Седьмая реальность

— Нет никого, я один. Не считая тебя, конечно… — Он подумал немного. — Этих людей отличает от таких, как ты, гиперразвитое шестое чувство: они опасны. Потому-то мне и нужна твоя помощь.

Перед глазами встало заплаканное лицо Азанет, и я, с ненавистью глянув на Пришельца, цежу сквозь зубы:

— Ладно, показывайте, что тут у вас…

Пришелец поднял скипетр, ударил им по земле, и беззвучно из него высветилась проекция. «Прямо как в моем сне!» Поводил длинным синим пальцем и жестом подозвал меня ближе.

— Это наша солнечная система. Любая угроза планете извне может быть предотвращена одним прикосновением… — нажал на круглое пятно изображенной Земли.

— Ближе! — теперь на всю проекцию Земля.

— Ближе! — Африка, Египет.

— Ближе! — Открылась панорама местности, недостроенная пирамида и очертания наших фигур. Все действо проекции сродни спутниковой навигации, но сам спутник вроде очень далеко — в другой галактике.

Пришелец выбрал одну из глыб известняка, в изобилии валявшихся всюду и оставшихся здесь, видимо, после расчистки пространства при строительстве подземного города, и ткнул в него на экране. Очертил по камню границы желаемой формы, и совсем рядом с нами я увидел, как от камня синий неоновый луч откалывает куски, превращая бесформенную глыбу в аккуратную, с четкими гранями плиту. Плавным движением руки Пришелец поднимает ее по проекции вверх, что-то ухает, и, забирая песок, плита отрывается от земли и взлетает на пирамиду.

— Здесь главное палец не отпустить, а то зашибешь кого…

Было странно слышать такое от того, кто собирается истребить население целого континента.

— Работа же местного населения заключается лишь в том, чтобы смазать скрепляющим раствором плиты.

Мне вдруг стало страшно.

— Почему, если они такие опасные, вас до сих пор не убили?

Снова он рисует что-то по проекции. Присмотревшись, я вижу вокруг него полупрозрачное световое поле, трогаю его и тут же получаю неслабый разряд тока.

— Они уже пытались... много раз... их останавливает это. Но в тот день, когда все решится, я буду гол перед ними. Моя жизнь и вся наша задача будут в твоих руках, а в них будет скипетр. Он слишком важен для человечества, чтобы взять его с собой, ведь от взрыва он будет уничтожен. Если у нас все получится, если выйдет наконец, — он твой, и будет помогать тебе в построении нового мира, если нет, тогда спрячь его подальше от людей и жди момента, когда будешь готов стать его владельцем.

А когда мы вернулись, Пришелец посмотрел пристально мне в глаза и выстрелил в мой мозг прощальной фразой: «Пора объявить тебя царем!»

Глава 4

Вернулся я домой уставший и злой, Азанет покормила меня и, пытаясь унять мое негодование, села ко мне на колени, обнимала и целовала. Я же замыкался и только глядел с досадой в сторону окна. Наутро, едва проснувшись, Азанет побежала по домам, зазывая горожан на площадь у пирамиды. Я же был там, рядом с Пришельцем, что в набедренной повязке, в колпаке, прикрывающем его вытянутую голову и высокий лоб, с большими, тусклыми, будто подведенными глазами, очень смахивал на древнеегипетское божество, такое, каким мы знаем его по иллюстрациям в книгах. И вид его, жутковатый, величественный, заставлял задуматься — «А только ли фантазия египтян навевала изображать своих божеств именно такими?»

Началась церемония. Толпа внизу свистит и всячески изображает радость. Пришелец одевает мне на голову корону, золотую, с крупным камнем во лбу, откуда-то звучит музыка, и начинает говорить. Я слышу его голос, но словно в тумане, словно во сне, доносится он до меня, словно из телефонной трубки.

— Жители Ковчега! Отныне и вовеки не я — он ваш царь! Он будет заботиться о вас и выведет наверх, где вы заселите новые земли! Любите его как меня, ведь теперь он — мой наместник!

После каждого его возгласа из толпы шум и ропот недовольства. Пришелец подпихнул меня выйти вперед:

— Послушайте его!

Я гляжу оторопело, голова туго соображает, да и речи я не готовил. Но вдруг тепло разлилось по телу, пьянящей негой от кончиков пальцев до кончиков волос побежали мурашки. Все вокруг стало неважно, ни приговоренные к смерти люди с поверхности, ни пирамида с взрывчаткой, да и Пришелец не кажется мне уже таким отвратительным. Я почти люблю его. И ничего я не вижу уже, кроме тысяч глаз людей, что ждут от меня нужных слов. «Как я мог сомневаться? Ведь самое главное — это помочь им выйти отсюда, целыми и невредимыми! Сохранить их вид, ради сохранения планеты!» — Б-р-р… — Я помотал головой, чувствуя, что это не мои мысли, а мысли Пришельца, но сопротивляться его влиянию некогда — толпа ждет. Открываю рот, и почти помимо воли, изо рта вытекает, как сладкая патока, речь, и будто не со мной все.

— Друзья! Народ Ковчега! Ваша задача сейчас готовиться к выходу на поверхность! Меня сделали царем не для того, чтобы я, пользуясь властью, неволил бы вас! Для вас я сосредоточие справедливого суда, милосердной помощи и маячок для беспроблемного выхода наверх. Каждый из вас сомневается сейчас, нужен ли вообще этот исход, ведь здесь вы в безопасности, но если вы доверяете Богу, то вы должны довериться и мне, а я говорю, что это единственный путь для вас! И покажу вам дорогу!

Гробовое молчание.

Но через несколько секунд Азанет в мою поддержку звонко захлопала, звук разнесся в тишине, народ очухался, люди заговорили, обращаясь друг к другу, покивали и зааплодировали. Я доволен и от гордости даже поднимаю руку, машу, но, увидев насмешливые глаза жены, чувствую себя глупо и не на своем месте. «Царь! Тьфу ты!»

Дальше как по сценарию, надо работать царем, чего я никогда не делал и не умел делать, да и не хотел я тогда никакой ответственности. Но оказалось все не так и страшно, ведь вся моя работа заключалась лишь в сидении на троне, что находился на пирамиде — весь день, и выслушивании проблем приходивших по очереди на аудиенцию людей. Да и они приходили чаще, чтобы поглазеть на нового царя, чем пожаловаться на кого-то или что-то, и в основном все их разговоры сводились к одному — к исходу. Я же, как мог, уговаривал каждого, успокаивал и описывал все прелести жизни на поверхности красочно и в наилучших деталях, а сам чувствовал лишь боль в позвоночнике от долгого сидения на жестком и пустую скуку. Возвращался я в новые, выделенные для нас специально, роскошные покои, совсем рядом с пирамидой — рано, а шел на трон в обед, и потому новая должность совсем не была мне в тягость.

Оцепенение и эйфория не проходили, да я и не пытался бороться с этим, так было легче — не думать своей головой, и даже Азанет стала для меня чем-то естественным и обыденным. Былое восхищение и обожествление прошло, уступив место только чувству долга перед ней. Какие там люди умрут наверху? Едва ли я задумывался над этим, четко я ощущал лишь свое теперешнее предназначение и терпеливо ждал, когда, наконец, все случится и меня привлекут к непосредственной моей обязанности, то бишь к выводу людей на поверхность.

А по ночам меня терзают сновидения. Все больше из детства, которое так мало отложилось в моей памяти. Вот я мальчик, голодный и избитый, бегу по безлюдной, темной дороге в никуда, минута, и я уже не мальчик, а его тень, следую неотступно за ним, мне жаль его, но помочь ему нечем. Нельзя вмешиваться. У него свой путь. Потом мне снилась мать, — «Отца больше нет!» — «Я знаю, мама, я узнал это раньше тебя!» — злюсь на самого себя, на свою беспомощность поменять что-то, просыпаюсь в поту и судорожно сжав руки. Азанет обнимает меня, шепчет ласковые слова, но я уже не я. Пришелец завладел моим сознанием и диктует мне правила, теперь он мой хозяин.

Утро, за окном, едва пробиваясь, брезжит искусственный рассвет. Я встаю словно робот, в короне — она не снимается, я даже сплю в ней, не мешает, и ладно. Азанет встает также, подходит сзади и охватывает мой торс руками и целует в затылок. Непонятно, сон это или явь, и я вроде улыбаюсь ей, но неискренне, натянуто. Она поворачивает мое лицо, заглядывает в глаза со странным блеском сожаления в потемневшем взоре, вздыхает:

— Муж мой, каким недолгим было наше счастье…

Я бодро, но механически отвечаю:

— Милая, я счастлив! А ты разве нет?

Она теряется, что ответить.

— Да, да...

И мы идем наверх, на пирамиду, чтобы сидеть на троне и выслушивать опасения людей, которые сейчас для меня — центр вселенной.

Наконец ночь, и Азанет шепчет:

— Час пробил! Тебя зовут для последнего напутствия!

— Иду! — Мне уже не терпится, все существо мое уже изнылось в ожидании.

Давно перестав бояться высоты, взлетаю вверх по опасным ступеням. Пришелец уже в проеме вращающейся двери, кивком зовет проследовать за ним. Выбираемся на поверхность, здесь, мерцая молочно-белой облицовкой и поражая безукоризненностью математически выверенных углов, возвышается готовая пирамида. Сверху тяжелой ношей, ослепляя отражающимся солнцем — треугольная, золотая верхушка. Пришелец посылает в мой мозг:

— Эта верхушка и есть бомба, завтра я помещу в нее вот это… — В узкой, синей ладони пластина с выгравированными на ней несколькими человечками, я видел ее уже, она была на алтаре рядом с диском, когда я спустился в подземный город в первый раз, еще в моем времени.

— На несколько тысяч километров разлетится магнитное поле, сигнал синтезируется с ДНК человека и превратит людей в пыль. Из праха произойдя, в прах и обратятся!

Я слушаю в отупелой покорности, и ничего не смущает меня, ничего не екает.

— Истреблен будет только вид, не само человечество.

Я спрашиваю:

— Что же требуется от меня?

— Твоя задача проследить мой путь, до конца прикрывая электрическим колпаком. Как только я дойду до верха пирамиды, ты бежишь обратно и плотно закрываешь за собой дверь. В ней заложен твой мозговой импульс, как ты, наверное, уже догадался. Затем действовать тебе придется самостоятельно, ты — царь, на тебе ответственность за народ. На третьи сутки после моего ухода выводи их, обживайте города, пользуйтесь землями, — все ваше!

Я радуюсь — «Наконец-то!»: то, что навязчивой идеей в последнее время преследует меня, состоится!

Возвращаюсь я в приподнятом настроении, оглядываю хозяйским взглядом дома людей, представляю, как буду править, и думаю я масштабно и социально, типа «Каждой женщине по мужу!» и «Крестьянину по наделу!», «Нам с Азанет можно также развести хозяйство и жить своим трудом, ничуть не отличаясь от остального населения. Я буду первым царем, который будет жить как все! Можно завести детей… Интересно, почему Азанет не зачала еще?»

С этими мыслями я присел на каменную изгородь вокруг озера, обмыл лицо, мельком взглянув на свое отражение. Взглянул и отпрянул. На меня смотрел незнакомый человек, с впалыми щеками и блуждающим, полоумным взглядом выпученных, будто в гипнозе, глаз. Кожа бледна и отливает, как мне кажется, голубизной. И вроде это я, но как если бы умер и встал из могилы. «Да я становлюсь похожим на пришельца!» — подумал я и остановился взглядом на короне. В ужасе от своего открытия я с силой потянул за нее, с целью снять со своей головы. Корона словно приклеилась. Вцепляюсь пальцами в основание и тяну что есть мочи. Наконец она поддалась и съехала набок, и вот еще чуть-чуть и она у меня в руках. Верчу в руках и разглядываю — так, ничего особенного, золотой ободок с камнем в центре, но чувствую уже себя свободным, словно пелена с глаз упала, словно тяжкое, непосильное бремя упало с плеч. «Значит, все же дело в ней!» В состоянии шока бегу в покои.

— Азанет! — Она идет, такая прекрасная и такая растерянная. — Пришелец через корону управлял мной! Любимая, это он плохо влиял на меня! Любимая?

Она вдруг задрожала и словно в припадке забилась.

— Ты снял ее! Что же это? Каждый раз в последний момент ты снимаешь ее!

Догадкой осеняет меня.

— Так ты все знала? Знала, что пришелец залез в мою голову, и молчала? — в ярости я тычу пальцем в корону. — Говори, что здесь не так? Что он сунул туда?

Из глаз Азанет бурным потоком слезы, она моргает часто и даже не пытается вытереть лицо, но я непреклонен:

— Говори!

Молча, отковырнула камень, тонким пальчиком указала на пластину, почти такую же, как я видел недавно, но человечек на ней один. Через спазм в горле от рыданий объясняет:

— Он не залезал в твою голову, просто настроил твои мысли на нужную волну!

А мне уже жаль ее, да и отпустившее меня рабское оцепенение открывает глаза. Я уже любуюсь ею, ее тонкими заломленными запястьями, ее хрупкой шейкой и розовыми губами, вдыхаю ее запах, как самое дорогое, что может быть в мире, и кажется мне, что пахнет от нее моей родиной, полем и цветами на нем. И перед глазами наша первая встреча, и прихожу к выводу, что влюбился я в нее с первого взгляда. «Из-за короны и навязанных мне пришельцем мыслей я упустил столько времени! Почти перестал замечать ее!» — думаю я и иду уже, чтобы заключить ее в объятия, чтобы почувствовать волнение ее тела в ответ.

— Милая, прости, прости меня, душа моя! — шепчу ей в ушко, и огонь, и жар, и холод, и страсть, и буря. Этой ночью я любил ее как никогда, словно пытаясь наверстать упущенное, а она меня — словно в последний раз…

Утро. Пора! Смотрю на спящую Азанет, вдыхаю напоследок ее аромат и иду на пирамиду, без короны. «Пусть видит, не так-то и просто меня задурить!» Иду, чтобы отказаться от царства, от трона, от ответственности за народ подземного города, от соучастия в убийстве народа с поверхности. Иду сказать, что хочу только жить спокойно, любить жену, иметь детей и ничем не отличаться от обычного человека. Молюсь по дороге: «Как там говорил пришелец? У людей с поверхности гиперразвитое шестое чувство? Господи, направь их, направь подальше отсюда! Ведь если ты позволил им появиться на свет, значит это нужно! Они Божьи твари, Божьи создания, неужели же заслужили они гибели?» Поднимаю глаза вверх, дабы произнести «Аминь!» — как всегда, по привычке, — и вижу пришельца, что смотрит на меня с пирамиды, мрачно, с усталой обреченностью. «Он все видел! Видел мои терзания и читал мои мысли! Тем лучше! Меньше объясняться придется», — и быстро забрался наверх. Пришелец молчит, только всматривается — цепко и с вызовом. Наконец молчание прервано. Мной прервано.

— Как вы это делаете, как читаете мысли?

Он, будто нехотя, отвечает:

— Твое тело сейчас уже не твое, я уже говорил тебе об этом. Твоя кровь теперь подчиняется другим законам. Законам твоего выживания, и в ее интересах сотрудничать со мной. Импульсы из твоего мозга попадают в мой, и наоборот… Пока диск у тебя во рту, ты для меня раскрытая книга.

— Что значит «пока»? Его все же можно вытащить? — удивляюсь я.

— Здесь нет… только в своем времени... Но вместе с ним ты потеряешь и свойства своей крови к исцелению, к вечной молодости и бессмертию…

Я дрожу от нетерпения.

— Да я и не против! Отправьте нас с Азанет обратно!

— Не я вас сюда посылал, не мне вас и отправлять! К тому же Азанет не из твоего времени вовсе…

«Хм, об этом я не подумал!»

— Делай, как я говорю, и вы будете вместе, в этом времени, жить бесконечно долгую, счастливую жизнь… делать одно дело… вдвоем…

— Почему вдвоем? А дети? У нас будут дети? — Пришелец посмотрел на меня так горько, что мне стало жаль его.

— Общих детей у вас быть не может: давая вечную жизнь и здоровье, Бог забирает возможность иметь потомство. Такова цена… такова жертва…

Я стою словно приклеенный, словно парализовало меня, а он передает мне скипетр, и пульсом в голове — «Пошли!» Иду, но словно сам не свой.

Глава 5

Выбираемся на поверхность, и если внизу было раннее утро, то здесь вечерело уже, и красно-кровавый закат освещает свежевыстроенную пирамиду, и отражающиеся в облицовке пески создают впечатление, будто золотая она вся, не только верхушка. Дует резкий ветер, здесь весна, но все же прохладно, и я снова вдыхаю этот воздух, набираю полные легкие и думаю о том, как прекрасна наша планета. «Ну почему все так непросто? Почему нельзя просто жить, наслаждаясь каждым моментом? Нам всегда чего-то не хватает, то нам холодно, то жарко, то чего-то мало, то чего-то плохо... И так по кругу. А ведь иногда надо остановиться, подумать, посмотреть со стороны, как прекрасно все устроено все вокруг. Вся эта Земля, поля, луга, небо, воздух — все для нас!»

«Чушь! — Пазл в моей голове сложился. — Все расовые предрассудки! Этот Пришелец просто фашист!» Я припомнил отца, пьяного, избивающего меня, мать, не защитившую свое дитя, припомнил отношение общества к таким, как я, в тот момент, когда была необходима их помощь. А ведь это все русские люди, хомо сапиенс моралис — человек духовный, просветленный, как говорит Пришелец. Так причем же здесь эти люди, что стоят сейчас сбившейся в бесформенную массу оравой и смотрят со страхом на нас? Ведь вина их лишь в том, что не имеют они нового гена!

Толпа низкорослых, с полметра ниже, чем я, смуглых людей мрачно наблюдает, как Пришелец идет к пирамиде. Здесь и женщины с голой грудью и всклокоченными волосами, держащие на руках младенцев, и чернявые дети жмутся к их ногам, подростки и мужчины, и все тревожно провожают взглядом одинокую фигуру, что проследовала мимо них. Зловеще величественна она и угрожающе тверда походка. И в багряном свете уходящего солнца от нее веет смертью, и не надо шестого чувства, чтобы понимать это.

По одному из толпы выходят мужчины, подбегают к пришельцу, замахиваются ножом ли, мотыгой или копьем, но не выходит — не пробить электрический купол. Их ударяет током и отбрасывает назад. Они возвращаются, за ними другие, и от бессилия уже рычат, но пробуют снова и снова. Затем вой, плач, падают на колени, тянут руки в мольбе, и, не зная языка, можно догадаться, что они умоляют о пощаде. Их палач не обращает на них внимания, и вроде даже жестче и быстрее его шаг. Теперь дети. Они протягивают темные ручки, что-то бормочут, плачут и, дотрагиваясь ненароком до стенок купола, падают тут же и лежат не шевелясь. К ним бегут матери, приводят их в чувство и уносят обратно в толпу, выкрикивая проклятия.

Я стою ни жив ни мертв от увиденного, похолодела спина, трясутся руки. Прибор, дающий Пришельцу защиту, у меня, а он идет к своей цели, не глядя ни на что — твердо и с маниакальной уверенностью, что все, что он делает — единственно правильно. Бесит он меня своей уверенностью, бесит равнодушием, бесит своей близостью с Азанет, и я решаюсь. В голове вдруг стало пусто, руки перестают дрожать, а перед глазами дымка, и через эту дымку я вижу, что Пришелец почуял уже мое настроение. Резко повернувшись, смотрит уставшими, мутными глазами прямо на меня, а голова его, огромная и вытянутая, мотается в отрицании — «Не делай этого!» Поздно. Защиты у него нет больше, одним движением пальца я снял ее, а дальше как в страшном сне.

Толпа, повинуясь инстинкту, бросается на него, в агонии смертного страха растеряв человеческий облик. Месиво из рук, ног, голов, зубов. Они бьют, грызут, рвут на части его обреченное, синее тело. Минута, и пришелец скрывается в гуще рычащих и кричащих существ. Из проема показывается Азанет, рот ее открыт в немом крике, я же, видя ее, снимаю защиту и с себя. Но она на меня даже не смотрит, бросается к толпе в надежде спасти еще того, чья кровь синими брызгами залила уж пески, и не дает она мне удержать ее, отталкивает с такой силой, что я лечу в пропасть проема, по ступенькам вниз. Спиной, корпусом, головой ударяюсь о них и теряю сознание и прихожу в себя для того, чтобы как можно скорее подняться обратно, установить над собой купол и понять, что все — поздно. Все кончено. Два тела стали одним сплошным комком, не видать, где Азанет, где Пришелец, сплошным хороводом из частей тела, внутренностей и плоти. Голов нет, а песок почернел от крови, синей — Пришельца, и голубоватой — Азанет.

Люди, давно заметившие меня, стали подходить, словно принюхиваясь. Тела, руки и рты их в крови, но они улыбаются довольно, и вроде даже принимают меня за своего спасителя. И тут один из них поднимает руки, победный клич вырывается из его чумазого рта вперемешку со смехом, а в руках этих — головы. От ужаса я даже присел. Страшное лицо пришельца словно маска, посмертная, жуткая, — холодным укором смотрят остекленевшие глаза, Азанет же умерла в крике, вместо некогда прекрасных глаз — черные провалы. Человек, державший головы, удовлетворенно потряс ими, словно хвастаясь трофеем, словно в попытке похвастаться передо мной.

Но боковым зрением я уже вижу, как к проему подходят особо смелые и любопытные. Хотя и в шоке, но в полном понимании, что пора уходить, дабы закрыть вход в подземный город и не пустить туда дикарей, я с тоской смотрю в дыры вместо глаз Азанет, будто ища в них поддержки и направления, и иду в сторону входа. От электричества, что исходит от купола, столпившихся вокруг проема отбрасывает, и еще, в последний раз глянув, будто через пелену, на остатки тел, я спускаюсь в сумрак тоннеля. Закрываю плотно за собой засов и иду к городу, в полном отупении и помутнении сознания.

И вот я уже в комнате, но чувство, будто не один. «Пришелец?» — первая мысль.

— Ау! — Мне аукнули в ответ, и в открытую дверь, ведущую к площадке пирамиды, шмыгнула темная, маленькая фигурка. Я за ней. Дикарь с поверхности! Убегает от меня, спускаясь тем же способом, как я когда-то спускался, только-только попав сюда.

На пятой точке. «Только попав сюда!» — Осознание беды пришло вместе с картинами из прошлого, где я несколько минут как переместился во времени, несколько минут, как понял, что я избранный, вроде Моисея, и должен вывести народ, где я несколько минут как встретил Азанет. «Азанет погибла! И вроде я виноват!» Защемило, загудело, заболело в области груди, я сел на верхнюю ступеньку, зажал голову руками, зажмурился и, раскачиваясь из стороны в сторону, думаю, а мысли, обгоняя друг друга, болезненным вихрем проносятся в голове.

«Прав был Пришелец, это замкнутый круг! Эти люди, из подземного города, выросшие в тепличных условиях, не смогут постоять за себя! Наверх им нельзя, их просто убьют! Ох, Азанет, любимая моя, нежная моя, сильная моя, что же я был глух к твоему зову? Как же я не уберег тебя, подлец?» Я завыл. Бездушным отголоском эха отозвался город, пустынные улицы, безликие дома, и ничего мне не нужно здесь без нее, без Азанет, все напрасно, чуждо и безразлично мне.

Вспомнил ее губы, сладкие, дарящие слова любви, ее глаза, горячие, иногда насмешливые, иногда печальные, ее слезы. «Она знала, но молчала, предоставив мне самому сделать выбор! И вот я выбрал, а теперь и эти губы, и эти глаза — растерзаны, и в качестве трофея в руках дикаря!»

Вою, вою от бессилия, от злобы на самого себя, от безмерной тоски. «Ну почему она пошла на верную гибель?» — Снова вой, от того, что, зная характер жены, не сомневаюсь — будь на месте Пришельца я, чтобы защитить меня, кинулась бы она в самую гущу, не задумываясь. «И ради пришельца кинулась! Кем он был для нее? Другом? Учителем? Отцом? А может, любимым?» Но любила она меня, я знал это, чувствовал. И опять вой, потому что придется с этого момента думать о ней в прошедшем времени.

Внезапно чья-то рука ложится на мое плечо. В прострации поднимаю глаза и вижу человека с поверхности, что убегал от меня только что, но вернулся, услышав мои стенания. Взгляд полон сочувствия и беспокойства, но руки и рот в синей крови, лопочет он чего-то на своем языке и улыбается, заискивающе заглядывая в глаза. Слепая ярость затмевает мой разум от довольной его физиономии, от этой улыбки, что показывает зубы, в щербинах которых кровь, скидываю его руку с плеча, встаю и бью его в чернявое, мелкое лицо, со всей своей молодой силы.

Человек не ожидал, улыбка сходит с его мордочки, кустистые брови сошлись к носу, он вскакивает на ноги и вцепляется крючковатыми пальцами мне в горло. Я вцепляюсь в его. Ростом я выше, в плечах шире, и в весе мой противник уступает мне, но справиться с ним я не в силах. Он давит, я задыхаюсь, и руки его, костистые, цепкие, как птичьи лапы. Я тяну его за упругую шею вверх, весом он с подростка, но тяжести я не ощущаю, лишь ярость. При моем слабом физическом развитии, при абсолютном незнании, как вести себя в драке, только злость давала сил, только ярость стала советчиком. Противник тоже не прост, недостаток веса и роста он компенсировал ловкостью, юркостью и сноровкой.

Изогнувшись, как змея, и опершись ногами в мои плечи, оттолкнулся, отпрыгнул и, ловко перевернувшись через голову, приземлился на площадке. Горло мое свободно, я жадно ловлю ртом воздух, но он не дает передышки. Отпрыгнув пару метров назад, для разгона, с диким криком, согнувшись, бежит на меня, обхватывает руками, бодает в живот и валит на землю. Сам прыгает сверху и, как дикое животное, рвет зубами, когтями мою плоть. Я бью кулаками в бока дикаря, но бесполезно, мои удары не вредят ему, а силы уже на исходе. В сравнении с ним я как ленивец, неуклюжий, медлительный, и на минуту даже смиряюсь со своей участью, устав от борьбы, от жизни, которая без любимой не имеет теперь для меня смысла.