Ген Дракона

Вейнмар сжал кристалл в руке, и тот затих, став угольно‑чёрным, будто впитал в себя целую жизнь.

- Плата принята, - произнёс он, - Переход открыт. Иди.

Перед Ноктусом разверзлась пустота, которая звала его вперёд. Он шагнул...Локо ухватился за его плащ...

Зармина закричала его имя, но звук не успел долететь.

Хеймваль опустил голову, будто принимая тяжесть случившегося.

Аксиом Веллар закрыл трактат, и страницы замерли, став обычными листами бумаги.

Велмис тихо вздохнул, глядя на пустые чашечки.

Царица Солнц опустила руки, и призрачное солнце погасло.

Зал опустел, а прореха в мире медленно затянулась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари, соли и тишину, в которой ещё долго слышалось эхо одного имени: Анаис.

***

Зармина стояла на парадном балконе, где ещё совсем недавно стоял ее брат - близнец, её кровь, её родная душа и ветер, тяжёлый, рвал её тёмные волосы, обнажая тонкую линию шеи, будто хотел содрать с неё кожу, всякую видимость спокойствия. Она не опиралась на перила, будто боялась сорваться в бездну. Её пальцы сжимали воздух, словно пытались удержать ускользающий силуэт брата, что растворился в мерцании перехода, оставив после себя только эхо его голоса и пустоту.

Она смотрела туда, где небо уже начинало темнеть, хотя до заката оставалось ещё время, словно сам воздух сгущался от её боли, и Сумрак наступал раньше положенного, потому что Тьма покинула этот мир, нарушив равновесие между днём и ночью. В этом полумраке Зармине чудилось, будто она слышит отдалённый вой, не звериный, а какой-то древний, полный памяти и гнева, будто сама Луна звала её.

Велмис появился бесшумно, как умеют только те, кто привык ходить по границам света и тьмы. Он не подошёл вплотную, остановился в шаге, давая ей возможность выбора, уйти или остаться. Он не хотел позволить ей исчезнуть в своей боли и утонуть в скорби. Он чувствовал тоже самое, когда ушла Лариэлла. Сожалел ли он, что не пошёл следом за ней? Сожалел...В его руках был маленький сосуд из тёмного стекла, внутри которого клубился туман, похожий на застывший лунный свет.

- Я не могу вернуть его, - тихо сказал Велмис, и голос его звучал не как утешение, а как признание горькой правды. - Но я могу дать тебе путь, по которому ты сможешь пойти следом. Если тебе хватит смелости, - почти шепотом сказал Велмис.

Зармина медленно повернула голову, и в её глазах отразилось небо, то самое, где уже загорались первые звёзды надежды, но они ещё были холодные и равнодушные.

- Какой путь? - прошептала она, и слово прозвучало как выдох.

Велмис шагнул ближе и протянул сосуд.

- Мир таинственных зверей не ждёт гостей. Он принимает только тех, кто готов отдать часть себя ради права ступить на их земли и жить по их законам. Это не сделка с демонами и не магия древних книг, это зов крови и Луны.

Говорят, в начале времён, когда небо было ещё молодым и звёзды только учились гореть, мир был разделён не на страны, королевства и миры, а на стихии и голоса. И среди всех голосов громче всего звучал голос Луны, не как светила, а как древней силы, которая ткала ткань реальности из теней и шёпота.

Луна не любила яркий свет дня. Ей были милы сумерки, та тонкая грань, когда день уже уходит, а ночь ещё не пришла, и в воздухе висит ожидание, почти как предчувствие беды или чуда. Именно в такой час, на границе света и тьмы, родились волки. Они не просто звери, а существа, созданные из самой сути сумрака. Их шерсть цвета пепла и чернильного неба, а глаза, осколки лунного камня, в которых отражаются не звёзды, а отражения разбитых судеб. Они стали стражами границ. Они знали, где кончается храбрость и начинается отчаяние, где любовь становится одержимостью, а горе их силой. И потому их вожаки носили имена, из отголосков шёпота стихий.

Со временем волки научились менять форму. Это не было проклятием и не было даром, это был способ выжить в мире, который становился всё ярче и громче. Они научились становиться похожими на людей, ходить среди них, слушать их тайны, потому что именно боль делала мир тяжелее, но именно любовь удерживала равновесие между светом и тьмой. Но за каждую принятую человеческую форму волк платил цену, он терял часть своей дикой природы. Чем дольше он жил среди людей, тем тоньше становилась его связь с Луной, пока однажды он не переставал слышать её зов. И тогда его ждала одна из двух судеб: либо он навсегда оставался человеком, забыв, кем был, либо возвращался в дикую стаю и принимал смерть от клыков своих братьев, потому что стать чужим для стаи значило нарушить закон Сумрака. Луна же молчаливо наблюдала за этим танцем превращений и потерь. Она не вмешивалась напрямую, но оставляла знаки: в фазах, в тенях, в том, как ветер шепчет на границе леса. Говорили, что в ночь, когда Луна становится красной, волки собираются на древнем перекрёстке дорог, где сходятся все пути мира. Там они заключают сделки не с богами и не с демонами, а с самой сутью ночи. Сделка эта проста и жестока одновременно: ты отдаёшь то, без чего не можешь жить, и получаешь то, без чего не сможешь выжить. Для одних это голос, для других память, для третьих, способность любить. Именно в такую ночь ты могла бы встретиться с вожаком стаи. И оставить на перекрёстке дорог, часть себя, чтобы получить право идти дальше, - Велмис посмотрел на Зармину, и в его взгляде не было жалости, только понимание той цены, которую иногда приходится платить, чтобы не сломаться.

- Этот туман в склянке, не магия, а память Луны, - продолжал он, слегка встряхнув сосуд, и внутри него закружились серебристые нити, - Он покажет тебе путь к перекрёстку, где собираются стаи. Но он не защитит тебя. Там ты будешь уязвима, тебе придется говорить не словами, а кровью и правдой. Если ты готова услышать, как ночь отвечает тем, кто зовёт её по имени…- его фраза оборвалась, как будто он не смел больше произносить ни слова о мире волков..

Зармина сжала губы и на мгновение ей показалось, что она чувствует в груди эхо далёкого, дикого воя. Она медленно протянула руку и взяла сосуд. Стекло было холодным, но внутри чувствовалось тепло, такое, какое бывает только у вещей, хранящих чужую тайну.

- Я готова, - сказала она, и её голос уже не дрожал. - Скажи, что мне нужно сделать.

***

Поляна, где заключали сделки со стаей, лежала за пределами физических и тонких миров, она будто существовала между вдохами и выдохами перехода. Деревья здесь росли сплетаясь кронами в тёмный купол, сквозь который не пробивался ни один луч солнца. Лишь лунный свет стекал по стволам, как жидкий металл, собираясь в лужицы на чёрной земле. В центре поляны стоял вожак. Он не был ни человеком, ни волком, но одновременно был и тем и другим: высокий, широкие плечи, черты лица выразительные, чуть прищуренные глаза с глубоким, почти гипнотическим взглядом в котором отражалась Красная Луна. Четко очерченные скулы, прямой нос, придающий профилю благородную строгость, лёгкая щетина добавляла небрежной мужественности и намек на бушующую страсть внутри. Губы с едва заметной улыбкой, будто он привык сдерживать эмоции. Длинные волнистые русые волосы, с неровно остриженными прядями, будто он сам рвал их в минуты ярости, а потом смирялся и оставлял как есть, что говорило о противоречивой натуре. Он контролировал всё, одним словом перед Зарминой стоял породистый волк - оборотень. Одет он был в чёрные кожаные штаны и льняную рубашку черно синего цвета, на ногах высокие ботинки.

Она вышла на встречу, и земля под её ногами на мгновение замерла. Зармина смотрела прямо в глаза вожаку, это был вызов, ей нужна была сделка.

- Ты пришла просить помощи стаи, - низкий баритон прозвучал не из горла, а из самой тишины вокруг, отзываясь эхом в груди Зармины. - Ты хочешь пойти туда, куда ушёл твой брат, и ты хочешь, чтобы мы дали тебе путь и силу. Верно?

Зармина подняла подбородок, и посмотрела в самую суть серо - зелёных глаз, где тени становились плотнее.

- Верно, - ответила она твёрдо, и даже ветер, казалось, притих, чтобы расслышать её слова. - Но я не прошу жалости. Я прошу права охотиться вместе с вами. Права идти по следу, который вы видите там, где другие видят лишь тьму.

Он медленно наклонил голову, оценивая её и в этом движении было что-то дикое.

- Мы не даём силы просто так. Стая берёт плату не монетами и не драгоценностями. Мы берём то, что делает тебя собой. Скажи мне, что ты готова отдать?

Зармина сжала пальцы в кулаки. Она знала, что сейчас решается не только её судьба, но и то, кем она станет в будущем.

- Я готова отдать часть себя, Сумерки, вам не придется больше зависеть от фаз Луны, чтобы перевоплощаться, - произнесла она, и слова эти дались ей тяжелее, чем она ожидала.

Вожак прищурился, - Сумерки, тяжёлая монета. Но есть ещё одно условие, которую ты должна принять, если хочешь идти рядом со стаей. Ты должна принять зов стаи и Луны. Не как гостья, а как своя. Это значит, что в определённые ночи твоя воля будет принадлежать не тебе. Ты будешь слышать её зов, голоса новых братьев и сестер в своей голове. Ты будешь чувствовать их голод, жажду мести, их ярость. И если стая скажет «охоться», ты не сможешь сказать «нет».

Зармина на мгновение закрыла глаза, представляя, как в её сознании раздается чужой, звериный голос, как её собственные желания растворятся в едином порыве стаи. Но она вспомнила лицо Ноктуса, его взгляд, когда он уходил. Она посмотрела на вожака стаи пристально, оборотень в человеческом облике не выглядел чудовищем и в этом была его главная опасность.

Он стоял, слегка ссутулившись, будто пытался уместить в человеческом теле слишком много дикой силы.

Но самое тревожное пряталось в деталях. В уголках его глаз, когда он щурился, проскальзывало что‑то волчье, звериный разрез, сама глубина взгляда становилась холодной, внимательной, оценивающей и одновременно притягательной. Движения его выдавали, когда он старался казаться обычным человеком, он ходил по земле, почти бесшумно, с хищной грацией, которая не вписывалась в человеческую походку. Плечи были напряжены, как будто он всегда готов был сорваться с места, броситься вперёд или пригнуться, уходя от удара.

Если присмотреться, можно было заметить, как под тканью рубашки проступают очертания звериных мышц, словно человеческая форма была лишь тонкой вуалью, готовой в любой момент разорваться. От него веяло запахом утреннего леса с нотами прохладной росы, бархатистой влажностью мха, еловая кора и смола добавляла терпкости. Этот аромат хотелось вдыхать глубже, он был не просто ароматом леса, он стал частью мужчины и этот мужчина был не просто человеком и от этого запах был острее. В моменты напряжения воздух вокруг него будто становился холоднее, а тени сгущались, словно сама тьма хотела его прикрыть. Когда он говорил, голос звучал глубже, чем положено человеку, с лёгкой хрипотцой, будто где‑то внутри него всегда был низкий рык, который он с трудом удерживал. И если он смотрел прямо на кого‑то, взгляд прожигал насквозь, в нём читалось знание о том, кто перед ним, чего боится, о чём лжёт.

- Я готова заключить сделку, - стараясь говорить твердым голосом, Зармила затаила дыхание.

Оборотень, в одно мгновение оказался рядом с ней, так близко, что она едва успела отступить и споткнувшись о сухие ветки чуть не упала, он подхватил её за локоть и удержал на долю секунды. Прикосновение было дольше, чем требовалось, не грубое, но твёрдое, будто он проверял, насколько она способна устоять на ногах перед лицом настоящей бури. Потом медленно разжал пальцы и Зармила почувствовала, как по спине пробежал холодок, не от страха, а от чего-то иного, словно сама ночь коснулась её спины. Вожак чуть склонил голову, и в этом движении не было ни насмешки, ни жалости, только холодная, звериная сосредоточенность. Его взгляд скользнул по ней, как когти по коре дерева, не царапая, но оставляя невидимые следы. Он видел всё. Видел, как дрожат кончики её пальцев, прежде чем она успевает сжать их в кулаки. Видел, как она усилием воли заставляет себя не отводить глаза, хотя внутри всё сжимается от тяжести его нависшего тела.

Ему хотелось пройти сквозь свет её стальных глаз, в них читалась уязвимость, скрытая сила, будто они хранили древнюю тайну. Тонкие, выразительные брови подчёркивали эмоциональность, прямой, чуть заострённый нос, высокие скулы, нежная линия овала лица создавали неземной силуэт. На подбородке очаровательная ямочка, чувственные губы, длинные темные волосы, свободно струящиеся по плечам, обрамляли лицо, будто сама тень скрывала часть её истории.

- Ты красива не той красотой, что рисуют на фресках, - произнёс он наконец, и голос его прозвучал так, будто слова рождались где-то глубоко в груди, пробиваясь сквозь тихий рык. - В тебе нет хрупкости стекла. В тебе, острая линия, как у клинка, выкованного в бурю для сражения. Это притягивает взгляд. Он сделал шаг ещё ближе не сводя с неё глаз, и тень от его фигуры легла на неё неестественно, будто сама тьма хотела подчеркнуть его размеры.

- Твоя воля… - продолжал он,- она не спокойная, она рваная. Ты не привыкла сдаваться, но и не знаешь ещё, как правильно использовать эту ярость. Ты бросаешься вперёд, потому что боль позади страшнее, чем опасность впереди. Это смелость. И в стае смелость ценится выше покорности.

Зармина хотела что-то ответить, но он прижал пальцы к её губам, останавливая её этим жестом, не властно, а с особой бережностью.

- Твоя грация…,- продолжил он, - ещё не принадлежит тебе целиком. Сейчас она, как у оленёнка, который учится ходить по камням, в ней есть неуклюжесть, и врождённое изящество, которое вот-вот прорвётся наружу. Ты спотыкаешься о сухие ветки, потому что твой дух уже бежит быстрее тела. После перерождения тело догонит. И тогда ты будешь двигаться так, что даже ветер станет тише, чтобы не мешать твоему шагу, а иногда он будет усиливаться, чтобы ты бежала ещё быстрее.

Он приблизился снова, но теперь не резко, а медленно, давая ей возможность увидеть и почувствовать его. Глаза оборотня на мгновение потемнели, и в них мелькнула звериная страсть..

-А смелость… смелость твоя не в том, что ты не боишься. Ты боишься.... Я чувствую как бьётся твое сердце внутри, я чувствую этот холод у тебя под кожей, что заставляет тебя дрожать, этот тонкий звон напряжения в каждой мышце. Смелость твоя, в том, что ты говоришь «я готова», когда внутри всё кричит «беги». Это самая редкая смелость. Та, что не верит в собственную неуязвимость, но всё равно делает шаг вперёд.

Он замолчал, и тишина вокруг них стала осязаемой. Где-то далеко завыл волк, и звук этот прокатился по лесу, как эхо...

- Когда сделка состоится, ты перестанешь быть прежней. Ты станешь одной из нас. Твоя боль не исчезнет, но она станет твоей силой. А чувство любви, которое я дам тебе… это не мягкая ласка, не сладкий плен шёпота влюбленных. Это огонь, который будет греть тебя в самые тёмные ночи. Это связь стаи, когда ты знаешь, что рядом есть те, кто встанет между тобой и гибелью, даже если весь мир обернётся против тебя. С этим чувством ты выживешь. И не просто выживешь, ты станешь той, кого будут бояться и уважать.

Зармила смотрела на него, и впервые за долгое время её дыхание выровнялось. Страх не ушёл, но он перестал быть хозяином её тела. Теперь он был просто ветром, который нужно переждать, прежде чем сделать следующий шаг.

- Ну так давай скрепим нашу сделку, - голос Зармины прозвучал твёрже, чем она сама того хотела, будто слова сами нашли в себе силу. - Что тебе нужно? Моя кровь?

Вожак чуть приподнял бровь, в этом едва заметном движении скользнуло что-то похожее на усмешку. Он отпустил руку, провёл ладонью по её плечу, по руке, по запястью, словно смахивая невидимую паутину, и покачал головой.

- Кровь - это просто влага, соль и железо. Она говорит о том,что ты жива, но не о готовности жить. Мне нужно не доказательство, что ты дышишь, Зармина. Мне нужно доказательство, что ты хочешь жить, чтобы ты отдала то, что держит тебя в прошлом.

Он шагнул ещё ближе, но теперь в его движении не было угрозы, скорее, это был шаг того, кто привык стоять на страже и зорко следить, чтобы ни одна из сторон не взяла верх.

- Ты хочешь стать одной из нас, но до сих пор цепляешься за то, что потеряла. Твой брат… твоя прежняя жизнь. Всё это, цепи, хоть ты и не видишь их. Сделка, это не про каплю крови на земле. Это про то, что ты позволишь этим цепям рассыпаться в пепел.

Он протянул руку, не хватая, не принуждая, просто предлагая опереться, если станет слишком тяжело.

- Скажи вслух, чего ты лишаешься, когда делаешь этот шаг. Ради себя, скажи: «Я оставляю это позади». И тогда сделка будет скреплена не кровью, а волей. А воля у тебя, как я уже сказал, острая, настоящая. Пусть она станет лезвием, которым ты перережешь свои старые пути.

Зармила замерла, и в этот миг лес будто затаил дыхание вместе с ней. Где-то над верхушками деревьев пронёсся порыв ветра и крик ночной совы, сорвал несколько сухих веток и обрушил их позади нее, заставив её вздрогнуть.

Она посмотрела на его протянутую руку, потом подняла глаза вверх, туда, где светила Красная Луна. В груди всё ещё бился страх, но теперь он не мешал говорить, он лишь напоминал, какой ценой даётся каждое слово.

- Я оставляю позади всё, что держало меня там, где я больше не могу быть, - произнесла она тихо, но чётко, и голос её не дрогнул. - Я оставляю боль, которая шептала мне: «Ты должна остаться прежней». Я оставляю страх, который говорил: «Ты не справишься». Я оставляю прошлое, чтобы стать той, кто сможет идти рядом с вами. Кто сможет сражаться. Кто сможет выжить.Кто сможет найти брата.

Вожак медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло то, что можно было назвать одобрением, не человеческим, а звериным, спокойное признание силы, встреченной лицом к лицу.

- Хорошо, - Он слегка наклонил голову, и тени вокруг них будто сдвинулись, уступая место чему-то новому.

- Но помни, любовь, которую я обещал, не будет тихой. Она будет звучать воем стаи на рассвете, как стук сердец в унисон, как рычание, когда кто-то посмеет тронуть того, кто стал своим. Это твоя броня. И с этой бронёй ты переживёшь даже те бури, о которых сейчас не можешь и подумать.

Зармила глубоко вдохнула, чувствуя, как лесной воздух наполняет лёгкие, и впервые за долгое время, она ощутила не пустоту, а странную, тяжёлую полноту внутри, будто что-то в ней действительно переменилось. Она протянула руку и коснулась его ладони, не робко, а уверенно, как человек, который знает, что делает шаг в неизвестность, но больше не хочет оглядываться. И в тот миг, когда их пальцы соприкоснулись, по лесу прокатился низкий, протяжный вой, не один, а множество голосов, слившихся в едином звуке. Это была не угроза и не предупреждение. Это было приветствие. Стая принимала новую сестру. Вой стаи безжалостная сила, ударившая по самой сути мира. И в тот миг, когда пальцы Зармины коснулись ладони вожака, реальность треснула, будто кожа под когтями зверя.

Сначала пришла тишина, та самая, что бывает перед грозой, когда даже ветер замирает, чтобы не мешать беде случиться. А потом тишина взорвалась болью.

Кости Зармины ломались не с хрустом, а с глухим, страшным треском. Плечевые суставы сместились, выворачиваясь, чтобы занять новое, звериное положение. Рёбра трещали, словно кто-то сжимал грудь в железных тисках, перекраивая форму грудной клетки. Позвоночник изогнулся, и каждый позвонок щёлкал, вставая на новое место, будто кто-то пересобирал тело заново. Боль была не просто острой, она была невыносимой, всеобъемлющей, что заполняла каждую клеточку, превращая её кровь в жидкий огонь.

Она хотела кричать, но горло перехватил спазм, а потом и вовсе осип, утонул в ломке собственного тела. Она пошатнулась и упала, вожак подхватил её руку, и эта твёрдая, почти каменная хватка стала единственной точкой опоры в мире, который рассыпался на части. Кожа натягивалась до предела, будто изнутри её распирало что-то огромное, и в какой-то миг Зармине показалось, что она сейчас разорвётся. По венам вместо крови потекло что-то горячее и густое, наполненное силой и яростью. Мышцы перекручивались, наливались тяжестью, становились упругими, как стальные канаты, и каждое их движение отзывалось новой вспышкой боли. Лицо исказилось в судороге, скулы выдвинулись вперёд, челюсть перестроилась, зубы заострились и оскалились, это перерождение было мучительным. Глаза заволокло белёсой пеленой, а когда она спала, зрачки стали хищными, а радужка выцвела до серебристого оттенка, будто в них застыл лунный свет. Даже волосы изменились, они стали другими, меняя цвет с привычного тёмного мрачного до медного - золотистого. Будто сама Царица Солнц хотела сохранить в них свет зари, не позволив стереть её отблеск в сердце своего ребенка. Боль не была просто страданием, она была ритуалом, расплатой за новую жизнь. И Зармина не пыталась её заглушить, не закрывала глаза, не отворачивалась. Она смотрела прямо перед собой, сквозь слёзы, сквозь пелену, сквозь агонию, и в этом взгляде было упрямство, которое оказалось сильнее боли. Она не просила пощады, она принимала новую себя. И в какой то момент боль перестала быть болью. Она перетекла в силу, и где-то внутри, в самой глубине груди, родилось новое чувство, не человеческое, а звериное. Холодная, яростная и ненасытная уверенность. Это была не нежность и не утешение, а обещание, теперь её тело создано для охоты, для бега, для прыжка, для жизни, которая не боится ни холода, ни крови, ни тьмы. В этот миг связь со стаей ударила в неё, как молния. На её плече загорелся символ, клеймо, волчий оскал. Он жёг кожу сильнее огня. Зармина слышала не слова, она слышала как сама природа обращается к ней по имени. Запах ветра, радость погони, тяжесть прыжка и то особое, тёплое чувство, когда рядом свои, те, кто не даст упасть. И среди этого потока она услышала голос вожака, - Ещё немного. Ты уже почти здесь..

Вой стаи поднялся выше, сливаясь с её дыханием, и когда последняя кость встала на место, когда клеймо перестало гореть, а мышцы приняли новую форму, Зармина наконец смогла сделать глубокий вдох. Боль не исчезла полностью, она осела где-то под кожей в грудной клетке и стала частью её, как шрам, память о цене, которую она заплатила. Она подняла голову, и её новый взгляд скользнул по лесу, видя дальше, слыша тоньше, чувствуя запахи глубже. На губах дрогнул звук, не человеческий и не слабый, а чистый и острый. Это был её первый вой, рождённый из силы. Стая подхватила его, и этот звук стал клятвой. Вожак смотрел на неё, чуть склонив голову, признавая её право стоять рядом.

- Добро пожаловать, сестра, - произнес он с рыком..

Зармина выпрямилась, чувствуя, как новая сила течёт по её жилам, как земля твёрдо держит её ноги. Она улыбнулась, и в этом оскале было что-то дикое, свободное, живое.

- Я, Реймар, сын красной Луны, и в моих жилах течёт кровь оборотня, и сама стихия ночи, смешанная с пеплом древних клятв и серебром лунного света. Мой род ведёт начало от первого волка, что не побоялся взглянуть на полную красную Луну и не отвёл глаз. Говорят, он был не зверем и не человеком, а чем-то третьим и между, что рождается на границе миров.

Мой отец, Велгар, был грозой Северных Пустошей. Его вой слышали за три дня пути, и лесные звери сходили с тропы, уступая ему дорогу. Он одним взглядом мог остановить бойню, одним шагом, направить сотню волков в самую гущу леса. Он учил меня: вожак, не тот, кто сильнее всех, а тот, кто знает, когда сила должна стать терпением, а гнев, решимостью.

Моя мать… её имя шепчут только в полнолуние, да и то, только шёпотом, чтобы не спугнуть эхо. Её звали Селуна, и она была дочерью самой Ночи, не в смысле легенды, а по сути, её шаги не оставляли следов. Она говорила: «Вожак должен уметь слышать даже то, что не сказано. Потому что самые важные клятвы даются молча». Мы - стражи границы. Мы стоим там, где тени становятся слишком густыми, где сны начинают кусаться, где мир живых слишком близко подходит к миру мёртвых. Мы не позволяем этим мирам слиться, потому что знаем, если они сольются, не останется ни света, ни тьмы, только бесконечная пустота. И вот теперь передо мной стоишь ты, Зармина. Дочь Царицы Солнц, что родилась от поцелуя Полумесяца в затмение и стала Сумерками. Ты отдала частицу себя, чтобы другие волки больше не чувствовали привязку к полнолунию, ты подарила им свободу выбора перерождаться в любое мгновение и сегодня ты стала одной из нас. Теперь твоя судьба сплетена с судьбой стаи, моя ответственность стала чуть тяжелее. Пусть красная Луна будет свидетельницей: я, Реймар, сын Селуны, принимаю тебя как сестру по стае, как дочь Царицы Солнц, как ту, что прошла через боль и вышла из неё выкованной заново.

Пусть вой стаи будет тебе щитом, а наша верность, опорой. Так было, так есть, и так будет, пока Луна ходит по небу, а ветер помнит имена тех, кто стоял на страже границы до нас.