подсушенных над огнём, они хрустели и отдавали йодом, этот мир был щедрым даром самого океана.

И наконец, в центре импровизированного стола Анаис положила большую раковину, которую ещё вчера нашла у самой кромки воды. Она постучала по ней палочкой, раковина приоткрылась, и оттуда потянуло чем‑то тёплым, пряным, почти медовым.

- Это наш десерт, - улыбнулась Анаис, глядя на дракона. - Говорят, в таких раковинах живёт сама память моря.

Они ели и каждый кусочек казался особенным, краб был сладким, как любовное обещание, мидии солёными, как воспоминания, а рыба таяла, словно сон, который не хочется забывать.

Когда солнце поднялось совсем высоко, Анаис откинулась на локти и посмотрела на свой «королевский стол», на почерневшие камни, на осколки раковин, на капли сока, застывшие янтарными бусинами и тихо сказала:

- Знаешь, если бы мне предложили выбирать между любым дворцом и этим берегом, я бы снова выбрала песок, огонь, океан и тебя.

Вей Моррис наклонился, и его тень снова накрыла её, защищая от яркого солнца.

- Тогда пусть этот пир останется в твоей памяти как самый настоящий, - промурчал он. - Потому, что здесь нет фальши. Только море, огонь и ты.

Пока они ели, солнце достигнув пика высоты, снова начало опускаться, океан становился изумрудным, будто тоже хотел быть частью их праздника.

- Ты чувствуешь, как меняется мир, когда ты на земле? - спросила она.

- Чувствую, - ответил дракон, прикрывая глаза. - Здесь всё звучит иначе. Волны говорят не на языке ветра, а на языке земли. Хочешь послушать?

Он опустился на песок, почти распластавшись, Анаис легла рядом с ним, прижав ухо к земле и услышала, как внутри неё гудит сила, похожая на отдалённый гром. А потом она прислушалась к океану, к шороху песка, к крикам чаек, к шёпоту водорослей.

- Теперь ты слышишь обе стороны мира, - тихо сказал Вей Моррис. - Небо и землю. И когда тебе придётся выбирать, а тебе очень скоро придется выбирать, помни: ты можешь быть и там, и там одновременно.

Анаис на мгновенье задумалась, чтобы значили эти слова, но ветер быстро подхватил её мысли и унёс с собой в небо, развеяв их с легкостью и беспечностью.

Так они пролежали весь день, не заметив, как сумерки начали сгущаться. А солнце приближалось к горизонту в жажде скорее погасить раскалённый диск в глубинах холодного океана. Она почти дремала, когда внезапно из океана на них выплеснулась волна, дерзкая и холодная..

Волна откатилась назад, обнажая не человека, а саму стихию, принявшую человеческий облик. Ноктус вышел из океана, будто разрывал тонкую ткань между мирами. Нить света, пульсируя, тянулась от него, словно живая вена, обвивая его тело, подчёркивая каждый изгиб, каждую напряжённую линию.