Седьмая реальность

— Сначала по расписанию обед!

Наконец все поели, у каждого чай. Совсем стемнело, мы сидим вокруг костра, и дует уже из пустыни прохладой.

Слышны разговоры:

— …заперты они изнутри да прикипели уже от времени, срослись со стеной. А может, это не двери вовсе, а подпорки для потолка, ведь такая тяжесть сверху давит! Целый Сфинкс!

— А просверлить? — предположил я.

На меня посмотрели, как на дикого:

— Ты думай, что говоришь! Кто даст его испортить? Он же памятник! Вообще, конечно, там и без того работы непочатый край, надо все задокументировать, взять анализы... так что мы здесь надолго… Вано завтра с нами, рук не хватает, ты остаешься здесь, в тылу — за главного. А теперь спать!

Мы залезли в палатку и улеглись, закутавшись в спальники. На улице стало холодно, как бывает в ночной пустыне, а внутри палатки от нагретого песка — температура оптимальная. Вскоре послышалось мерное сопение товарищей, а мне совсем не спалось, из головы не шли рассказы друзей. «Что же там за дверями?» Рисунки и письмена совершенно не интересовали меня, что-то неизведанное и загадочное находилось за ними, и тянуло меня туда как магнитом. Я ворочался, иногда присаживаясь на постели, теребил волосы и вздыхал. Неведомая сила подстегивала непременно идти туда, и совладать с собой не было сил. А потому я встал, надел куртку, взял фонарь и направился к заграждению у Сфинкса.

В щель между досками проглядывала отвернутая плита, освещенная полной луной. Она так и манила подойти ближе. Я осторожно перелез через забор, на цыпочках приблизился к отверстию и посветил фонарем. Мне открылся углубленный проем с каменными ступенями. Я уже было шагнул в пустоту, как вдруг почувствовал прикосновение на своем плече. Словно под гипнозом — вижу Вано.

— Туда нельзя! — громким шепотом сказал он. — Узнают, что без старшего заходил, уволят без выходного пособия! И не тебя одного… — Он аккуратно развернул меня в обратную сторону и увлек за собой. Мы пошли, и чем дальше отходим от места раскопок, тем больше спадает с меня оцепенение и проясняются мозги.

— Что со мной? — спросил я Вано.

— Не знаю, — ответил он, округлив глаза, а затем кивнул наверх: — Сейчас полнолуние, может, ты лунатик?

Я тоже взглянул на небо и пожал плечами. Проем по-прежнему влек меня, только теперь мне страшно — ведь это уже навязчивая идея. Мы вернулись, и до утра я забылся тяжелым сном.

Мне снилась Луна, мерцающая в темном небе маленькой звездочкой, которая затем начала приближаться, словно кто-то рывками тянул ее. Я оглядываюсь, вижу темную, узкую фигуру высоченного роста, одиноко стоящую в пустыне. В руках у существа палка с набалдашником в виде светящегося голубоватого шара, из которого по спирали в пространство выходит прямоугольная плоская проекция. На ней наша Солнечная система, незнакомец водит по ней пальцем правой руки и перемещает что-то. Я пригляделся. Палец его гонит Луну от Марса к Земле, и с каждым движением Луны по проекции я вижу, что она в реальности приближается и диск ее уже огромен. Стало светло как днем, и она вот-вот врежется в Землю. Но Луна останавливается, как и палец незнакомца, и он повернулся ко мне, лица под капюшоном не разглядеть, но чудится мне в его взгляде торжество.

Рука его призывает меня следовать за ним, в проем под лапой Сфинкса, но мне страшно, и я отчаянно мотаю головой. Он исчезает, а я слышу грохот несказанной силы — отовсюду идет вода. Бурной пенящейся массой она пробивается из-под земли, из-под песка, наступает со всех сторон. Так быстро и так громко, что я невольно зажимаю уши руками, и вот она поглощает меня, а я стою, оглушенный грохотом и страхом, не в силах пошевелиться, и смотрю на гигантский шар в небе, а вода смыкается надо мной. Проснулся я в холодном поту. Рассвет, едва пробиваясь сквозь плотную ткань палатки, освещает бледные лица друзей. Все спят, а мое дело — сварганить им завтрак.

Хотя этот сон весь день занимал мои мысли, я не стал никому рассказывать его, да и не придавал я тогда значения снам. К тому же за чередой жарких дней, наполненных одинаковыми, скучными делами, ощущения от него стали стираться, проявляясь лишь ночью. О! Ночами я не спал толком, ведь притяжение мое к объекту стало непреодолимо. Я как одержимый тянулся туда, и было мое состояние сродни помешательству. Это была настоящая мука, наваждение, парализующее душу и мозг. Днем же бешеная тяга притуплялась, уступая место раздражению от зноя и мух. Никто не знал о моих мучениях, кроме Вано, да и он не узнал бы, не окажись нечаянным свидетелем, но списывал он все на полнолуние, предлагал подождать его окончания, а я и соглашался.

Соглашаться-то, конечно, соглашался, а сам уже задумал свое. Хотелось мне спуститься туда, и не одно любопытство вызывало это желание, а еще и потребность избавиться от одержимости, понять, в чем ее суть. Почему со мной творится такое? Поэтому в одну из ночей, когда мои уставшие коллеги уснули, а тяга была особенно нестерпимой, я решился. Как и в прошлый раз, накинул куртку, взял большой фонарь и тихо, как только мог, вылез наружу. Огромная полная луна освещала золотом сухие пески, и ничего не нарушало пустынного безмолвия, кроме едва слышного шуршания моих ног, что с невероятной скоростью несли меня к проему. С ловкостью тренированного рысака преодолел я ограждение и, не раздумывая ни секунды, нырнул в темную бездну, словно в тумане спустился вниз по ступеням, и вот — передо мной безликие стены тоннеля, а дальше узкий коридор. Я включаю фонарь и, озираясь по сторонам будто вор, крадусь вперед. Вокруг меня многовековая пыль, потертый временем известняк, и давит на голову замкнутость узкого пространства, и мне страшно находиться здесь одному, но, словно в бреду, я вижу только цель, и цель моя — дойти до конца несмотря ни на что.

Наконец и коридор закончился. Дальше отворенная громоздкая, массивная дверь и поражающая безукоризненной геометрией абсолютно квадратная комната. По стенам ее ровно параллельно друг другу гранитные полотна, вроде как двери, с росписями и иероглифами, но не это занимает меня сейчас. Я подошел к центральной, оглядел ее: оттуда, словно волнами, исходит навязчивое притяжение. Именно из-за этой двери непреодолимый зов, так и подмывающий заглянуть за нее, оттуда тяга быть там — за ее пределами.

Тихонько простукал ее, погладил полотно, рисунки, стены вокруг, поднажал плечом — безрезультатно. Прошел к двум другим, также нажимая, простукивая и ощупывая все выемки, походил по периметру комнаты, осветил стены, будто в поисках подсказки. Но ничего, только известняковые плиты, по полу разбросан инструмент археологов и провода от генератора. И вроде надо бы вернуться обратно в лагерь, пока еще никто не заметил моего отсутствия, но что-то не пускает меня, велит приглядеться, сравнить и сделать выводы. И я всматриваюсь в рисунки, замечаю, что сделаны они будто в разное время — одни более ранние, чем другие. Я еще более внимательно вглядываюсь — и вот оно!

Глаз Гора, самое древнее изображение здесь, самое главное, от него идут все дальнейшие рисунки богов, людей и их действий. К тому же он ровно в центре и повторяется на всех четырех дверях, причем на отворенной — он с торца. Я жму на них, отковыриваю пальцами, пытаюсь крутить выпуклый зрачок, но где-то в сознании чувствую — все не то. А где-то в глубинах подсознания что-то намекает — «Это ведь глаз, посмотри в него!» И я смотрю.

Тоненько пищит, наружу вырывается светящийся синий луч, из остальных такие же, они пересекаются в центре, образуя небольшой крутящийся белый шар. Неосознанно, в оторопелом удивлении трогаю лучи пальцами, словно играю на струнах света, и ощущения от прикосновений как от света — то есть никаких. Подхожу ближе к шару: от него идет тепло, под ним мой фонарь, свет которого теперь без надобности, и я наклоняюсь выключить его. Лоб мой оказывается на уровне шара, и его как магнитом втягивает в сферическое, будто электрическое, поле. Голову зажало в тиски, я не могу пошевелиться, а от центрального проема слышится скрежет и лязг: дверь сдвинулась и, оставляя облако пыли, подалась вглубь, затем, остановившись на мгновение, стала отъезжать в сторону как по рельсам, увлекая за собой луч. Невидимые тиски отпустили меня, я нервно втягиваю воздух от страха и волнения, и даже подмывает бежать, но любопытство и непрекращающийся зов берут верх. В открывшемся проеме светло как днем, и взору открывается площадка, от основания которой вниз уходят ступени. Я перешагнул порог, и от высоты и великолепия панорамы захватило дух.

Бескрайний древний город, с нетронутой безукоризненной архитектурой, лежит передо мной как на ладони, в безмолвии оставленных домов и покинутых улочек, как будто затерявшийся во времени и пространстве. Ступени уходят глубоко, почти вертикально, и никаких перил, спускаться очень опасно, да разве теперь меня остановишь?

Осторожно ступая, я двинулся вниз. Через несколько ступеней закружилась голова, и пришлось, усевшись на пятую точку, рывками, отталкиваясь руками и ногами и считая каждую, буквально сползать. Строения все ближе, уже можно разглядеть их окна, изгороди и импровизированные нехитрые украшения в виде резных ставней и циновок у дверей. Площадь, в середине которой расстилалось подземное озеро, а справа виднелся храм. И поскольку храм как раз ближе всего ко мне, да и интересует он меня больше всего, то едва мои ноги коснулись твердой земли, как я, сломя голову, даже не обернувшись, помчался туда. Влекло…

Храм этот — классический образец древнеегипетского зодчества, аскетичный, монументальный и почти готическим видом своим устрашающий немного, но решимости моей уже нет предела. Секунда, и я у его распахнутых настежь дверей и смотрю в хмурые, строгие очи статуи главного бога Египта — Ра. Правая рука его полусогнута, а палец указывает на сооружение, напоминающее алтарь, он будто приказывает мне подойти и взглянуть туда. Я подчинился. Гулким эхом отдаются мои шаги в пустом здании. Несмотря на прошедшие тысячи лет, здесь нет никакой коррозии и налета времени, вокруг циновки с неостывшими еще вмятинами от людских колен, словно прихожане вышли на минуту и вот-вот вернутся.

Алтарь — черный, из камня, с плоской столешницей и выемкой в середине, а в ней, словно врезанные, лежат три предмета. Две золотые пластины с выгравированными на них фигурками человечков. На левой — один, на правой несколько, а между ними — круглый, металлический диск, не больше монетки, с дырой и плавными, тонкими линиями от центра к краям. Я попытался взять пластины, но они словно приросли к алтарю, и тогда я принялся за диск. Он не поддавался также, но именно в нем видел я причину своего помешательства. Чувствовал…

В бессилии я смотрю на статую. Мне надо возвращаться, привести сюда специалистов, я незаконно здесь... В разочаровании наклоняюсь к алтарю, опираюсь локтями и, сдавив в злости на самого себя голову, смотрю в дыру диска. Что-то щелкает, диск словно вжимается в выемку, а затем выскакивает, больно стукнув в лоб и со звоном, отдающимся эхом в стенах, падает на столешницу. Он свободно балансирует, моя рука уже его поймала, ладонь сжала крепко, и я от греха подальше выбегаю из храма, а спину буравит взгляд бога Ра.

Безмолвные крутые ступени белеют передо мной. «Да это пирамида!» Верхушка ее квадратная — это комната, из которой я пришел, распахнутой дверью, будто единственным глазом циклопа, смотрит, а от нее отросток — тоннель, уходит ввысь и теряется в небесах, и небеса здесь есть, и облака, нет только солнца, хоть и светло. Теперь мне надо подняться, и сделать это затруднительно по той же причине, что было спускаться. Я бегу, ведь страх подгоняет меня, а с середины — притяжение, теперь ползу на карачках. Наконец площадка. Окидываю прощальным взглядом оставленный людьми город, поражаюсь нетронутой его свежести, его уюту и ухожу в чернеющий проем.

По-прежнему светит забытый мной фонарь, повсюду инструмент археологов, но тишина нарушена. Слышатся шаги из тоннеля, и голос Вано:

— Лёха!

Массивная дверь за моей спиной с унылым скрипом едет по рельсам обратно, тяжело громыхая встает параллельно проему и, оставив по краям клубы пыли, захлопывается. Вано с гневно сверкающими глазами, всклокоченной ото сна шевелюрой хватает меня за плечи, трясет и кричит:

— Я же говорил, сюда категорически нельзя!

Чувствую себя вором в чужой обители. Диск все еще у меня, и от испуга, от неожиданности, что ли, чтобы скрыть улики, наверное, или еще по какой причине, я вдруг запихиваю его себе в рот. Вано, ожесточенно трясший меня, неожиданно застыл, словно остекленел, взгляд его застыл, а рот открылся в немом крике. Все словно замерло, а время остановилось, закружилось, завертелось, пошло рябью пространство, проносится в вихре комната, а я словно отделяюсь от своего тела, руки, ноги, каждый волосок — отдельно, и вой тысячи голосов разрывает мозг. Затем взрыв. Мне не больно, но каждая молекула, каждая клетка как на ладони висит с секунду и собирается вновь в человека. В меня.

Глава 2

И вот все та же комната, но нет ни Вано, ни инструментов, ни фонаря, а по углам факелы, горящие спокойным голубоватым светом, и вся обстановка будто новей, моложе, четче линии, и на дверях нет никаких рисунков. Я присмотрелся к факелам — нет там живого огня, из бронзового основания торчит толстая овальная трубка, от нее и свет. «Как это возможно?» Чувствую чье-то присутствие.

— Вано? — лопочу еле слышно. — Это ты, друг?

— Это друг, но не тот, кого ты ищешь… — ответили мне из темноты.

Огромная фигура отделилась от стены, и по мере ее приближения ко мне свет становится ярче. Я стою, выпучив глаза, открыв рот от страха, словно парализованный, потому как озарено уже лицо незнакомца, и оно… не человеческое! Так же, как и его рост. На меня смотрит существо с огромными блеклыми, будто подведенными глазами, без бровей, ресниц и волос на вытянутом, продолговатом черепе. Носа и рта почти нет, а тонкая кожа, то ли от света, то ли от виднеющихся вен, отдает синевой. Фигура длинная, тощая, сутулая, возвышается надо мной на полметра. «Не убегай! — сказало существо, не открывая рта. — Я не причиню тебе зла!» И я вдруг понял, что оно говорит со мной телепатически, в моем подсознании — информация приходит в мозг, и все!

От страха я втянул голову в плечи и ищу глазами выход. Вращающаяся дверь открыта, пячусь к ней и выскакиваю в коридор, чтобы убежать как можно скорее. Диск все еще за щекой, я бегу и попутно пытаюсь достать его. Ничего не выходит — он сросся со мной, я ковыряю его пальцем, языком, вдавливаю в щеку и грызу зубами, бесполезно, диск не хочет покидать меня. Я бегу в смутной надежде, что, когда закончится тоннель и я покину это место, там, наверху, увижу спящий лагерь, своих друзей, вздумавших разыграть меня, напугать, чтобы мне неповадно было больше соваться сюда без разрешения.

И вот поверхность. Но ни палаток, ни огонька, ни деревянных заграждений, только пустыня, звезды, полная луна, и по всей округе темнота кромешная. Я замешкался. Назад пути нет, там чудовище, впереди неизвестность. И передо мной нет пирамид! Дошло наконец. То, что стояло здесь тысячелетиями, попросту отсутствует! От страха, бега, переживаний и сжимающей сердце тоски перехватывает дыхание, и кружится голова. Позади слышу женский смех. Последняя капля. Теряю сознание.

— Эй, вставай! — слышу я сквозь обморочный туман. — Поднимайся, надо идти!

С трудом разлепляя веки, вижу темные блестящие глаза, с усмешкой смотрящие на меня. Я шарахнулся было в сторону, но быстро понял, что передо мной человек. Точнее, юная женщина, с гладкими черными волосами, черными изогнутыми бровями и улыбкой, открывающей взору белые, хищные зубки.

— Кто вы? Где я? — шепчу я непослушными губами.

— Неважно, пока неважно. Бежать надо отсюда! — Вдалеке, за горизонтом, розоватым сиянием рассвет освещает пески, открывая взору гряду строений незнакомого города.

— Откуда здесь все это? И где пирамиды? Где стоянка ученых? — бормочу я, все еще не веря своим глазам.

Девушка вперила в меня нетерпеливый взгляд:

— Потом объясню, нам надо вернуться под землю, здесь твоя жизнь в опасности… — и тут же схватила мою руку, чтобы с силой, не свойственной хрупкой особе, дернуть и поставить меня на ноги.

— Но там чудовище!

А незнакомка наступает уже на плиту входа.

— Давай, ты первый…

Я замешкался, но лишь на мгновение, прежде чем послушно шагнуть в темноту.

Знакомый уже коридор, сверху слышится скрип засова — вход закрыт.

— Ну, пошли, Лёша!

Идем.

— Откуда вы знаете мое имя? Почему моя жизнь в опасности? Какой сейчас год? И вообще, что здесь происходит? — Вопросы сыплются как из рога изобилия.

Девушка приостановилась, с улыбкой зыркнула на меня, затем подала маленькую ладошку для рукопожатия:

— Азанет! Вот и познакомились!

И пошла вперед, грациозно, как кошка, прекрасная, в хлопковом покрывале, подпоясанная веревкой и босая, но от этого еще более прекрасная. И ощущение, что знаю я ее давно и близко, и говорила она на русском, и вся ее стать, и рукопожатие — на современный манер. «А может, я сплю? Или в бреду?» — Я ущипнул себя, и боль, и диск за щекой, и теплая женская ладонь, влекущая меня по коридору, говорили об обратном. И вот мы на месте, Азанет пропустила меня вперед, и дверь плавно повернулась, закрываясь. У стены снова зашуршало.

— Азанет, иди пока, тебя позовут…

Существо не вышло на свет, видимо, чтобы больше не испугать меня. Девушка тут же скрылась. Из мрака слышится мне будто вздох. «Я ждал тебя… — пронеслось в голове. — Теперь ты в прошлом и должен помочь нам… Не случайно твое появление…»

Я пытаюсь объяснить:

— Я не знаю, как здесь оказался, в общем, я нашел диск... там! — киваю на площадку за центральной дверью. — И… нечаянно он оказался у меня во рту... а теперь — во! — Я поводил языком по внутренней стороне щеки. — Прилип!

Существо кивает, телепатически отвечает мне:

— Я знаю, так и должно быть…

— А вы кто? Марсианин? Пришелец?

— Если тебе будет так удобно — да. Впрочем, далее иначе чем «Пришелец» ты меня называть не будешь. Как и устройство у тебя за щекой не иначе как «диск», а это, — он поднял палку со стеклянным набалдашником и потряс ею, — «скипетр», на том и остановимся.

Я не верю своим глазам: «Это же из моего сна! И существо, и палка с кругляшом!» — Но удивляться теперь буду я часто.

А пришелец продолжает:

— Этот диск, что ты нашел, — устройство, помогающее переместиться во времени. Неконтролируемо и только назад, но это не чудеса… Во всем, что ты увидишь далее, только физика. Необычная, конечно, но все же… Чудо здесь лишь момент времени, в который ты перемещаешься. Ведь только Бог решает, где тебе быть... И ты не можешь охватить своим сознанием этого чуда, понять его замысел, а можешь только тыкаться, как слепой котенок, в поисках подсказки…

Помолчал, задумавшись.

— Диск. Попав на слизистую или в кровь и войдя с человеком в симбиоз, он меняет структуру крови, делая ее отдельным, живым организмом. Тебе остаются лишь душа и мысли. Ты так же живешь — думаешь, чувствуешь, но внутри происходят другие процессы, независимые от твоих желаний. Кровь — как готовый к бою солдат: борется с вирусами, раком, старением и любого рода травмами. Ты почти бессмертен. Тебя нельзя ранить, но убить можно. Отрубив голову или испепелив дотла…

Я в шоке, все услышанное кажется мне бредом сумасшедшего.

— Теперь никак, пока никак, ты привязан к этому времени особой задачей. Впрочем, об этом позже… Хватит с тебя на сегодня информации…

Азанет тихонько подошла ко мне и взяла за руку, а Пришелец вбрасывает мне в голову: «Она будет сопровождать тебя. В этом времени у вас один путь», — и нотки сожаления слышатся мне в его тоне, хотя и не слышу я голоса, а Азанет увлекает меня уже вниз по ступеням.

Вид сверху теперь мало напоминал тот, что я видел накануне: всюду копошатся люди, телеги без лошадей ездят по узеньким улочкам, сигналя зазевавшимся прохожим резким пищанием клаксонов, все шумит, галдит, смеется, люди группами выходят из храма, а вокруг подземного озера — детвора. Город живет своей привычной жизнью. Но впереди снова ненавистные, опасные ступени, и по памяти я снова сажусь на пятую точку, чтобы сползти. Азанет прыснула со смеху, отпустила мою руку и, то убегая вниз, то с легкостью поднимаясь обратно и вися над пропастью на одной ноге, дразнилась и не знала, что при виде ее манипуляций сердце у меня замирает, ухая, уходит в пятки, и я ругаюсь, кричу, умоляю прекратить, но все через смех, через взгляды исподтишка, через тайный интерес понаблюдать за ней. И вот наконец твердая почва.

Снова моя рука в ее руке, и Азанет влечет меня за собой, попутно объясняя, где тут что.

— Храм. Рынок. Библиотека.

«Хм, библиотека?» — думаю я, любуясь чистым лицом девушки, ее гладкой, смуглой кожей, а вслух:

— Куда мы идем?

— Домой!

— А мы что, живем вместе?

Она не ответила, лишь краска разлилась по ее лицу. Дальше шли молча. Проплутали между одинаковых домов, прошли несколько административных зданий.

— Роддом. Больница...

Одно из них привлекло мое внимание. Из его крыши в небо зигзагообразно выходил монолитный тоннель, подобный тому, через который я попал в подземный город.

— Дом терпимости, — пояснила Азанет, ничуть не смутившись. — Но год назад его закрыли, теперь здесь приют для сирот.

Я помотал головой: «Чудеса! В борделе открыть детский дом, да еще и с выходом наверх…» Но в этот день у меня было столько впечатлений и потрясений, что я быстро забыл о нем.

Мы зашагали дальше, прошли бани, очистные сооружения, несколько каналов, пересекающих улицы. Прохожие и водители телег оглядывались на меня, их смущало, как я одет. Внешность же моя оказалась вполне стандартной для этого места — светлоглазых, высоких блондинов здесь пруд пруди. Впрочем, и арабы есть, и еще кто, не знаю, но все статные, как на подбор, породистые, словно специально подогнанные под шаблон.

Смеркалось. Когда я очнулся наверху, было раннее утро, с тех пор прошло от силы два часа, а здесь уже вечер. Солнца нет, а закат был, по горизонту маячили прощальные лучики света. Рыжеватым своим отблеском, душной, темной окантовкой и воздухом, сонным и безмятежным, он словно говорил: «Пора по домам!» Люди возвращаются в жилища, зажигаются окна, торчащие из них матери зазывают детей домой, и город наполняется запахами еды и звуками вечерней суеты.

Наконец Азанет остановилась перед типичной одноэтажной постройкой.

— Наш дом! — сказала она и улыбнулась загадочно. — На двоих! — Затем дернула кокетливо плечиком и походкой молодой рыси прошла внутрь. Я следом. Дом сделан из цельного куска породы, внутреннее убранство не отличается роскошью, три комнаты: прихожая, она же гостиная, спальня, заодно молельня, и кухня, заодно кладовая.

— Здесь спишь ты… — Азанет указала на тюфяк в гостиной. — Но сначала поедим!

Мы прошли в кухню, уселись. Мясо, зелень, хлеб.

— Вина?

Я отказался.

— А я выпью… — Налила себе немного.

— Ты сказала, что меня могут убить. За что?

Она отпила, облизнула соблазнительно губы:

— За твою внешность… Ты новая раса для людей с поверхности… подобен Богу. Отличаешься от них…

— А что они имеют против Богов? Насколько я знаю, египтяне во все времена были очень набожны.

Азанет вздохнула:

— Последний год в Египте неурожай и голод, дикари не хотят возделывать землю, пасти скот и ухаживать за животными. Они привыкли, что за них все делают Боги! — Я удивился, Азанет кивнула. — Да! От них жертвы, от Богов урожай и мясо. Только руку протяни.

— Какие жертвы? — Мне все меньше нравится этот разговор, но она не отвечала, только смотрела на меня блестящими от вина глазами.

Азанет притягивала необъяснимым магнетизмом, все в ней восхищало меня, от кончиков волос до изящных, маленьких, босых ступней, и притяжение было сродни тому, что испытал я перед тем, как попасть сюда. Бредовое и парализующее. Еще ощущение, будто мы встречались ранее. Она уловила мой взгляд, а я стушевался и, чтобы немного прийти в себя, спросил:

— Так при чем же здесь моя раса?

Азанет сверкнула глазами, будто ликуя, и ответила:

— Дикари не видели Богов уже сотню лет, скорее всего, тебя они примут за одного из них. Сейчас они обижены, ведь Богам больше не нужны их жертвы… — Она вздохнула, лицо ее так близко, что чувствуется жаркое дыхание, и повернула голову, что показалось — еще секунда, и она поцелует меня. Но услышал я только тихий шепот:

— Спать!

В опьяненном состоянии, сгорая от страсти, я поплелся на тюфяк, где полночи проворочался. Слышалось мне, как Азанет ходила по кухне, по спальне, иногда шаги улавливались так близко, что казалось, вот-вот она зайдет сейчас и упадет в мои объятия. Я маялся, крутился, два раза вставал, но, так ни на что и не решившись, уснул.