Седьмая реальность

Но проклятый инстинкт самосохранения заставляет продолжать сопротивляться, идти до конца. Зубы дикаря дерут мой кадык, колени уперлись в грудную клетку, лишая любой возможности дышать, и из последних крупиц воли я приподнимаю его, подсовываю под него ноги и с силой отпихиваю. Его подбрасывает, но лишь для того, чтобы зубы его на моей шее сомкнулись еще сильнее. Тогда я обхватываю его голову ладонями и ожесточенно, с обреченностью утопающего, сдавливаю его виски. Человек рычит, мотает головой из стороны в сторону, хватается за мои руки своими, но не отпускаю, и вот уже глаза его налились кровью, он ослабляет хватку, и я все же спихиваю его с себя. С легкостью мячика он катится по площадке и, не успев даже понять ничего, срывается по ступеням вниз.

Я лежу, судорожно хватаю ртом воздух, от напряжения сводит мышцы и трясет, а слух улавливает глухое шлепанье тела по ступенькам и стоны человека, который только что чуть не убил меня. Затем все стихает. Дрожащими руками ощупываю себя — тело порвано до мяса, ошметки кожи свисают рваными тряпками, грудная клетка вдавлена, и, видимо, переломаны ребра, потому как каждый вдох отдается в легких нестерпимой болью. Еще горло — дикарь почти отгрыз мне кадык, он вывернут, и торчит из раны голая кость. Повсюду липкая кровь, и имеет она неестественный цвет, вроде красная, но с небесно-голубыми вкраплениями. «У Азанет, кстати, была подобная!» — только и успел подумать я, как в голову вплыл туман, сознание спуталось и побелело перед глазами. В полуобмороке я слышу, как хрустят мои ребра, давая свободу дыханию, встает на место мой кадык, чувствую, как саднит и щиплет мою кожу и в ранах, бурля, закипает кровь — вывернутая зубами моего противника плоть срастается, ткань соединяется, спаиваются вены и сосуды. Дымка перед глазами рассеялась, оставляя опьянение как от наркоза, еще мгновение, и я цел, будто ничего и не было. И только теперь я понимаю, что все, что говорил мне пришелец — чистая правда.

«А я, глупец, не слушал его!» — Я встал, подошел к краю площадки, дабы взглянуть, как там мой соперник. Он лежит лицом вниз, и, раскинув в стороны руки, фигурка его с высоты кажется крошечной, а под неестественно выгнутой головой растекается лужа. Мне вдруг стало жаль его, насколько маленьким и беззащитным он выглядит. Спускаюсь. «Он жив!» Мелко подрагивают его узкие плечи, и слышится сиплый стон. Я хотел было уйти, но что-то не пустило меня, может, жалость, может, стыд, может, еще чего, не знаю, но я вздохнул, поднял его на руки, закинул на плечо и понес эту ношу, ставшую вдруг безмерно тяжелой. Понес в больницу, благо недалеко.

У входа стоит местный врач, сероглазый, средних лет, невысокий, но осанистый, и вглядывается он в опустевшую улицу, будто ждет. Увидел меня, окровавленного, с безвольно болтавшимся на мне раненым дикарем, насупил брови, без разговоров указал мне на вход, будто ждал именно меня. Я прошел, — он следом. Уложили раненого на кушетку, доктор осмотрел его, его голову, покачал головой, поцыкал, затем поднял на меня сосредоточенные глаза и поинтересовался — кто этот человек и как произошло с ним такое. Я не стал ничего объяснять, лишь попросил положить пациента в отдельную палату, желательно без окон, дабы тот не смог сбежать, и приставить к нему охрану. Врач откашлялся, стер с уголка губ раненого синюю кровь, протер ее в пальцах, понюхал, лизнул и снова вперил в меня пытливый взгляд.

— Что происходит? — спросил он резко. Что мне было отвечать? Я замешкался, начал юлить, мол, не знаю, на улице нашел, валялся он себе возле пирамиды, никого не трогал — тут я иду… Но взгляд доктора горел нетерпением надавать мне по морде за вранье, а в голову опять залезло осознание всего ужаса произошедшего, и снова захотелось выть. Снова перед глазами черные провалы вместо глаз Азанет, и мертвые глаза Пришельца, смотрящие с осуждением на меня. «Ты — царь! На тебе ответственность за народ!» И я вою.

— О-о-о! — Втянул голову в плечи, зажал в кулаках свои волосы и оседаю на пол.

Только сейчас я понял, насколько одинок и потерян без них. Доктор зажег что-то и сунул мне под нос, я вобрал в себя терпкий дым, чихнул, потом вдруг скис, обмяк, перед глазами поплыло, на минуту стало все неважно, не к спеху, и захотелось смеяться. А он наклонился, взял в руку мой подбородок, помотал, пощелкал перед носом пальцами — следя за зрачками, и властно произнес:

— Рассказывай!

Наглость, конечно, учитывая мой царский сан, но то ли от воздействия дыма, то ли от отчаянья, я рассказал ему про Пришельца, про Азанет, что их убили люди с поверхности, что я хоть и царь, но весьма одинокий царь, царь без царства, ведь я чужак в этом городе и без погибших нет мне места здесь, а что делать дальше — не знаю. Не стал я ему рассказывать, кто я и откуда, умолчал также и про скипетр, что перемещает предметы, и про диск, и про свое быстрое выздоровление — не нужно ему знать лишнего, да и смутно казалось мне, что ни один здравомыслящий человек не поверит в такое. Доктор выслушал меня терпеливо, заглянул еще раз в мои глаза, словно выискивая признаки помешательства, и кивнул в сторону дикаря.

— Что с ним делать? Лечить?

Я уже не думаю об этом, все мои мысли уже с погибшей Азанет, но отвечаю:

— Усыпить бы его, он опасен…

Доктор смотрит на меня исподлобья, как на обнаглевшего преступника.

— Не принято у нас усыплять живых людей…

В покои я вернулся опустошенным и уставшим, как разбитая телега. Поставил скипетр в угол и прилег. Все здесь оставалось как прежде, все еще благоухало ароматом Азанет, ее теплом, ее присутствием. Только сегодня она встала с постели — вот еще остались неостывшие очертания ее тела — только сегодня ночью я держал ее в своих объятиях, ласкал и целовал…

В слепой агонии ложусь на ее место, стискиваю ее подушку, простыню, вдыхаю полной грудью запах — запах полевых цветов… Мысль — «Что же дальше со мной? С народом подземного города? Ты — царь!» Взгляд выхватывает корону, что лежит на том же месте, где я оставил ее вчера, под отковырянным Азанет камнем тонкая пластинка с человечком. «Я — царь! Я должен думать о народе, я должен думать, как вывести их! Меня помазали не напрасно! Я должен думать, как Пришелец!»

С этими мыслями я еще раз поцеловал подушку Азанет, погладил место, на котором она спала недавно, окинул прощальным взглядом обстановку покоев, что милыми мелочами так напоминала о жене. И с решимостью встал, чтобы надеть корону и не задумываться больше о себе и своем горе, не чувствовать боли от утраты, а думать о другом, более злободневном — чтобы править народом и искать пути выхода из-под земли.

Глава 6

Лежа на кровати и видя, как краски жизни меркнут предо мной, уступая место все той же всеобъемлющей любви и тяге найти лучшую долю для народа подземелья, сам не заметил, как заснул. Пришелец возвышается надо мною. Лицо его — страшная посмертная маска, но он говорит. По-прежнему беззвучно, телепатически, досадливо отчитывает, как нашкодившего ребенка.

«Каждый раз одно и то же! Ну почему ты не послушался? Ведь это был самый простой и безболезненный способ устранить их… Хорошо, что я предусмотрел такой поворот!» Он берет скипетр, и мы уже на поверхности. Пирамида, пески, тела убитых. Плоской синей рукой он лезет в кучу из их останков, достает пластину, что несет за собой смерть, прячет в складках балахона, затем поворачивается ко мне, в тусклых, мертвых глазах — вызов.

Стучит скипетром — выходит проекция. Снова наша Солнечная система как на ладони. Сухим пальцем отодвигает Луну от Земли, недалеко, но я знаю, что это действие повлечет за собой ужасные последствия. «Не вздумай поставить ее на место! — строго, нервно говорит он. — Я хотел как лучше… теперь же дикари попросту умрут от жажды, а значит, и голода! Твоя же задача — заслужить авторитет, стать полноценным царем и вывести людей. Три года! Запомни, у тебя три года! Не больше! Ведь только на это время в Ковчеге есть запас ресурсов, запас продовольствия и еще… воздуха… дальше — смерть!» Затем печально: «Вот видишь, что ты наделал? За три года дикари, если не умрут все, по крайней мере ослабнут настолько, что не в силах уже будут сопротивляться... Ты добьешь их, найдешь способ. Затем поставишь спутник на место, вот сюда!» — нажимает на экран, выделяет светящейся точкой нужное место. — «Смотри, никакой самодеятельности! Больше в этом времени, в этом мире ты меня не увидишь, подсказать будет некому... но не прощаюсь!» — и поплыл в сторону.

Я кричу ему вдогонку:

— Как вас зовут-то? — но он уже не слышит меня.

Спал я еще долго, и уже без сновидений, сказался, видимо, стресс от произошедшего со мной накануне. Проснулся я утром, и первое, что почувствовал, это невероятно четкую уверенность, что план Пришельца — наилучший выход из создавшейся ситуации. Нет больше желания выть, и постель, где спала Азанет, не вызывает столь бурных эмоций. Другие дела меня ждут. Надо собрать народ на площади и объявить о смерти их старого правителя. Мне предстояло начать править, но сперва надо заиметь помощников, ведь даже собрать людей на площади я не умел. Взял в руку скипетр, постучал им по полу. Ничего не произошло, нет ни проекции, ни изображения Солнечной системы — ничего. Вспомнил, что Пришелец включал его только на поверхности. «Надо будет опробовать его там…» Вышел, праздно, неспешно побродил по городу, но он пуст. «Где здесь искать помощников? Как их зазывать?»

Из храма слышится бормотание, молятся люди, просят сил для исхода, который уже отменяется — пока отменяется. Зашел, специально споткнулся, нарушил тишину и привлек к себе внимание, нарочно громко молюсь и в молитве прошу у Бога послать мне нужных людей, быть моими соратниками и помогать во всем. Ведь я — царь, а царю негоже оставаться одному.

Уловка сработала: на выходе меня уже ждали пять человек, обступили и спрашивают, нужна ли мне помощь в лице простых смертных, их то бишь. Я рад, но разговариваю степенно и благородно, ведь, как мне казалось тогда, по молодости, именно так и должен разговаривать правитель. То ли прошу, то ли приказываю им собрать всех на площади, дабы сказать что-то важное, и с чувством выполненного долга, развернувшись на голых пятках, царской походкой шествую на пирамиду. Там усаживаюсь на трон и размышляю. «Люди эти наивны как дети, у них нет истории, и умы их не бередят прошлые войны и невзгоды… они не знают голода, холода, нищеты и эпидемий. У них есть только Бог и маячивший впереди исход, коего они боятся больше всего на свете. Так я дам им то, чего они хотят!» Понемногу с улочек на площадь начали подходить, неся с собой ропот, опаску и недоумение. Люди напряжены, потемнели от страха их глаза, озираются они пугливо и не смотрят друг на друга, только лишь на меня.

Я же тяну нарочно время, чтобы создать больший накал, чтобы дать им прочувствовать в полной мере последующее облегчение, и хочется мне выступить в роли этакого спасителя, снимающего с их плеч тяжелое бремя — необходимость самостоятельности. Наконец все вроде собрались, и я встаю, мельком подумав, что неплохо бы выделить чем-то своих помощников, а то в толпе их совсем не видать. Откашлялся, люди замолчали, тишина такая, что кажется, упади сейчас гвоздь, слышно будет на всю округу.

Начинаю:

— Горожане! Жители Ковчега! Верховного царя и его помощницы — моей жены — нет больше! Они погибли! — Снизу слышатся вздохи и бормотания. — Они готовили вам судьбу, страшную и губительную! Там, — я указываю вверх, — смерть! Смерть от рук людей, похожих с вами внешне, но отличающихся от вас противоположно… варваров, зверей в человечьем обличье. Но не рассчитали своих сил ни царь, ни жена моя, и сами теперь убиты… — И понимаю я уже, что говорю не то — гадости и глупости, но не остановить меня, потоком вытекают слова, и списываю я уже эти метаморфозы на корону с пластиной. А толпа уже воспряла, поддерживает меня восклицаниями и отдельными хлопками.

— Потому исход отменяется! Это слишком опасно, неразумно и ненужно, ведь нам и здесь хорошо. — И, уже растеряв последние остатки разума, в желании завоевать расположение ору что есть мочи: — Столько лет мы прожили под землей, зачем нам куда-то уходить из дома, из своего дома?! — Толпа восторженно ревет, рукоплещет, и, чтобы закрепить эффект, напоследок говорю тихо, скорбно:

— Верховный царь и жена моя заблуждались, но умерли они не напрасно, ведь через их гибель нам открылась истина… Царствие им небесное! Они святые, они первопроходцы, они принесли свои жизни в жертву для того, чтобы мы поняли: туда нельзя…

Толпа гудит и кричит, кто-то плачет, но с облегчением, а я усмехаюсь про себя: «Выстрелило!» И с еще более скорбным лицом:

— Помолимся... склоним головы... помолимся за их упокой…

Люди склоняют головы, я кажусь себе почти Богом, ведь я избавил их от страха, возвел в ранг святых Пришельца и Азанет, и, гордясь собой, окидываю властным взглядом толпу, смиренные макушки людей, а взор выхватывает металлический блеск серых глаз Доктора, и ничего хорошего не сулят эти глаза. С брезгливостью они смотрят и с обидой. «Надо навестить его, сегодня же!»

И вот молитва закончилась, толпа успокоилась, я вскидываю руку в отпускающем жесте и говорю:

— Идите! Живите прежней своей жизнью, не бойтесь, пока я с вами, ничего меняться не будет… — И, демонстрируя, что речь завершена, усаживаюсь обратно на трон.

Я опустошен, устал, и гложет уже чувство вины за сказанное только что — ведь знаю, Верховный и Азанет умерли не без моего участия. Да и исхода не избежать… Люди внизу погутарили еще немного, пообсуждали услышанное и стали расходиться, а ко мне уже спешат мои новые знакомые, что помогли мне сегодня собрать толпу. Стоят, неловко переминаясь с ноги на ногу, и смотрят, выжидая.

— Спасибо, друзья! — Они переглядываются: рады помочь царю. — Ваша помощь еще понадобится мне завтра. Если не будет у вас других дел, приходите сюда, к трону…

Выходит чуть вперед самый высокий из них, самый смелый:

— Мы можем оставить свои дела навсегда ради вас, повелитель…

— Да, да… пожалуй, так будет лучше… — И закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я один. «Пора! Боязно выходить, но пора опробовать скипетр. Да и тела бы забрать не мешало… похоронить по-человечески…» Открываю дверь, иду по тоннелю, выхожу на поверхность, думая только о том, что если скипетр не запустится, не сносить мне головы, ведь тогда я не смогу окружить себя защитным куполом. Пустыня встретила меня холодным ветром, раздувающим пески, и Луной, что маленьким, безмерно далеким, бледным полумесяцем светит в казавшемся таким необъятным черном небе.

Я стучу скипетром по сухому песку, и вот она — проекция, выплывает спиралью и сияет синеватым экраном, освещая пространство вокруг. Окружаю себя защитой, вглядываюсь в темноту. Никого вокруг, ни души, никто не угрожает мне, лишь пирамида, такая холодная, величественная, монументальностью своей и правильностью форм угрожающе будто гудит от ветра, будто в нетерпении доделать то, что накануне не сделала. В сумраке, в месте, где лежат мертвые, виднеется бликом белое покрывало. Подхожу ближе, отдергиваю его и в ужасе вижу, что сложили их правильно и любовно, собрали вместе их руки и ноги, а головы их лежат лицами вниз, между тех ног. «Мумии! Из них хотят сделать мумии! Но зачем? Да чтобы использовать для поклонения и молитв, все же Боги, а тела их — святые мощи…»

С помощью скипетра вырыл яму, тем же способом скинул туда останки, тем же способом закопал. «Пусть земля будет им пухом!» Перед тем как спуститься обратно в проем, окидываю прощальным взглядом пустыню, пирамиду, мерцающий вдали редкими, желтыми огнями город. Жители его, обреченные на смерть, укладываются, наверное, спать и не знают, не ведают, что их ждет. А может, и знают, ведь у них инстинкты. Это пока мало что поменялось, словно стихло перед бурей, но земля в напряжении и вот-вот обрушит на их головы несчастья. Спустился. «Теперь надо бы навестить Доктора!»

В больнице тихо и безлюдно. Я побродил немного, осматриваясь, — больница как больница, пахнет спиртом, валерьяной, и наглухо заперты все двери, все, кроме одной, из которой выходит, насупившись, Доктор. Увидел меня, остановился на секунду и махнул рукой, приглашая внутрь. С порога, не медля ни минуты, воскликнул:

— Что вы несли там, на пирамиде? — Тон его коробит меня, ведь я уже вжился в роль царя, но оправдываюсь:

— А что мне было делать? Людям нужен покровитель взамен старого… ведь ситуация такова…

Он не слушает:

— Так цинично и грубо выставить Верховного царя глупцом и неудачником! А ваша жена? Не вы ли еще вчера стенали здесь, оплакивая ее? Еще вчера вы были человеком, смертным, и что же поменялось теперь?

Я не смотрю ему в глаза.

— Ответственность давит на меня, народ важнее, да и кому будет легче от того, что я продолжу траур по погибшей жене… ее не вернуть уж…

Он смягчился немного.

— Но зачем дурить людям головы? Ведь понятно, что рано или поздно придется выходить!

— Пусть поживут спокойно немного, у них есть еще время… Решится этот вопрос потом, ведь не зря же Пришелец помазал на царство именно меня…

— Пришелец? — Взгляд Доктора стал ледяным. — Пришелец здесь как раз — ты! А он был здесь всегда, строил этот город, любил и заботился о жителях, о своих творениях, имел четкий план на их жизни... а ты можешь похвастаться этим? Он выбрал тебя, и для меня до сих пор остается загадкой — почему? Но я привык доверять ему, его решениям, как, впрочем, и все остальные люди. Любой в этом городе будет помогать тебе хотя бы из уважения к нему!

И я стою перед Доктором, смотрю в его мерцающие упрямой верой глаза, и подмывает меня рассказать ему, что цена их благополучия в будущем измеряется бесчисленным множеством жизней аборигенов, что не такой уж Пришелец и добренький, раз задумал истребить одних ради жизни других, в этом его план, но молчу. И, прощаясь уже с ним и взяв с него клятву, что разговоры наши останутся между нами, жму ему руку, но он не понимает рукопожатия и вытирает ладонь о бедро. Этот человек еще долго занимал мои мысли.

Когда я вернулся в покои, уже смеркалось. Корона не давила, я почти не чувствовал ее, и наоборот, направленность мыслей, понятие целей, которое она давала, принесли облегчение. Ничего не смущало меня в этой почти загипнотизированности, ничего не настораживало. Со спокойной отрешенностью я заснул.

Тогда, именно в эту ночь, я и увидел впервые сон, который терзал еще долго. Мне приснилась больничная палата, пустые стены, лишь раковина в углу, и из крана капает вода. Я лежу на кушетке и от боли не могу поднять голову. Тут и там по углам шорохи и шепот. «Закрытая черепно-мозговая травма!» — шепчут в правом углу. «Застарелая!» — шепчут в левом. Все в тумане, сизом, холодном, искрящемся снежинками. «Снег в помещении!» — Мне вдруг смешно, хохочу в голос, придерживая голову руками, чтобы она не лопнула, и она огромна и вытянута как дыня. Надо мной склоняются лица, их черт не видно, только размытые пятна. — «Ему хуже…» — голосом Вано говорят слева. «Ему хуже!» — голосом Доктора вторят справа.

Проснулся в поту, но новый день светит в окно, люди, успокоенные вчерашней речью, повыходили из своих домов со своими делами, и надо начинать править по-взрослому. Прежде всего я полез в короб с вещами Азанет с целью найти там что-то, чем можно выделить из толпы своих помощников. Нашел отрез ткани в красную полоску, раскроил его на равные квадраты и пошел наверх, на пирамиду. Помощники мои уже здесь, ждут меня, нетерпеливо переговариваясь и вглядываясь в дорогу, ведущую к покоям.

Первым делом я подал им лоскуты:

— Это знак вашего отличия, чтобы из толпы выделяться! — поясняю я, а они в полном непонимании, чего же я хочу. Повязываю платок на голову первого попавшегося. — Вот так! Теперь вы мои охранники, моя свита, мои соратники, ваша задача — помогать мне во всем, моя задача — доверять вам.

На том и порешили. Пошли осматривать владения. Новые образы смешат их, они то и дело подтрунивают друг над другом, и подтрунивают над ними прохожие: — «Мужики в платках!» — но платков не снимают. Я же серьезен, думаю о деле, сосредоточен сейчас, изучить инфраструктуру, понять, чем живут здесь люди, как работают, чем дышат. Любопытствующей делегацией шествуем мы по городу, по узким улицам, заполняющимся звуками привычной этим людям жизни.

Город шумит, ездят туда-сюда телеги-машины, все куда-то торопятся, окликают, сигналят, пахнет лепешками и свежей зеленью, открываются лавки и мастерские, заводят песни прачки, и из кузни доносится равномерный стук. Ожил город. Сказать, что я удивлен его устройством — не сказать ничего. Все здесь гармонично, лаконично и продуманно, неудивительно, что народ не хочет покидать его, ведь очень быстро его уклад стал ассоциироваться у меня со страной победившего коммунизма. Денежной системы нет, да и денег никаких нет, о служителях правопорядка никто и не слыхивал никогда, а армией и войной здесь и не пахнет. Люди приветливые, отзывчивые, богобоязненные, и держится вся политика на законах Божьих, и эти законы воспитали идеально цивилизованное общество. Помоги ближнему, и он поможет тебе — вот, собственно, и вся философия. Если человек ни в чем не нуждается, ему не надо обманывать, воровать и убивать, а истинно верующему не нужно лишнего, всегда хватает того, что он имеет, и даже наоборот, отдавая последнее нуждающемуся, он будет искренне счастлив, что смог помочь.

А это общество молодое, неискушенное, воспитанное в вере и в довольно замкнутом пространстве. Здесь все знают и уважают друг друга, здесь каждый — звено единой цепи, каждый вносит посильный вклад в общее устройство быта, каждый ценен. Пекарь — печет, парикмахер — стрижет пекаря, и взамен к его столу — хлеб, строитель — строит, и далее в том же духе. Любой может воспользоваться трудом соседа, даже и безвозмездно, неважно, от этого только радость, что труд твой не напрасен, что ты сам не напрасен. Если человек болен, стар и немощен, здесь он не будет голоден и нищ, его накормят и обогреют скорее всех остальных, ведь так поступать велит Бог, а Бог здесь превыше всего. «Но останутся ли они такими же великодушными, если грянут изменения? Вдруг война? Голод? Что станет с их не знающими порока сердцами?» — И я еще раз убеждаюсь, что выводить их на поверхность, пока там находятся аборигены, — нельзя. Не торопясь, потихоньку, по дороге знакомясь с местными, дошли и до окраин. В типовых постройках здесь живут крестьяне, дальше, между заграждений оросительных каналов — теплицы и сады, стойбища скота и складские постройки. Удивлению моему нет предела, насколько продуманно здесь все до мелочей.

Из каменной мельницы, что находится ближе всего к нам, вышел пожилой, кудрявый человек, махнул одному из моей свиты — узнал. Жестом подозвали его подойти поближе. Я спросил его, кто у них главный и с кем можно поговорить, на что он удивленно вскинул брови и объясняет:

— Так мы все. За каждым участок, за мной вот мельница… Каждый свой участок обрабатывает, затем урожай собирает, затем овощи на склад, зерно на мельницу, мельники перерабатывают в муку, мука здесь. — Он показывает на широкие углубления в основании строения — в коробах ссыпана, приходи — бери… — Говорит будто о чем-то обыденном и стандартном, косо поглядывая на меня, будто учитель на нерадивого ученика. — Берут в основном хлебопеки, да мамаша какая, может, захочет ребятишкам лепешек испечь.

— А если неурожай? — Он дивится, даже слова такого не знает.

— Это вам лучше у них спросить! — и машет в сторону двух молодых людей, что проходят как раз мимо.

Я напоследок спрашиваю:

— Не жаль труда? — И снова непонимающий взгляд.

Дальше по накатанной — к нам подходят люди, я спрашиваю, они отвечают, я удивляюсь. Удивляюсь открытости и добродушию, бескорыстию и самопожертвованию этих людей и отдаю должное Пришельцу. Так правильно и точно выстроить их уклад, в совершенстве привить лучшие ценности! И все по доброй воле, безо всякого насилия! И это притом, что скудоумными они не были, а как раз-таки образование, хоть и базовое, все же здесь было. Иду дальше, и хочется мне понять, где здесь границы, где он закончится, этот подземный рай? За постройками рудники и плавильни, снова удивление — работа отлажена математически точно, все механизировано и настроено по линеечке, продумана каждая деталь. Рабочие машут нам, приветствуют и занимаются своими делами дальше. За рудниками бескрайние поля и пастбища, уходят вдаль и соприкасаются с горизонтом, и все уже устали — переходить эти поля совсем не хочется.

— Что там, за ними? — киваю я в сторону полей.

— Пустыня… Верховный царь туда пешком не ходил, а ездил… — «Как же я не подумал!»

— Вернемся, на сегодня хватит просмотров, а завтра я съезжу один, ведь должен же правитель знать, где границы его владений!

Снова недоуменные взгляды, и мы идем обратно, мимо металлических конструкций плавилен, мимо добротных курятников и ухоженных сельхозугодий, и в голове у меня крутятся чехардой мысли: «И почему же в моем веке и моем мире нет такого устройства? Чтобы человек вот так просто работал бы, имел, что имеет, и был бы доволен. Нет, лучшие умы, прогресс и развитие не дают человеку главного — понимания своего предназначения в мире. Предрассудки, зависть и лень правят людьми. А здесь Бог, его Закон. Не Пришелец и тем более не я — Бог здесь правит. А Бог говорит: надо так, и никак иначе, и незрелый, не знающий никакого другого формата, стерильный ум не сомневается, слепо следует заповедям, ведь сравнивать ему не с чем. Не знают эти люди другого, не хотят знать, да им и не следовало бы знать, и вся проблема теперь в том, что придется. Ведь без связей с внешним миром их уклад бесперспективен и обречен на смерть…»