Ущелье Шайтана

Но, оказывается, участвующий в областной налоговой комиссии помощник инспектора с целью держит такую тактику для возбуждения народного мнения. Он ведь бывший офицер и, вероятно, у него является иллюзия к прошлому...»

Долго писал Марал Исаич. Он очнулся, только когда кончилась тетрадка. Марал Исаич перечитал написанное и остался доволен своей декларацией. Теперь надо было отправляться по делам. Марал Исаич подтянул штаны до самой груди, подпоясал толстовку шелковым шнурком, свернул тетрадь в трубочку, подхватил палку для защиты от собак и вышел из дому.

Он снова горел с торговыми начинаниями и поэтому несколько дней назад обратился к «Мелани» с просьбой о помощи и покровительстве, обещая взамен торговать вином только этого товарищества. Новый представитель товарищества Азизов обещал подумать, и вот теперь Марал Исаич шел к нему за ответом. А тетрадку он захватил с дипломатической целью: показать, как он, Марал Исаич, печется о нуждах частной торговли.

Азизов, занятый своими делами, едва кивнул ему головой. Такое начало не предвещало ничего хорошего, и оробевший Марал Исаич скромно присел на стул напротив двери. Но неудачно, потому что Азизов, громко перекликавшийся с грузчиками во дворе, каждый раз должен был смотреть как бы сквозь Марала Исаича, что выводило торговца из себя. Маралу Исаичу бы подвинуться в сторону, но он словно окостенел, пока зашедший со склада приказчик не бросил ему довольно бесцеремонно:

– Позвольте!

Марал Исаич подхватил стул под сиденье и, приподнявшись, переместился вместе с ним к столу. Но и теперь Азизов не спешил обратить на него внимание. Тогда Марал Исаич выбрал момент и торопливо протянул ему свою тетрадку.

– Вот, написал в газету.

– Это что, – вскинул голову Азизов, – на нас жалуетесь?

– Никак нет, – оторопел Марал Исаич. – Вообще... На утеснение торговли.

Азизов с тем же недовольным видом выдернул у него тетрадку и начал читать.

– Это что, – спустя минуту ткнул он пальцем в тетрадку, – историческая часть?

– Преамбуло, – с готовностью уточнил Марал Исаич.

Азизов глянул на него, но ничего не сказал и продолжал читать.

– Не напечатают, – отрезал он, бросая тетрадку на стол.

– Должны, – тихо, но твердо молвил Марал Исаич. – Здесь строки вопиют.

– А я говорю: не напечатают! – повысил голос Азизов. – Мало ли кому вздумается написать в газету. Торговать надо уметь, любезный. Торговать, а не обманывать.

– То есть как? – вскинулся Марал Исаич.

– А вот так, – осадил его Азизов. – Мы проверили вина, которыми вы торгуете. Это черт знает что! Ваши кахетинское, рислинг, шуварганы даже близко не лежали с настоящими винами. Это просто пойло, уксус, а не вино. Дешево хотите разбогатеть, почтенный. Нет, мы не можем доверить вам торговать своими винами. Так что никакого кредита... – И он снова уткнулся в счета.

– Что же мне делать? – упавшим голосом пробормотал Марал Исаич.

Это был конец, разорение. Он уже видел в газете унизительное объявление о публичной распродаже своего имущества.

– Лавку, пожалуй, мы можем у вас выкупить, – великодушно предложил Азизов. – Ну, а вам – идти и честно трудиться.

– Работать по найму? – с негодованием выпрямился Марал Исаич.

– Как хотите, – пожал плечами Азизов, – никто вас не неволит.

– Оставьте меня в лавке хоть сидельцем, – попросил Марал Исаич. – Я же вас не обокру...

Марал Исаич хотел сказать «не обокраду», но голос у него прервался.

– Нет, нет, нет, – неумолимо ответил Азизов. – О торговле вы лучше забудьте.

– Куда же мне идти? – уныло спросил Марал Исаич. – На биржу труда?

– Может, у вас найдется местечко, Лев Станиславович? – осведомился Азизов.

Шиманский, который зашел во время разговора и от нечего делать листал тетрадку Марала Исаича, пожал плечами:

– Какое же у нас может быть место, Мустафа Азизович? В управлении вакансий нет, а на промыслы пан лавочник сам не пойдет.

– Я мог бы заниматься развозной торговлей, – с надеждой предложил Марал Исаич.

– Он опять о торговле, – шумно вздохнул Азизов.

– А что, гражданин любит ездить? – заинтересовался Шиманский.

– Я готов, – подтянулся Марал Исаич.

– Лев Станиславович, если у вас есть возможность, устройте человека, – в свою очередь попросил Азизов. – Но только, пожалуйста, без куплипродажи.

– Послушайте, – сказал Шиманский, – я сейчас перелистал ваше сочинение, и мне оно очень понравилось. С большим чувством написано. Видно, что вы владеете пером. И слог, и красноречие... А кроме того, вы образованный человек. Так почему бы вам не понести знания в народ?

– Простите, не уяснил субъективного интереса относительно направления вашей агитации, – признался польщенный Марал Исаич.

– Это значит, – пояснил Шиманский, – что вам надо стать лектором по линии Наркомпроса. У меня есть знакомый в наробразе, который может вас устроить. Правда, лекции придется читать преимущественно в сельской местности.

– Это хорошо, – оживился Азизов. – Мы могли бы попутно давать уважаемому лектору небольшие коммерческие поручения. Разумеется, на комиссионных началах...

– Чтобы признаться, я согласен, – с достоинством произнес Марал Исаич. – Мне всегда было антисимпатичным глубокое невежество масс.

– Вот и несите, так сказать, светоч, – напутствовал его Шиманский. В глазах его прыгали лукавые искорки. – Зайдите завтра... – он назвал адрес, и они обменялись рукопожатием.

Глава 14 Геология и шакал

– Удивительно, – сказала Вера, – как река смогла пробить себе такое глубокое ущелье? Ведь на дно его даже в полдень не проникают солнечные лучи.

– Да, пожалуй, больше трехсот метров будет глубина, – отозвался Дима.

Все эти дни они исследовали окрестности вокруг санитарной станции и каждый вечер приносили домой рюкзаки, полные камней и минералов. А сегодня днем впервые прошли по узкому ущелью реки Араван, поразившему их своим мрачным величием. Казалось чрезвычайно заманчивым изучить стены этого ущелья, которые представляли собой замечательный естественный разрез всей гряды. Однако крутые скалистые склоны выглядели почти неприступными.

Впрочем, Дима, который как зачарованный смотрел на ущелье, вызвался было взобраться по его обрывистой стене, но Владимир Иванович воспротивился этой затее.

– Нет, – заявил он, – здесь опасность выше разумного риска, и без специальной подготовки и снаряжения лучше не пытаться...

Тем не менее мысли всех невольно возвращались к ущелью, и когда Вера вечером, после ужина, завела об этом разговор, ее оживленно поддержали.

– Ну что ж, попробуем представить, – сказал Владимир Иванович. Он посмотрел на своих товарищей, которые при свете костра помогали ему разбирать образцы. – В давние геологические времена вся эта местность, очевидно, представляла собой ровное плато, в состав которого входили известняки нашего гребня. Плато было слабо наклонено к северу, так что воды, спускавшиеся с южных гор, текли в меридиональном направлении. Между тем плато, в связи с процессами горообразования, медленно поднималось, и воды врезались в него все глубже и глубже. Так постепенно «пропиливалась» долина реки Араван. Ну а впоследствии, когда воды реки проработали себе достаточно глубокое ложе, начался интенсивный размыв бортов долины, особенно в тех местах, где она сложена из более мягких пород. Таким образом обнажился известковый гребень, зажатый с севера и юга легко размываемыми сланцами.

Наглядная картина, нарисованная Морозовым, произвела на всех впечатление, но в особенности на Рустама.

– Я тоже хочу все знать, как вы, Владимир Иванович, – сказал он.

– Ну, я не знаю и сотой доли того, что известно науке, – улыбнулся Владимир Иванович. – Но разбираться в геологических явлениях, конечно, необходимо.

– Владимир Иванович, а как вы стали геологом? – спросила Вера.

– Очень просто – мальчишкой заинтересовался щебнем на железнодорожном полотне, – отозвался он. – Я принес домой горсть камней, и отец, путейский инженер, стал показывать мне каждый минерал: листочки слюды, прозрачные кристаллы кварца, кубики полевого шпата. С этого урока минералогии и началось мое увлечение камнями, а потом, естественно, и геологией...

Недалекий жалобный плач заставил всех на мгновение примолкнуть.

– Господи, – с болезненной гримасой сказала Вера, – никак не могу привыкнуть, что это шакалы. Все кажется, что это ребеночек плачет, просит о помощи...

С шакалами и произошла под утро забавная история. На рассвете Джумабай, который не любил спать в палатке, а предпочитал ночевать у догорающего костра, вдруг разбудил всех своими криками и проклятиями. Когда Морозов первым выскочил из палатки и подбежал к потухшему костру, он увидел Джумабая с сапогами в руках. Как рассказал сконфуженный Джумабай, он проснулся от легкого шороха у своих ног, приподнялся и увидел, как две небольшие тени метнулись в темноту. Мгновенно сообразив, в чем дело, он с воплями бросился вдогонку, и испуганные шакалы бросили украденные было сапоги.

– Какой нахальный чикалка-, – бормотал Джумабай, ощупывая голенища, – совсем людей не боится. Так у нас зовут шакалов.

После этого происшествия спать уже не ложились, а решили пораньше выйти в путь.

В этот день Владимир Иванович и Вера решили обследовать часть плато, изрезанную глубокими оврагами, впадающими в речную долину, Рустаму поручили собрать образцы пород у подножия гребня, а Дима вызвался сходить на разведку вверх по ущелью. И только Джумабай, который занимался хозяйством отряда, остался в лагере.

И вот, выбираясь из одного такого оврага, Владимир Иванович и Вера вдруг увидели Джумабая верхом на лошади. В поводу он вел серого коня начальника экспедиции. Очевидно, случилось нечто необычное, и оба поспешили ему навстречу. А когда приблизились, Джумабай озабоченно крикнул:

– Начальник, Дима скала полез! Вот, письмо оставил...

– Я так и знал, – побледнел Владимир Иванович, прочитав записку.

Он решил, что они с Джумабаем сейчас же двинутся в ущелье, а Вера пусть возвращается домой. Ведя коней в поводу, они осторожно спустились вниз по размытому склону оврага, затем по его дну выбрались в долину реки и вдоль берега поскакали к ущелью. По дороге Джумабай рассказал, что перед обедом стал прибирать в палатках и нашел записку...

Каньон надвинулся на всадников крутыми сумрачными склонами. Каменистая тропа тянулась по уступам метрах в пятидесяти над ревущей водой, а выше ее на сотни метров громоздились скалы. Всадники шагом ехали по тропе, внимательно оглядывая стенки ущелья, особенно там, где появлялась хоть малейшая возможность взобраться наверх. Так добрались они почти до середины каньона, когда Морозов, едущий первым, увидел сначала один, а затем и другой ботинки Димы.

Они спешились. Владимир Иванович остался на месте, а Джумабая послал вперед, чтобы он прошел еще метров сто и вернулся. Склон здесь был наиболее пологим из всех мест, что они проехали, и, вероятно, Дима заранее наметил его для подъема на гребень.

Ощупывая глазами каждую трещину в скале и каждый кустик в расселинах, Владимир Иванович добрался взглядом до более крутого и открытого участка, но не обнаружил никаких следов пребывания там человека. За этим участком склон снова становился более пологим и постепенно скрывался из глаз.

Вернулся Джумабай. В одной руке он держал геологический молоток, а в другой нес брезентовую сумку, куда Дима обычно складывал свое полевое снаряжение: горный компас, записную книжку, зубило и мешочки для образцов. Все это было на месте, только у компаса разбилось стекло и погнулась ось под магнитной стрелкой.

Теперь можно было мысленно восстановить маршрут Диминого восхождения. Очевидно, он взбирался на скалы, постепенно сдвигаясь вверх по ущелью. Сначала в трудном месте сбросил вниз башмаки, потом тяжелый молоток и, наконец, перед отвесным участком, и брезентовую сумку. А дальше Дима либо преодолел этот участок и выбрался на более пологое место, либо сорвался и упал в бурные воды реки.

Высказав эти соображения Джумабаю, потрясенный Владимир Иванович заявил, что теперь сам попробует взобраться на скалы. Он понимал, что затея его неразумна и что скорее всего он уже не встретит Диму на этих склонах. Однако Морозов просто не мог вернуться в лагерь, не предприняв последней попытки спасти товарища.

Опоясавшись веревкой, он осторожно стал подниматься вверх по склону, повторяя предполагаемый путь Димы. С большим трудом он преодолел первые сто метров до того места, где склон становился крутым и голым. Владимир Иванович попробовал все же продвинуться дальше, но вскоре цепляться стало не за что, и он ясно осознал, что если будет упорствовать, то непременно сорвется в пропасть. И тогда он спустился к Джумабаю.

Делать нечего, надо было возвращаться в лагерь. Выбравшись из ущелья, Владимир Иванович и Джумабай спустились на несколько километров вниз по реке, в надежде найти хотя бы тело Димы, быть может, застрявшее между камней или выброшенное на берег. Но ничего не обнаружили и, подавленные, повернули домой.Вера, увидев их одних, разрыдалась и убежала в палатку.До глубокой ночи они сидели у костра, тихо переговаривались и вспоминали Диму, которого успели полюбить.

Глава 15 Шашлык из молодого барашка

Инженер Смирнов неожиданно получил письмо от дочери. Вечером нашел в почтовом ящике вместе с газетами. И хотя письмо было явно подметным, без почтовых штемпелей, он не сомневался, что оно от Елены и написано ее рукой.

Она писала, что после Маньчжурии и скитаний по разным странам они с мужем перебрались во Францию и осели в Париже. Впрочем, «осели» не то слово, потому что в Париже они тоже чужие и их ничто с этим городом не связывает. Только пусть он, пожалуйста, не вспоминает Париж своей молодости, потому что с тех пор все изменилось: и люди, и сам город. Теперь он полон автомобилей, а место богатых русских заняли богатые американцы.

Он приезжал в Париж состоятельным человеком, и за его франки его встречали с парадного входа поклонами и улыбками. А они попали в Париж с черного хода, где рассыпана угольная крошка и валяются капустные листья. Он даже не представляет, как беспощадны французские буржуа к беднякам, да еще и эмигрантам.

Серж перепробовал разные занятия, был даже шофером такси, но таких, как он, господ офицеров, в Париже тысячи, и они отбивают друг у друга кусок хлеба. Серж говорит, что если бы был помоложе и один, то пошел бы в Иностранный легион.

Дети растут ни русскими, ни французами, и она боится, что они вырастут просто сыновьями бедняков, детьми из предместья.

Тяжело жить на чужбине, но и в России, говорят, не легче. О России здесь ходят бог знает какие слухи, и газеты пишут всякие ужасы. Притом же Серж так много послужил белому движению, что большевики его, конечно, не простят. Он шутит, что скорее предпочтет Кайенну, чем Сибирь...

Это было сумбурное и отчаянное письмо человека, который получил возможность выговориться без стеснения. В конце она просила о помощи и писала, что если отец может помочь, то пусть это сделает через известных ему добрых друзей.

С тяжелым чувством прочитал инженер это письмо. Дочь и внуки, которых он почти не знал, в сущности, было все, что оставалось для него дорогого на земле. И он хотел помочь дочери, тем более, что часть своего состояния ему все же удалось сберечь. Сразу после Февральской революции он начал понемногу ликвидировать свои дела и на всякий случай скупать золото и драгоценности, так что Октябрь и национализация не застали его врасплох.

Не составляло большого труда превратить долю этих сокровищ в валюту, однако передать деньги можно было только через «добрых друзей». А Смирнова возмущала и коробила сама мысль, что тем самым он добровольно попадет в приготовленную для него ловушку.

Он прекрасно понимал, что вся эта история с письмом подстроена и что если он откликнется на отчаянный призыв дочери, то от него, без сомнения, потребуют плату за услугу. И вряд ли удастся отделаться разовой платой. На этот путь только стоит ступить...

Больше всего Смирнов хотел, чтобы его оставили в покое. Прожить остаток жизни вместе с дочерью и внуками, чтобы родная рука закрыла ему глаза, – вот, пожалуй, и все, что желал теперь старый инженер. К новой власти он готов был относиться лояльно, ну а в возвращение старого строя просто не верил.

Правда, оставалась слабая надежда на перерождение самой Советской власти. Слухи о концессиях, об иностранном капитале, возникшие с началом новой экономической политики, взбудоражили было старого инженера. Вот когда пригодились бы материалы из архива, которые, как полагал сам Смирнов, он спас от гибели. Однако ни с концессиями, ни с арендой горнопромышленных предприятий ничего не вышло, и он с сожалением отказался от надежды вновь открыть собственное дело.

Он думал, что смирился и успокоился. Однако, когда к нему пришли из экспедиции и попросили помочь, чувство собственника, чувство владельца вспыхнуло в нем с новой силой. Ведь соглашение со Стрешневым на самом деле было подписано, и только война помешала начать разработку месторождения. И хотя Смирнов в душе чувствовал, что все эти бумаги лично ему вряд ли пригодятся, расстаться с ними он не нашел сил.

И уж менее всего он хотел, чтобы материалы из архива попали в руки Шиманского и тех, кто за ним стоял. Эти господа безнадежно проиграли Россию еще в семнадцатом году, а банкротов старый инженер презирал.

И все же именно с этой компанией ему надо было вести дела, и, как человек действия, Смирнов на следующий же вечер отправился к Шиманскому. Лев Станиславович принял его с неизменной любезностью и пригласил гостя посидеть в духане. Они заняли отдельный столик в углу. Заказав шашлык и красное вино, Шиманский доверительно наклонился к собеседнику:

– Виктор Григорьевич, я весь внимание...

– Я получил письмо, – сказал Смирнов, не глядя на Шиманского, – в котором меня просят обратиться к так называемым добрым друзьям. Но прежде я хотел бы вас спросить: знаете ли вы, о чем это письмо и кем оно написано?

– Но, Виктор Григорьевич, – изумился Шиманский, – я, право, не читаю чужих писем.

– Тогда как же я узнаю, – невозмутимо продолжал Смирнов, – что именно вы – мой добрый друг?

– Ах, вот оно что, – засмеялся Шиманский, – вы меня проверяете. Да, да, да... Ну, хорошо, скажем так: письмо из Парижа от вашей дочери. Больше я ничего не знаю...

– В самом деле? – иронически покосился Смирнов.

– Клянусь девой Марией! – воздел глаза к потолку Шиманский.

– Добро, – согласился Смирнов. – В своем письме дочь просит меня о помощи. Что, положение эмиграции действительно такое тяжелое?

– Если верить нашей прессе... – улыбнулся Шиманский.

– Ладно, оставим, – сказал Смирнов. – Итак, я могу собрать некоторую сумму в валюте, а вы, то есть добрые друзья, беретесь передать эти деньги дочери?

– Так, – подтвердил Шиманский.

– Я, разумеется, не спрашиваю, как вы это сделаете, – продолжал Смирнов, – это меня не касается. Но две вещи я хотел бы знать заранее. Первое, какие гарантии я могу получить, что эти деньги действительно попадут в руки дочери?

– Мое честное слово, – невозмутимо ответил Шиманский.

– И это все? – поднял брови Смирнов. – Понятно, гарантий вы не даете. Ну что ж, глупо было бы с моей стороны требовать от вас расписку. Риск есть риск...

– Да вы не сомневайтесь, Виктор Григорьевич, – сказал Шиманский, – деньги ваши дочь получит раньше, чем вы думаете.

– Мне остается только поверить, – пожал плечами Смирнов. – Ну, допустим. Теперь второе: какую плату вы намерены с меня потребовать за эту услугу?

– Никакой, – ответил Шиманский.

– Простите, не понял? – отозвался Смирнов.

– Никакой, – безмятежно повторил Шиманский.

– Может быть, вы скажете, что помогать ближним – это наш христианский долг? – усмехнулся Смирнов. – Я вам не поверю.

– Не имею, что сказать, – развел руками Шиманский.

– Дело ваше, – заключил Смирнов, – я не намерен с вами торговаться. Тогда послушайте мои условия. Я уже стар, хочу оставить службу и поселиться на покое. Если вы поможете мне уговорить дочь вернуться в Россию, я готов передать вам интересующие вас материалы. Прошу вас так и сообщить...

– Слово в слово, – пообещал Шиманский. – С позволения коллеги, шашлык стынет. Духанщик божится, что из молодого барашка...

Глава 16 Находка

– Дима пришел! Дима вернулся!

Этот возглас Джумабая взбудоражил на рассвете весь лагерь. Голый по пояс и босиком, в ссадинах и запекшейся крови, Дима в изнеможении опустился возле потухшего костра. Джумабай усадил его на кошму, накинул на плечи свой халат. А через полчаса, обмывшись, переодевшись и утолив первый голод, Дима оживленно рассказывал:

– Сам не знаю, как я уцелел. Примерно на трети пути я попал в безвыходное положение. Передо мной простиралась почти отвесная стена, и я не видел возможности ни подняться наверх, ни спуститься вниз. Честное слово, оставалось только прыгнуть в пропасть: сил цепляться за выступы скалы у меня уже не оставалось. А она словно подталкивала меня: прыгай, лети...

И все же я решил не сдаваться. И полез наверх. Как мне удалось преодолеть этот участок, я просто не помню... Наконец я выбрался на более пологое место и только тогда почувствовал, как у меня дрожат руки и ноги. Пришлось долго отдыхать, прежде чем удалось прийти в себя. К счастью, таких отвесных скал больше не попадалось, и через несколько часов я всетаки взобрался на вершину.

Дух захватывало, когда я смотрел вниз. Даже не верилось, что я смог взобраться по этим кручам. Однако мне предстояло еще возвращаться кружным путем в лагерь, а это, поверьте, оказалось не легче, чем подниматься на скалы. Я шел весь вечер и всю ночь, и это была просто пытка – ступать в темноте по острым камням босыми ногами. В общем, никогда в жизни не стану в одиночку затевать такие восхождения. Я виноват, но вы уж простите: горы меня и так хорошенько проучили... Да, – вспомнил Дима, – когда я уже спускался вниз, я видел трех всадников. Двое из них были вооруженные мужчины, а третий, кажется, женщина. Я обрадовался и хотел им крикнуть, но они скрылись за скалой. Похоже, держали путь на юг, в сторону гор, и, если бы не женщина, я бы поручился, что это басмачи. Так что не знаю, может, мне и повезло, что я не успел их окликнуть...

– Ничего, – философски заметил Джумабай, – с коротким языком жизнь длиннее.

– Да, еще, – продолжал Дима. – По пути мне все же удалось раздобыть несколько образцов пород, в том числе и эти окаменелые ракушки. Я их извлек из пласта известняка.

И он протянул товарищам горсть мелких обломков, которые тут же с интересом разобрали.

– Находка действительно ценная, – подтвердил Владимир Иванович, внимательно рассматривая ракушку. – Теперь мы сможем ее препарировать и установить точный возраст пород, слагающих гребень. Но приблизительно можно сказать, что эта ракушка – типичный представитель древнего моря, раскинувшегося здесь в каменноугольный период. Иными словами, этому почтенному образцу должно быть не менее шестидесяти миллионов лет...

Через день утром отряд покинул санитарную станцию. Ни в одном из собранных образцов приборы не нашли даже следов радиоактивности, не удалось ее обнаружить и в воздухе, так что участники экспедиции без особого сожаления оставили эти места. Накануне вечером, обсуждая предстоящий маршрут, решили, что надо подняться вверх по реке в соседнюю долину и продолжить изучение местности по другую сторону хребта.

Знакомой уже тропой, пробитой в скалах, отряд двигался по ущелью. Стояла тишина, только внизу глухо ревела река. На перекатах она бурлила, как в котле, и поверхность реки была покрыта клочьями белой пены.

Владимир Иванович вначале беспокоился за верблюда, но животное так же равнодушно шагало с грузом по каменистой тропе, как раньше – по солончакам и траве, и он еще раз убедился в правильном выборе Джумабая. Верблюд действительно стоил двух, а то и трех лошадей.

Часа через полтора утомительного пути скалы, наконец, раздвинулись и тропа, словно с облегчением, нырнула к реке. Узкая речная долина постепенно становилась все шире, переходя в зеленые холмы. Джумабай, как обычно труси́вший впереди на своей лошадке, повернул в сторону видневшейся между холмами небольшой рощи, где находилось небольшое киргизское селение.

Первыми навстречу отряду выбежали собаки, на их лай высыпали дети, появились женщины. Не обращая на них внимания, Джумабай уверенно направил свою лошадь к самой большой сакле, расположенной в абрикосовом саду. Здесь жил элликбаши – старшина селения. Хозяин, пожилой киргиз, оказался дома и встретил гостей со степенным радушием. Лошадей расседлали, верблюда развьючили и отвели пастись, а гостей усадили на кошмы на возвышении перед саклей.

Вера, успевшая заглянуть в среднюю из трех дверей, сообщила, что такие же кошмы да ситцевые одеяла составляют все убранство комнаты. В углублениях стен стоит посуда, а на самих стенах висят халаты, старые ружья и сабли.