Седьмая реальность

Аборигены полны предрассудков и суеверий, а сейчас они особенно уязвимы и ради выживания пойдут на все. Да и смотря как преподнести эту меру! Можно обрисовать все так, словно это жертва, новая жертва Богам. А пока процессы в их головах изменяются — подготовить армию. Да-да! Не факт, что деформация повлияет на них так, как на Гьяси, вполне вероятен любой поворот. К тому же зачем кому-то умирать от голода, если можно решить спор в честном бою. Помолчали. Каждый думает о своем. Но потом, после бурных обсуждений, все же порешали, что это единственный выход.

И вот ночь, в коридоре больницы тишина, пошли смотреть на мальчика. Обмотали голову Гьяси бинтами, чтобы встретившиеся ненароком чужие глаза не увидели ее, и идем. В помещении, где находится ребенок, тихо, и горит мягкий огонек свечи. Из проема двери Гьяси заглядывает несмело, бледнеет и шепчет:

— Старший сын! Что с ним? — Поворачивает ко мне лицо, а оно из смуглого сделалось белым, как бинты на его черепе, хватает меня за плечи и с силой трясет. — Говори! Говори, с остальными то же?

Я киваю, а он отпускает мои плечи и вдруг падает на колени передо мной.

— Немедленно прекрати их пытку! Умоляю, будь милосерден! Ты царь! У тебя власть! — Он уже рыдает. — Моя жена! Дочери!

Мальчик зашевелился, вероятно, почувствовал присутствие отца.

— Т-с-с-с! — Доктор поднял Гьяси и отвел его в сторону. — Мы же договорились!

Гьяси смотрит только на меня, прямо в глаза, безутешно, безотрывно:

— Ты должен помочь им, сегодня же, сейчас же, потом может быть поздно!

Доктор отошел и вернулся с бинтами.

— Пойдем!

— А бинты зачем?

— Ты не сможешь зажать голову каждого своими руками, пусть перетянут их… Пойдем уже!

Мне почему-то боязно, и ощущение, что что-то я делаю не то... А Доктор толкает нас к выходу…

Глава 8

Пустыня. Светлый, безмятежный день, солнце радостно и равнодушно озаряет бескрайние пески и пирамиду, и будто не происходит ничего страшного, но тишина. Тишина выдает покинутость этого места, и город, полузанесенный, больше сейчас напоминающий пустынные холмы. А пирамида блеском своим, и свежестью, и ненужностью, и чужеродностью напоминает, что этот мир мертв и без ее применения. Я вывел проекцию, приблизил место стоянки людей. Гьяси — бледный и напряженный, стучит зубами за моим плечом и вглядывается с надеждой в экран. Окружаю нас защитным куполом, перемещаю к стоянке, и теперь лишь холм разделяет нас и лагерь дикарей. Смотрю на Гьяси:

— Готов? — Он мотает головой, но идет по холму ближе, мы за ним.

Страшное зрелище открывается нам.

Люди спят. Тела их, иссушенные, истощенные, вповалку лежат у почерневших оснований потухших костров. Дети со вздутыми животами, голые, темные женщины, всклокоченные волосы, пыль, смрад, мухи. Крокодил, наглый хозяин реки, сыто прогуливается по краю лагеря в поисках подходящей жертвы. Людям плевать на него, они уже не обороняются, их бдительность спит. Люди спят. Кто-то вздрагивает, кто-то стонет, кто-то повизгивает во сне, и никто никого не слышит. Крокодил присмотрел младенца, свернувшегося калачиком возле матери, разинул уже пасть. Крик. Это Гьяси не выдерживает и бежит уже.

Крокодила бьет разрядом тока от купола, мать с младенцем тоже. Люди просыпаются, слабый ропот, стоны, шуршание. Встают, полчище голодных, ослабевших, низкорослых людей на трясущихся конечностях, с выпученными животами, чумазыми, липкими ото сна обезьяньими мордочками жмутся друг к другу, переполненные суеверного ужаса. Мужчины выставляют вперед копья и мотыги, за их спинами женщины и дети цепляются раскоряченными пальцами за их плечи и выглядывают, безумно вращая белками глаз. Гьяси возвращается к нам, шепчет:

— Что с ними стало!

Доктор, повернувшись к толпе, кричит:

— Мы принесли вам благую весть!

Вперед выходит вождь, тот самый, что держал головы Азанет и Пришельца когда-то, и словно парализовало меня от воспоминания тех событий. Азанет встала перед глазами, и шепчут ее губы: «Прошу, не меняй ничего!» — и я уже сомневаюсь в правильности решения, но Гьяси разговаривает с собратьями, и хоть он не знает языка, по всему видно, что нашел с ними понимание. Развязывает бинты, показывает вытянутый череп, толпа охает, мужчины снова направляют в нашу сторону свое нехитрое оружие, но Гьяси продолжает. Трясет бинтами, яростно кричит, а глазами нервно шарит по лицам — ищет своих родных. В конце концов спрашивает, и дикий крик искажает его черты, он кидает бинты в толпу и отворачивается, тяжело дыша и закрывая лицо руками. Несмело к бинтам ковыляет вождь, понюхал, лизнул, повернулся к застывшим, оторопелым соплеменникам, проговорил что-то, вынул нож, отрезал полосу и непослушными пальцами стал оборачивать свою голову. К нему подбежали, помогают…

— Туже… — шепчет Доктор и кричит им на их языке.

Старик лег, помощник уперся стопой в его лицо и тянет что есть силы, вождь хрипит.

— Достаточно!

Вождь готов, стоит, держится за череп, хлопает глазами и, оскаливаясь, улыбается. Остальные пытаются последовать его примеру, и бинтов мало, и потому начинают драться. Шум, вой, возня, рычание — дикое стадо варваров. Доктор смотрит в ошалелом ужасе.

— И это люди?

Гьяси не выдерживает:

— Их такими сделали ради выживания таких, как вы! Не думай, что при схожих обстоятельствах вы не потеряли бы человеческий облик!

Доктор вздыхает — соглашается.

Наконец все перебинтованы, и толпа встает, смотрит не мигая, выжидающе, то на нас, то на реку — а я вопросительно на Доктора.

— Я сказал им, что как только они стянут головы, река разольется…

— Зачем? Ведь они могут снять бинты!

— Не снимут, теперь они под защитой Богов, как только хоть один из них разбинтуется, засуха вернется вновь…

Мы смотрим на Гьяси. Он стоит понуро и безразличен к происходящему, и будто не с нами. Жаль его, ведь попав случайно в подземный город, он хоть и избежал подобной участи и не разделил страданий своего народа, но потерял семью, а был бы с ними, возможно, у них появился бы шанс выжить.

— Надо увести людей подальше! — постановил я. — Река разольется, и их смоет течением…

Доктор крикнул в толпу. Люди засуетились, забегали, принялись собирать детей, поднимать раненых и обессиленных, все со стонами, с плачем, бормотанием. Собрались. Доктор призвал их следовать за нами, двинулись в сторону, подальше от потрескавшейся почвы русла. И было что-то символичное в этом.

Гьяси — низкий, коренастый, чернявый, с неестественно вытянутым черепом — человек прошлого. Доктор — сероглазый, статный, в волосах седина — человек настоящего. И я — высокий, светлый, с бледной кожей, субтильный интеллигент — человек будущего. А за нами орава. Измученные, приоткрывшие в зловонном дыхании свои голодные рты, с подернутыми мутью глазами, грязные, голые, смрадные, со спеленутыми накрепко головами дикари идут нестройным табором. Кто они? Прошлое? Будущее? Настоящее? Сейчас уже не имеет значения, поздно думать об этом.

Отошли уже прилично, встали на песчаный пригорок. Я выдвинул проекцию, Солнечная система как на ладони. Луна, и точка, что обозначил Пришелец. Пальцем притягиваю луну, ставлю ее в точку. Вглядываюсь в небо, оно светлое, и потому не сразу я увидел ее появление. «Да вот она! Как будто и не передвигалась никуда!» Но ничего не происходит, люди молча смотрят на долину, где должна появиться вода, переводят взгляды на нас, в них тоска и страх. Неожиданно вождь заголосил, упал перед нами на колени, потянул руки, за ним остальные. Лес рук, перетянутых черепов, и вой толпы заглушает другой звук.

Издали нарастает гул, люди не слышат его, перекрикивают сами себя. Крокодилы в ручье зашевелились, закрутились, дергая хвостами и издали напоминая клубок змей, стали, извиваясь, удирать изо всех своих крокодильих сил. Гул нарастает, превращаясь в рев, и уже люди услышали его, встают, от слабости ноги их подгибаются, но из-под спутанных волос — глаза, а в них надежда.

Вода! Бурля пеной, шумно, тяжело, свободно идет — смывает крокодилов, и беспомощно, словно бревна, крутятся они по поверхности. А люди ликуют, улюлюкая и смеясь в голос, бегут к реке, забыв обо всем, тут и хромые, и увечные — не отстают. Я смотрю на друзей, Доктор улыбается задумчиво, Гьяси плачет, перемещаю всех обратно, к входу в подземный город. «Мы сделали это! Мы справились!» Обнимаемся.

Доктор говорит тихо:

— Не знаю, поможет ли перетяжка? Даже если головы их и вытянутся, где гарантия, что они поумнеют? — Вздыхаем, а в моей голове мысль: «Армия! Здесь, как ни крути, без армии не обойтись…»

— Одной воды мало! Придется поделиться с ними запасами… — Доктор прерывает мои раздумья. — Люди истощены и до следующего урожая вряд ли протянут... сожрут друг друга! А ты что скажешь, царь?

Я кивнул. Отступать некуда, и раз уж полдела сделано, так надо завершить его.

Вернулся в покои, чувствуя себя совершенно разбитым, однообразное утро заглядывает в окно, и однообразные звуки просыпающегося города заполняют улицы за ним, а душа моя рвется в сомнениях, ощущение, будто не спас я сейчас целый народ, а совершил преступление. Человеконенавистническое, богопротивное преступление, ведь только что я снова ослушался пришельца, и от самобичевания — молюсь. В молитве вспоминаю Азанет и прошу у нее прощения, ведь я почти не страдал от ее смерти, прошу у Бога, чтобы все, что я сегодня сделал, было не зря, и чтобы моя слабость не стала тупиком для обоих народов. Чтобы обошлось без войны, и хотя эпоха эта дохристианская, крещусь размашисто три раза, как положено в православии. За моей спиной кто-то кашляет. «Анхер!» Я помню о своем обещании рассказать им все, и сделать это я должен был еще вчера. Но сейчас я опустошен и хочу одного — спать! Да и речь бы подготовить, а соображаю я туго, очень туго…

— Вы собирались объяснить, что нас ждет!

Голос Анхера дрожит, а я скривился и замахал руками:

— Не сейчас, вечером, соберите пока людей! Сказать надо будет всем…

Перебивает:

— Мы избранные вами и не можем узнать первыми?

Смотрит так, что мне не по себе. «И когда они успели возгордиться?» — Но вспоминаю их ссоры и споры, глупые полосатые платки, что по любому поводу срывали они друг с друга. «Конечно!» — То, что забавляло меня, не пресеченное вовремя, переросло в жажду быть отличными, жажду власти, и теперь, когда их уклад пошатнулся и вот-вот рухнет, они хотят понимания обстановки. Подготовиться, запастись, продумать свое будущее, обезопасить себя, и все на основании исключительности, избранности и оторванности от простых своих собратьев.

Строго, глядя Анхеру прямо в глаза, высокомерно отстукиваю словами:

— Вечером! И всем! Это не обсуждается!

Взгляд Анхера буравит меня, он цедит сквозь зубы:

— Хорошо, я уйду, но если что, пеняйте на себя, повелитель…

И ушел, а я успокаиваю сам себя: «Ну что он сделает? Люди в этом городе другие, не казнят же меня!» — Как в воду глядел! — «Вечером объясню все, а на Анхера возложу ответственность за сбор военных сил. Сразу забудутся все обиды, ведь такая честь!» — Улегся и почти безмятежно заснул.

Подземный город. В нем вместо привычных жителей — дикари с поверхности, они сытые, спокойные, собрались на площади и слушают, что говорит им Пришелец. А он на пирамиде, и слов не разобрать, но судя по реакции толпы, по восторженным крикам, понятно — его слова нравятся им. Рядом с пришельцем смуглая девочка лет пяти — Азанет. Она тоже улыбается, ее веселит происходящее, и держит Пришельца за руку, жмется к нему, смущаясь и хлопая изумленно глазенками, глядит с интересом на людей. Пришелец указывает на храм, говорит о Боге, о вере в Единого и Несокрушимого, люди кивают, хлопают, склоняют темные головенки в молитве. Идиллия! Вершина творения!

Ночь. Несколько человек, бросая тени кургузыми фигурками, быстро пробегают мимо, они хихикают тихонько, и видны в темноте их крупные белые зубы. Забегают в дом — это мастерская по камню. Огромная статуя Пришельца белеет в углу. Начинают подходить еще люди, они дивятся на статую, они довольны, в их личиках полное удовлетворение и нетерпеливое ожидание.

Сбор у пирамиды. Выходит Пришелец, снова говорит, снова о Боге, снова молитва. На повозке подвозят статую, люди аплодируют, свистят, всеобщее ликование! Пришелец в негодовании, молчит, смотрит свысока на беснующуюся толпу бледными, подернутыми гневной пеленой глазами. И чувствуется ярость в этих глазах, и в синей закипающей крови, что прилила в страшное лицо, и в тяжело вздымающейся груди. Развернулся и ушел.

Толпа в недоумении — «Что не так?» Опечалились люди и потихоньку расходятся, увозят статую на скрипучей телеге.

Ночь. Пустыня. Костер. Вокруг костра люди, чуть поодаль статуя, люди молятся на высеченного из гранита пришельца, в ужасающем реликтовом танце плачут, стонут, беснуются вокруг пламени. «Бог оставил нас! В чем мы провинились? За что изгнание? Мы молились ему, мы любили его, мы изобразили его в надежде быть ближе, прикоснуться к великому… Нужна жертва! Девочка, выкраденная тайком, хитростью и уговорами, под покровом ночи! Такая близкая ему и такая далекая нам!» Азанет! Ее волокут, бросают в костер, накрепко связанную, беззащитную. В огне она извивается, дергается, ее подпихивают мотыгами, присыпают раскаленным углем, только вопль, смертный, безграничный, последний рассекает пустыню…

«Да это я воплю!» Лежу в постели и ото сна, от ужаса — воплю. Надо вставать, впереди тяжелый разговор! Я встал и по привычке потянулся поправить корону — «Тьфу ты! Она же осталась у Доктора!» Мне вспомнилась вчерашняя ночь, и снова отчаяние охватило сердце — «Какой же я все-таки слабый!»