Седьмая реальность

На следующий день, встав еще затемно, я сел в повозку, любезно предоставленную мне одним из моих помощников, и поехал в заданном направлении. Интересно была устроена та повозка — этакий симбиоз катамарана и инвалидной коляски. Раскачиваешь ее, тяжестью собственного веса выжимаешь ногами педали, руками дергаешь за рычаги и, переставляя их поочередно от себя и на себя, набираешь скорость, и дальше на инерционной тяге едешь уже, управляя все теми же рычагами. Не быстро, конечно, да и трудоемко, но зато без бензина и выхлопных газов, сопутствующих современным автомобилям, к тому же лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Миновал город, окраины, рудники, выбрался на поля и по проселочной дороге вдоль канала проехал и их, наконец — пустыня. Бескрайними утрамбованными, сухими песками тянется вдаль, а в дали той бело-голубая дымка притягивает взор и манит подойти поближе и разглядеть получше. Еду, еду долго и упорно, и будто отдаляется она от меня и меняет цвет, темнеет. От унылого пейзажа смертельно хочется вернуться, а еще пить. Еду уже долго, около часа, и наконец будто попадаю в полосу тумана, теперь на ощупь, и резко, словно из-под земли, передо мной вырастает скала. Вылез из повозки, подошел ближе. Так и есть — ровной вертикалью искусственно обработанная скала уходит в небо и пропадает там, в скученных паровых облаках. Тонкие синеватые, горячие трубки сплошным рядом по ней, и от них свет прорезается через завесу дымки, слепя глаза. Под скалой траншеи с водой из канала, что, в свою очередь, протекает из озера в центре подземного города. Трубки нагревают воду, она испаряется и превращается в облака, скала эта переходит в небосвод, а трубки заменяют солнце. В центре здесь гигантское колесо, потоком воды оно крутится с тихим рокотом и отвечает, видимо, за температуру в трубках и смену времени суток. От восторга я даже зажмурился, нигде и никогда я не встречал подобного. Я присел у воды, попил, умыл лицо, с сожаленьем отметил свой изменившийся не в лучшую сторону внешний вид, бездумные рыбьи глаза и обтянутые кожей скулы. «Все корона!» — подумал я отрешенно, и не пугает меня уже этот момент — смирился и привык. Вздохнул, еще раз окинул взглядом эту удивительную конструкцию, делающую жизнь под землей такой комфортной, залез в повозку и покатил обратно.

Потекла неспешно моя жизнь правителя, безмятежно и монотонно проходили дни. Утром я вставал, чтобы усесться на трон и принимать «страждущих», как я окрестил приходящих ко мне на аудиенцию, да объехать иной раз свои владения. Но все это в необязательности, в полном спокойствии и лишь видимости деятельности, ведь не менялось ничего в подземном городе. Те же цветущие поля вокруг, те же аккуратные пастбища, те же рудники. Да и «страждущих» не приходило особо, ведь каждый занимался своим делом — некогда людям по царям ходить. Зато по вечерам в обязанность им вменялось собираться на площади около пирамиды и выслушивать от меня пламенные речи. Но они от этого не напрягались, и даже нравились им эти собрания, ведь после них можно постоять и поболтать между собой.

Я же, используя все имеющееся красноречие, попусту перемалывал уже сказанное однажды. Говорил о необязательности исхода, убеждал их пламенно, жарко, так доходчиво, что скоро и сам поверил в незыблемость продолжения беспроблемной жизни здесь, лишь изредка кольнет воспоминание, сожмет сердце от осознания неизбежности и замкнутости в безвыходный круг и тут же отпустит. И нравились мне эти люди, нравились их открытые лица, ясные, понимающие взгляды — одобрение, что сопутствовало всему, что бы я ни сказал, будь то даже несусветной чушью. Серых, цепких глаз Доктора не видел я боле, потому некому теперь было упрекнуть меня ни во лжи, ни в замалчивании действительности, и скоро я окреп в своей власти, голос мой стал тверже, увереннее и походка высокомернее. Да и помощники мои изменились. Все чаще слышал я, как они злились друг на друга, спорили по пустякам и делили место рядом с моим троном. Иной раз доспорятся до того, что сорвут с головы оппонента платок и цедят сквозь зубы, что не достоин он чести носить его, что это символ избранных, а не такого отребья, не такого нижайшего глупца.

Среди них даже просматривался явный лидер — высокий, темноглазый араб по имени Анхер. Да эти распри не смущали меня, от скуки и однообразия я даже забавлялся ими и, сидя на троне, не раз провоцировал их, выделяя и хваля или ругая и напутствуя, а потом смотрел, как бесятся они в желании выделиться перед моим высочеством. И так, в праздности, полной отрешенности от невыполненной еще миссии прошло около двух лет, и за это время я совсем забыл и Азанет, и Пришельца, и свою задачу, и много еще чего забыл, но все переменчиво, и вскорости мне напомнили, кто я и зачем я здесь царствую.

Глава 7

В ничем не выделяющийся типовой день, когда я сидел, как обычно, на троне в компании своей свиты, на пирамиду вбежал лысый востроносый старичок. От нетерпения он приседает и, размахивая в бешеной жестикуляции руками, кричит:

— Чудо, повелитель, чудо! Корова, там, у нас в стойле, отелилась теленочком… а у него! — Он задохнулся, поперхнулся. — Две головы! Не было у нас никогда такого! — Завертелся возле меня юлой. — Пойдемте посмотрим, вы первый, кто должен это увидеть!

А мне жутко, на лбу испарина и мозг пронзает стрелой: «Вот и первые ласточки!» Но, не подав виду, встаю и в полном ощущении своего достоинства:

— Пойдем!

Прибыли на место, двуглавый теленок лежит возле матери и четырьмя глазами пялится удивленно на собравшихся, а вокруг фермеры, мельники и рудокопы, да и так, зеваки, собираются уже поглазеть на неведому зверушку. Киснет в голове мрачная мысль: «Что же будет, когда такими будут рождаться их дети?» А вслух:

— Сколько у вас быков-производителей?

Востроносый скребет в раздумьях лысый череп:

— Два! Один стар уж, доживает, его редко используем, а второй сынок его, вырастили замену, теперь главный тут.

Я смотрю на длинные ряды стойл: «Здесь не менее ста голов, и наверняка тот бычок осеменил свою сестру или мать, и не надо быть генетиком, чтобы понимать — им нужна свежая кровь, ведь от близкородственных союзов не жди хорошего потомства».

— А первого быка где вы взяли, тоже вырастили?

— Не, того Верховный царь подарил, за отличную работу! — И рассказывает всю историю от начала до конца, что наверняка делал не один раз, а я соображаю. «Как ни крути, а наружу выйти нужно, хотя бы пока одному, разведать, что там…» И прерываю старика:

— Сколько в городе подобных стойл?

— Так с десяток, вам ли не знать? — Стыдно, но я не знаю.

— Поменяйтесь производителями…

Под удивленный взгляд выхожу, мне надо осмотреть все остальное здесь, ведь в бессмысленном сидении на троне я обленился и не появлялся здесь несколько месяцев. С помощниками прошагали мимо амбарных построек. Завернул за теплицы: передо мной рудники, но нет того пейзажа, что видел я раньше. Огонь плавилен потушен, и везде атмосфера брошенности, пустоты, лишь одинокая фигурка сидит на холме из отработанной породы. Человек видит нас, машет руками и бежит навстречу:

— Царь!

Я спрашиваю его:

— У вас-то что? Почему не работаете?

Человек отирает потный лоб и, запыхавшись от бега, лопочет:

— Так кончилась руда-то, мы бурим, а там пусто, одна порода… Пора другое месторождение искать!

— Ищите!

Он даже пугается на мгновение.

— Это не наше дело, а царское… раньше как? Куда Верховный ткнет, там мы и копаем, и всегда удачно, а теперь… полезли вроде… да все напраслина! Вот пошли ходоки до вас, а вы уж сами тут, показывайте, где бурить надо, я запомню и остальным передам!

Но я не знаю, чем помочь ему, ведь если ткнуть наобум, то снова может оказаться пустота. Догадка осеняет меня, и тут я выкрутился, отсрочил неизбежное.

— Бурить не надо, пока… Организуйте группу для сбора металлолома у населения, наверняка у них полно ненужного хлама! Пора переработать его! — Одобрение в глазах собравшихся, но мне не до того, в наихудших предположениях я уже иду в сторону полей.

И то, что я вижу здесь, обрушивает мое былое уверенное спокойствие как карточный домик. Там, где ранее звенели здоровьем крепкие колосья, полные крупного янтарного зерна — теперь хилые, бледные былинки, через одну бесплодные, изголодавшиеся в обескровленной земле, и, собранная в кулак, она, как пыль, просыпается между пальцев. Бескрайние поля плешивы, и удручающе уныло склонились на них растения, будто в печальной мольбе. «Упадок, вот и упадок!» — подумал я, но, как оказалось, вслух.

— Что вы сказали, повелитель? — Анхер. Я совершенно забыл, что не один здесь.

— Теперь на склады!

Огромные длинные амбары забиты до отказа всевозможной снедью. Здесь и зерно, и мука, соленья, варенья, консервации, в бочках, кадках, в глиняных и каменных посудах, и вид этого изобилия успокаивает меня, но лишь на время и лишь отчасти. «Город большой, народу не счесть, на сколько может хватить этих запасов? Если верить Пришельцу, то на три года, прошло уже два из трех, а дальше? Дальше исход…» И мне стыдно за то, что столько времени я морочил головы людям. «Как же мне признаться им? Еще и собирал их постоянно, успокаивал, а на деле только вводил в заблуждение… Нет, признаться сейчас равносильно признанию, что я не справился и не царь вовсе… но можно оттянуть момент истины, попытаться исправить ситуацию, хотя бы на время…» Пошел обратно, опустошенно, опустив плечи в угрюмой усталости. Перед покоями отпускаю свиту, сказав, что жду их завтра непременно не раньше обеда, и ухожу, напоследок выхватив недоверчивый взгляд пытливо сощуренных черных глаз Анхера.

Сон. Больничная палата, туман и капающий кран, голоса людей — зачастил мне сниться этот сон. Лиц не видно, но иногда кто-то склоняется надо мной, пытается заговорить, но я не могу ответить. Открываю как рыба рот, и лишь мычание. Ни одного связного слова, только мысли, хаотичные, бредовые в голове, а она болит. Болит так, что вот-вот лопнет, и нудный кран отстукивает в ней чечетку. «Закройте кран! Затяните его!» — снова мычание. Я просыпаюсь. Вот и утро, пора. Пора подниматься на поверхность.

На пирамиде помощники мои, в полном составе.

— Я же сказал вчера: раньше обеда не приходить!

Они замешкались:

— Но повелитель... мы подумали…

Я злюсь на них, и от своей же беспомощности кричу:

— Вы подумали! Вы не выполнили приказ!

Глаза Анхера — яростные щелки.

— С каких пор нам приказывают?

— С тех самых, как меня помазали на царство! — Я злюсь еще больше, он не отстает, и от его сильной, смуглой фигуры, от заносчивой осанки веет угрозой.

— А не должны ли вы объяснить нам, что происходит в Ковчеге? Нам, особо близким вам людям! Откуда эти изменения? Откуда этот теленок? Бесплодные поля? И не прикрывайтесь титулом, что дал вам Верховный, ведь его давно нет в живых, а царя можно и нового назначить… — Последние слова вполголоса, но они заставили меня вздрогнуть, да и перепалка наша утомила.

Устало оглядываю помощников и усаживаюсь на трон:

— Оставьте меня... прошу всего пару часов... если ничего не поменяется, я все расскажу…

Помощники посовещались негромко и ушли, а я быстро, как только мог, открыл дверь, преодолел коридор, и вот она лестница, вот он проем. Плита деформирована, засов почти отломан, и по всему видно, что по нему прыгали сверху. Провозившись с засовом около десяти минут, я все же открыл выход и вот, обсыпав мое лицо песком, плита сдвигается, и выхожу я на поверхность.

Ветер, упрямый, промозглый, гонит слои песка в одинокую даль, ни огонька, ни света, ни намека на присутствие людей, в молчаливом, потухшем городе, что бледными очертаниями покинутых домов виднеется вдали. Пирамида, зловещая, могучая, выделяется на фоне клубящегося тучами, гнетущего, розоватого неба, своим щедрым, идеальным величием напоминая, как мелок и ничтожен человек перед высшими силами. Включил защиту. Так, на всякий случай — понятно, что здесь никто не нападет, ведь оставлено людьми это место. От холода и непонятной тоски, меня трясет в ознобе, и дрожащими пальцами я выдвигаю проекцию на уровень масштабной карты местности. Мне надо понять, жив ли кто, могу я выводить людей? Могу без опаски признаваться?

Нил пересох, пустыня, сплошная пустыня — ровными холмами песков, занесло траншеи и каналы, могильным пустым холодом веет от всего, и безлюдно и безжизненно все. Сохранилась вода лишь в устье, да и то жалким тонким ручейком, неглубокой лужей, с высоты панорамы проекции едва различимой. «А где люди? Выжил ли кто-нибудь? Можно уже выводить людей?» — думаю я, и в предчувствии, в боязливой оторопелости приближаю ту лужу и ручеек. И вот оно. Устье кишит крокодилами, и вокруг этого последнего оазиса раскинулась стоянка выживших. Истощенные, измученные, нагие, в окружении роящихся мух, сидят вокруг костров люди. Они не боятся крокодилов, ведь те сыты, и сейчас все в одной сцепке — желании выжить — люди едят крокодилов, а крокодилы людей.

Стон. «Мне кажется?» — но иду на звук. За входом в подземный город, за плитой, присыпанный песком, бесформенной массой лежит человек. Мальчик лет так десяти, тянет ко мне тощие, бледные, озябшие руки и стонет. Снимаю защиту, чтобы не повредить ему, и подхожу ближе. В тщедушном съеженном тельце ребенка-дикаря — ни кровинки, губы спеклись, и в сумраке подрагивают непролитыми слезами выпученные белки глаз, а изо рта хриплое прерывистое дыхание.

— Что ты здесь делаешь?

Но ребенок не понимает языка и открывает рот, как выловленная из воды рыба, а туда ветер ссыпает горстями песок. Я приподнимаю его голову, он закашливается, белым языком выталкивает песок наружу и стонет тоненько и сипло, и слабой рукой машет в сторону проема. Кручу головой в поисках выхода, таращусь нервно в темноту, и мысли проносятся, будто в лихорадке, и одно только — «Оставить его здесь, что ли?» — и, будто отвечая самому себе, подхватываю мальчика на руки и несу к входу в подземный город. Преодолен коридор, площадка и крутые ступени пирамиды. «Куда ж тебя?» — Ребенок без сознания, кожа его землистого оттенка, в уголках глаз и губ — песок, а волосы растрепаны и змейками облепляют иссохшее его личико. Столько печали, столько испитого горя в заостренных чертах, а в теле явные признаки дистрофии — вздувшийся живот, суставы вспухли и почернели. «В больницу! К Доктору!» Бегу.

Доктор стоит на улице, снова будто ждет меня. Молча указываю ему на больного, так же молча, принимает он его из моих рук и несет внутрь больницы. Там укладывает мальчика на кушетку и садится рядом, брови приподняты, во взгляде вся палитра чувств, щупает пульс, раздвигает мальчику веки:

— Жив еще, но на грани! — Поворачивается к кувшину, наливает в кружку воды, подносит к губам ребенка и, раскрыв ему рот, вливает.

Поначалу реакции нет, вода лишь переполняет его и струйкой с уголка рта стекает на матрас, затем мальчик закашливается, шумно вдыхает и, не открывая глаз, крепко вцепившись в руку Доктора, пьет жадно и шумно, до последней капли. Знаком показывает, что хочет еще, но Доктор мотает головой, говорит ему что-то, к моему удивлению, вероятно, на его языке, минута, и под мальчиком уже корыто, и его рвет. Доктор ждет, когда это закончится, смотрит, как он судорожно дышит и вытирает рот трясущейся, костлявой ручонкой, затем кладет ладонь ему на лоб и говорит с ним. Мальчик отвечает сипло, но мне не понять, о чем они говорят. Доктор выходит, возвращается с женщиной, вероятно помощницей или медсестрой, дает ей указания и резко, безапелляционно выводит меня в коридор, который забит почему-то людьми.

— Надо поговорить, но не здесь! — Он почти кричит, и люди замолкают даже, стесняясь будто своего присутствия, переглядываются, и тишина, лишь далекий одинокий кашель заполняет ее. Прошли в отдаленную комнату, ту же, что когда-то служила, по-видимому, личным кабинетом Доктора, а он начал прямо с порога:

— Где вы взяли этого ребенка?

От напора я даже растерялся.

— Наверху лежал, в песке…

— Я уже понял, что в песке, но кто он, откуда взялся?... И почему в таком состоянии?

Меня задевает его яростный тон, и голос мой вибрирует от сдерживаемого напряжения.

— Я не могу сказать вам правду... она слишком жестока, боюсь, не поймете вы…

Доктор вдруг выдыхает, глаза — пламенные блюдца, обхватывает голову руками и кричит:

— Боитесь? Не поймем? Да вы и Бога-то не боитесь! Да мы поняли все давно! Никакой вы не царь, а самозванец...

Я глупо и растерянно зыркаю на него и пытаюсь оправдаться:

— Я никого не просил назначать меня… Верховный буквально заставил…

Глаза Доктора в гневе, словно в черном дыму:

— Лекарственные травы вянут, не успев дать плодов, как, впрочем, и любые другие растения… и скоро нечем будет кормить скотину, а тем паче людей, а вы все пытаетесь свалить ответственность на Верховного! Поминаете его имя в самом неприглядном свете! О-о! Ведь наверняка он помазал вас не просто так, и не с пустыми руками и мозгами он вас оставил! Если не справляетесь сами, так передайте то, что завещал он вам, другому… тому, кто в состоянии позаботиться о людях! Да и сделать это надо было сразу, не дожидаясь конца…

От его обвинений я злюсь и кричу так же, перекрикиваю:

— Кому передать, вам? И вы считаете, что справитесь? Да у вас это все даже в голове не уложится! Вы же добренький! Вы, ваш город, каждый человек в нем — искусственно созданный проект, созданный синими руками Пришельца! Вы думаете, он любил вас? Заботился? Да он просто вложил в ваши головы программу, новый ген для спасения человечества в будущем, — сделал пальцами кавычки, — каком только, вот вопрос… ведь я из будущего! Своей заботой он ввел вас в зависимость, вы беспомощны без него, неприспособленны... а для того, чтобы воплотился его замысел, умирает сейчас на поверхности целый континент! Народ, и они тоже проект, но неудачный…

Я дышу часто, сердце заходится, и понимаю уже, что наговорил лишнего, но поздно, Доктор все понял и заморгал, и мотает головой в отрицании, а потому продолжаю, не в силах уже остановиться.

— Вся эта цивилизация, весь уклад здесь — искусственные! Фабрика по изготовлению полуфабрикатов, завод по скрещиванию, отбраковке и геномодификации и выращиванию таких, как вы, — справедливых, неприхотливых, работящих… К черту корону! — Снимаю и отбрасываю ее в сторону. — К черту трон! К черту вас! — И без короны, без ее влияния открываются на происходящее глаза, и я вижу Доктора, разинутый его рот, вроде в удивлении или в недоумении, бегающий взгляд его, и почему-то мысль, трезвая и ясная, прорезает мозг: «Он знает!»

Но облегчение. И силы покидают меня, и перед глазами плывет реальность, искажаются предметы, и я, видимо, бледнею, потому, как Доктор заботливо усаживает меня на скамью.

— Спокойней, не горячись, — переходит он на ты, зато тон его уже миролюбив. — Теперь по порядку.

Я подчинился, рассказал ему о планах Пришельца, сбивчиво, перепрыгивая с темы на тему и, разнясь во времени, объяснил, зачем построен этот город и что происходит сейчас наверху. Также рассказал ему про скипетр, про Луну, про корону, про пирамиду и ее смертоносную верхушку, а еще про то, что должно пройти три года, прежде чем мы сможем покинуть подземелье, а прошло на данный момент всего два… и как меня страшит это понимание, ведь я столько времени отводил глаза людей… Говорил я долго, мне необходимо было выговориться, ведь в этом мире, несмотря на свой сан и особо приближенных помощников, я по сути был одинок и не хватало мне друзей.

— Но почему ты ничего не сказал народу? — спросил Доктор.

— Боялся! Сначала мне хотелось успокоить их, а потом уже стало поздно…

Доктор помолчал, переваривая сказанное мной, затем взял мою руку, слегка пожал и потянул вверх, намереваясь поставить меня на ноги.

— Пойдем, я кое-что покажу тебе! — Вышли в шумный коридор, под взгляды пациентов, направились в конец — там дверь.

— Почему так много больных? — шепчу я.

— Если ты не заметил, в последнее время в городе нечем дышать… — так же шепотом ответил Доктор, а я подумал: «Нет, не заметил». Но, вспомнив про исцеляющий диск, понял, почему.

Зашли за дверь, притворили ее за собой плотно. Комната, на кушетке, поджав под себя ноги, сидит человек. Тот самый дикарь, с которым я дрался когда-то, но его голова! Она вытянутая, продолговатая и по форме напоминает голову пришельца, а взгляд — осмысленный, ясный, блестит пониманием. Доктор говорит:

— Познакомься, это Гьяси!

— Что с его головой? — Я в шоке, а Доктор усмехается.

— Насколько я понял из беседы с ним, вы дрались, и он утверждает, что чуть не вырвал тебе кадык, это правда?

Киваю и оторопело:

— Из беседы? Но как?

— Естественно, я выучил их язык, а он наш... но речь не об этом… Так вот, вы дрались, он рвет твой кадык, ты сдавливаешь его голову, да так, что она чуть не раскололась, опять же со слов Гьяси… И все закончилось тем, что он скатился вниз по ступеням пирамиды и размозжил себе голову. Открытая травма, не шутка, хочу сказать… — Доктор похлопал меня по плечу. — Последствием вышеперечисленного стала вот такая деформация. И деформация не только физическая, но и интеллектуальная. Да не бойся, он не опасен!

Человек смотрит исподлобья, в глазах обида:

— Я и тогда не был опасен и подошел, только чтобы утешить его… Выл он, как волк. А он напал…

— Так и было? — спросил Доктор хмуро.

— Да, но ведь в этот день убили мою жену… — Тут же нахлынули воспоминания, без короны чувства мои оголились, и в голове снова каша и боль, и осознание потери. По-видимому, уловив это, Доктор попытался переключить мое внимание.

— Сейчас не время разбираться, кто прав, кто виноват, на кону жизни людей. Знакомься, Гьяси — это царь!

Доктор рассказывает:

— После последней нашей беседы я зашел к нему с целью выполнить ваше указание — усыпить его! — кивнул на Гьяси. — До этого я усыплял только больных животных, и мне не по себе. И он лежит без сознания, и вроде без труда я могу сделать это, но страшно, а в последний момент он открыл глаза. И смотрел на меня вполне осознанно, не знаю, может, вследствие травмы? Но тем не менее… Он, кстати, понял мой замысел, но не сопротивлялся, лежал смиренно и ждал своей участи...

Гьяси перебил его:

— Я подумал, что попал в преисподнюю, где живут свирепые полубоги, и меня все равно убьют, не один, так второй точно.

Я не удивлен — внешне мы разительно отличаемся от аборигенов, гораздо выше, крупнее и светлее мастью, да и напал, я получается, первым. Все логично!

Доктор продолжает:

— Не смог я усыпить его… ведь не по-Божески это, да и чуждо нам… зато стал лечить, а по ходу лечения изучать. Общаясь, я сравнивал его с нами: поведение, мировоззрение, интеллект, и представь себе, пришел к выводу, что если он и отличается от нас, так только внешне. По крайней мере, Гьяси, но опять же, не будем исключать травмы. Потом у него стала изменяться форма головы из-за сдавливания... а разговоры с ним доказывают, что он поумнел. Сородичи его в принципе примитивны.

Гьяси утвердительно закивал и проговорил грустно:

— С таким черепом они не примут меня обратно — убьют… И меня, и детей, ведь я теперь урод, а уроды не должны жить и тем более давать потомство… У нас так… поэтому пусть лучше думают, что я погиб!

Доктор смотрит выжидающе, ждет от меня признания для Гьяси, но я молчу, будто воды в рот набрал, да и как сказать человеку, что, возможно, вся семья его давно погибла, а может, и весь род, и племя. Как признаться, что рычаг отмены их мучений все время был у меня? Внутри все рвется на части, опускаю плечи и закрываю глаза руками.

— Ладно, я сделаю это за тебя. Скажу... а ты крепись, Гьяси, не раскисай! Царь виноват лишь отчасти, это Верховный... А его попросил молчать, из благих побуждений!

Гьяси побледнел, губы его задрожали.

— Что случилось? Что с моей семьей?

— Не знаю, что с семьей, но народ твой терпит сейчас страшные лишения. Ужасные лишения — голод и жажду, и возможно многих уже нет в живых. И еще, мы нашли мальчика, что искал своего отца, и утверждает он, что отец его спустился сюда и пропал.

Гьяси смотрит пустыми покрасневшими глазами то на меня, то на Доктора.

— Где он? Мне надо увидеть его!

— Он болен, ему противопоказаны любые встряски, но краем глаза, из-за угла, ты можешь глянуть… Пойдешь ночью, когда больные покинут лечебницу, не дай-то Бог увидит тебя кто, такого красавца… Знаешь ли, у нас люди тоже не привыкшие к таким метаморфозам!

До ночи беседовали, спорили, и в спорах зарождался план. Гьяси требовал, чтобы я немедленно поставил Луну на место, Доктор был категорически против, ведь это означало, что его народ останется запертым в подземелье и в скором времени начнет гибнуть от голода и жажды, в точности как дикари. Спорили долго, и что не придумаешь, везде тупик, везде напрасная жертва, либо одни, либо другие. В скором времени рассорились и замолчали, гневно зыркая друг на друга, и тут я, нерешительно, боясь разгневать их еще больше, рискнул предложить свою версию. Если от деформации головы Гьяси изменился, значит, измениться могут и другие. Вывод напрашивается сам собой. Надо заставить их согласиться на операцию по изменению черепа.