Ущелье Шайтана

Поиски на склонах и в мелких пещерах по другую сторону известнякового хребта снова не дали никаких результатов. Ничего утешительного не принесли и показания приборов. Радиоактивность местности в речной долине была ничтожной, и Вера, которая обслуживала приборы, сообщила об этом с виноватым видом.

Надо было продолжать путь. За вечерним чаем, обсуждая ближайший маршрут, решили подняться дальше вверх по реке и исследовать ее истоки. Киргизы, живущие в селении, подтвердили, что пройти вдоль реки можно, но предупредили, что на пути встречаются овринги.

Выступили рано утром. Вскоре скрылись из виду плоские крыши поселка. Стояло начало лета, трава еще не выгорела, и в ней деловито шуршали черепахи. Впереди высились горы главного Алайского хребта, чьи снеговые вершины казались выше, чем были на самом деле.

Путешественники незаметно спустились с зеленых холмов в речную долину, которая постепенно превратилась в ущелье. Густые заросли боярышника, шиповника, диких яблонь и груш привольно разрослись по ущелью, представляя собой труднодоступную чащу. Тропа то поднималась по карнизам, извиваясь змеей, то опускалась в глубину ущелья, обдавая всадников запахом сырости и плесени.

Две громадные скалы нависли над берегами реки. Несколько связанных длинных бревен с настилом из хвороста представляли весьма ненадежный мост не более аршина шириной. Внизу с ревом бурлила вода, заглушая голоса.

Джумабай, не слезая с коня, переправился на другой берег, а потом спешился и провел вьючную лошадь, которую киргизы дали взамен верблюда, оставленного в поселке. Все последовали его примеру.

Выбирая естественные карнизы и террасы, тропа переходила то на один, то на другой берег реки, так что за две версты пути Владимир Иванович насчитал почти дюжину узких и жидких мостов. Под конец путешественники стали переходить их, подобно горцам, не слезая с коней, и это оказалось хорошей тренировкой перед оврингом.

И вот начался овринг. Там, где карниз обрывался, в трещины отвесной стены горцы вбили бревна длиной в полторадва аршина. Поперек этого подвижного и шатающегося основания наложили жерди, а сверху набросали хворост и камыш.

Опустив голову и насторожив уши, ступила лошадь на зыбкий мост. Тонкие бревна, вставленные в расселины скалы, подались под тяжестью коня со всадником и заскрипели, как живые. Осторожно ступая по скользкой подстилке, которая гнулась под ногами, лошадь шаг за шагом преодолевала овринг.

Владимир Иванович старался сидеть неподвижно и в то же время спокойно, чтобы ничем не мешать лошади. Но в душе он тревожился за своих молодых товарищей, особенно за Веру, чья спина двигалась у него перед глазами. Хуже всего, что в случае беды он никак не смог бы им помочь. Впрочем, Вера, кажется, держалась молодцом.

Вдруг лошадь задрожала и боязливо остановилась перед зияющей дырой. Настил здесь провалился в бездну, и голые жерди торчали, словно кости скелета. Нервно храпя, животное переступило дыру, ставя копыта на скрещение жердей с балками. Владимир Иванович перевел дух.

Наконец, через десяток шагов лошадь стукнула копытом о камень. Снова начинался неширокий карниз, который теперь представлялся чуть ли не доро́гой. И очередной шаткий мостик на пути всадники преодолели без всякой опаски, а Дима – так даже плюнул в бурлящую воду.

На каменистой площадке за мостом Владимир Иванович велел остановиться и отдохнуть. Он знал, что после преодоленной опасности люди невольно становятся самоуверенными, и предостерег от беспечности. В сущности, все равно, заметил он, с десяти ли метров сорваться в реку или со ста.

– Когда вода выше головы, какая разница – на одно копье или на десять, – подтвердил Джумабай.

Вера, которая первой призналась, что она отчаянно струсила, когда под копытами лошади дрогнул настил и заходили бревна овринга, теперь расспрашивала всех о том, что они сами чувствовали. Все охотно признались в пережитых страхах, и только Джумабай, ухмыльнувшись, ответил, что он ничего не боялся.

– Как, неужели тебе не было страшно? – не поверила Вера.

– Нет, – безмятежно повторил Джумабай.

– Но ведь ты мог сорваться и упасть в пропасть, – продолжала допытываться Вера.

– Это не страшно, – с улыбкой заметил Джумабай. – Ведь душа моя будет жить вечно. Только тело разобьется и освободит душу, которая улетит к престолу аллаха.

Эта проповедь восточного фатализма поразила Веру.

– Ты это серьезно говоришь? – усомнилась она. – И ты правда во все это веришь? Но ведь ты даже не молишься своему аллаху.

– Э, разве Верахон не знает, что коран не требует от путешественника обязательных молитв в пути? – возразил Джумабай.

– Да не верьте вы ему, Вера Сергеевна, – с досадой вмешался Рустам, – он вам что хотите наговорит. Правоверный нашелся...

– А ты не учи своего дедушку кашлять, – добродушно отозвался Джумабай.

Вскоре караван двинулся в дальнейший путь по левому берегу реки, незаметно поднимаясь все выше в горы. Высота вроде бы не чувствовалась, но дышать все же приходилось чаще, чем обычно.

Новая теснина выросла перед путешественниками. Тропа вдоль широкой осыпи в очередной раз спустилась к реке и оборвалась перед разрушенным мостом. Озадаченные участники экспедиции столпились у переправы.

Собственно, разрушенной оказалась лишь середина моста, очевидно, снесенная водой во время последнего ливня в горах. А может, это сделали басмачи.

Путешественники огляделись. Владимир Иванович заметил, что в скалах высоко над осыпью лепится арча. Добраться до самих деревьев не было никакой возможности, но на склоне был разбросан бурелом. Вот егото и решили собрать и снести к реке.

Раскинувшись цепью, путешественники медленно двинулись вверх по склону. А через час у моста уже громоздилась целая куча бурелома. Из этой кучи удалось отобрать лишь несколько тонких и кривых стволов, перекрывавших провал, так что строить мостик Владимиру Ивановичу пришлось по всем правилам инженерного искусства.

Когда переправа была готова, Джумабай вызвался первым перейти на другую сторону, заявив, что если он по воле аллаха пройдет, то пройдут и все остальные, а если провалится, то уж провалится. Но Владимир Иванович возразил, что аллах на небе, а в экспедиции его наместник он, Морозов, и поэтому ему идти первым.

Балансируя, он перешел шаткий мостик и закрепил на его конце веревку, держась за которую все без труда перебрались на противоположный берег. Вьюки перетащили по мосту волоком, так что через полчаса люди и вещи оказались на правом берегу реки.

Теперь предстояло, пожалуй, самое трудное – переправить через реку лошадей. О том, чтобы пустить их одних вплавь, нечего было и думать: поток несся с громадной силой и неминуемо разбил бы животных о камни. И Владимир Иванович решил применить способ, который, как он слышал, использовали на горных речках для переправы коней.

К шее одной из лошадей привязали длинную веревку, а другой се конец, перекинув через реку, закрепили вокруг устоя моста. Затем Дима, который оставался на противоположном берегу, загнал лошадь в воду. Течение немедленно подхватило ее и отнесло на всю длину веревки, которая натянулась как струна. Наступил критический момент. Казалось, веревка вотвот лопнет. Но, к счастью, она выдержала, и умное животное само выкарабкалось на берег. Таким образом переправили на левый берег и остальных лошадей.

Усталые, но вместе с тем возбужденные и счастливые, что все обошлось благополучно, тронулись снова в путь. И, словно в награду за все испытания, ущелье вскоре расступилось и впереди показался зеленый луг, ярко освещенный солнцем.

Глава 21 Курбаши

– Та -ак, – протянул Курбан Али, окинув взглядом стоящих перед ним «заготовителей».

Шкабардня и Дудура вытянули руки по швам, словно в былые времена перед начальством, Павел Реутов опустил голову, и только Петр встретил жесткий взгляд курбаши.

– Ты главный, – бросил ему Курбан Али, – говори...

– А что говорить? – нехотя отозвался Петр. – Напали на скупочный пункт, служащих убили, деньги забрали...

Он кивнул головой на пачки денег и золотые монеты, лежащие на ковре перед курбаши.

– Значит, вы убийцы и грабители? – брезгливо сказал Курбан Али.

Петр дернулся. Он ненавидел и боялся этого человека с бритой головой и обветренным лицом. Но в то же время чувствовал, что если их не прикончили на месте, то, значит, они нужны басмачам. Можно было предположить, что курбаши захочет взять их в свою банду.

– Мы делаем одно дело, хозяин, – возразил он. – Мы тоже ненавидим Советскую власть и убиваем ее слуг...

– Молчи, кафир! – оборвал его Курбан Али. – Мы, воины ислама, ведем с большевиками священную войну, а вы, шакалы, лишь для себя ищете добычу.

Петр примолк. Он понимал, что спорить с курбаши было бы опасно.

– Увести, – приказал Курбан Али. И кивнул Петру: – А ты останься...

По знаку курбаши Петр присел на ковер, скрестив ноги. Он напряженно ждал, что потребует от них главарь, и заранее был согласен на все, лишь бы спасти свою шкуру.

– Ты знаешь, что такое... ра дий? – огорошил его Курбан Али неожиданным вопросом.

Впрочем, Петр растерялся лишь на мгновение. О радии он имел смутное представление, но тут же решил, что лучше врать, чем признаваться в невежестве.

– Это такое вещество, – бойко ответил он.

– Какое вещество? – нетерпеливо спросил Курбан Али. – Железо, камень, глина?

– Когда ищут, то как камень, – уверенно сказал Петр. – А потом как железо...

– Значит, его выплавляют? – уточнил Курбан Али.

– Конечно, – подтвердил Петр.

– А зачем оно нужно? – испытующе глянул на него Курбан Али.

– О, это очень дорогое вещество, – заявил Петр, – гораздо дороже золота. Вылечивает от всех болезней...

– Всех, всех? – недоверчиво переспросил Курбан Али.

– Всех, – кивнул головой Петр.

Курбаши помолчал, соображая.

– Вот и мне говорили, – произнес он в раздумье. И вдруг оживился: – А зачем надо всех спасать? Разве не должны умирать от болезней те, кому по воле аллаха не суждено поправиться? Как смеют люди вмешиваться в дела всевышнего?

Петр не нашелся, что возразить, и почел за благо промолчать.

– Сейчас в горах, – продолжал Курбан Али, – русские ищут этот самый радий. Может быть, он действительно существует. Но я думаю, что на самом деле они ищут золото. Вот ты и должен будешь попасть в их караван и все узнать...

В юрту внесли чай. Петр мельком глянул на женщину, закрытую до глаз платком, подумав, что курбаши, видать, здесь неплохо устроился. Когда женщина вышла, курбаши сам разлил чай.

– Мне нужно будет их убить? – с готовностью спросил Петр.

Он подумал, что самое главное – это вырваться на свободу, а там он сам решит, как быть и что делать.

– Э, не лезь в мечеть впереди имама, – отмахнулся Курбан Али. – Мне надо, чтобы ты пошел с русскими до того места, которое они ищут, и узнал, что там находится. Потом я сам решу, кто их будет убивать. Брат твой и ваши деньги пока останутся в лагере. Не знаю, что тебе дороже, но если ты убежишь, то я распорю твоему брату живот и набью его этими деньгами.

Петр постарался скрыть свое разочарование. Он подумал, что курбаши, сволочь, поразительно хорошо обо всем осведомлен.

– Я постараюсь сделать все, что ты прикажешь, хозяин, – сказал он. – Но это будет нелегко. Русские инженеры не всех берут в свой караван. Зачем я им нужен? Поэтому надо подумать, как туда попасть.

– Хм, дело говоришь, – одобрительно отозвался Курбан Али. – Ну, подумай. Мы тоже будем думать. Ступай, внутри лагеря ты свободен.

Оставшись один, он придвинул к себе золотые монеты и стал неторопливо складывать их в кожаный кисет. Золото... Если урусы ищут золото, то оно по праву принадлежит ему, хозяину гор. И он постарается первым захватить месторождение. Конечно, придется делиться и с этими, из Ферганы, и с теми, за границей. Но они будут получать золото из его, Курбана Али, рук, и он заставит их за это платить. Для начала пусть признают его главным над всеми воинами ислама. Ну а чтобы не узнали власти в долине, весь караван урусов должен будет исчезнуть.

А если они на самом деле ищут этот радий? Кто знает, как с ним надо обращаться? Э, тогда придется захватить живым одного из этих инженеров. Пусть научит добывать свой радий. Инглизы будут дорого платить за средство, исцеляющее от всех болезней...

Прервав размышления Курбана Али, в юрту вошел писарь Джурабек в сопровождении человека в запыленной одежде. Это был помощник курбаши Махмуд месяц назад посланный в Афганистан за оружием и людьми.

– Слава аллаху, живой! – поднялся Курбан Али.

Они обнялись. Через несколько минут Махмуд палван рассказывал за едой, что из за кордона он захватил с собой двадцать джигитов и караван оружия, но потерял почти половину людей, когда в кишлаке Янгикурган на них внезапно напал конный отряд милиции. Пришлось бросить и большую часть оружия.

– Они мне за это заплатят, – мрачно посулил Курбан Али. И спросил: – А что за джигитов ты привел? Вызвались добровольно?

– Добровольно, – усмехнулся Махмуд палван. – Но все же пришлось посулить каждому пятьдесят рупий в месяц. Трудно стало поднимать людей на борьбу с неверными.

И в письме от дяди, которое получил Курбан Али, слышались жалобы на трудности жизни.

«Сегодня получил от тебя письмо и пятьсот рупий, – писал дядя. – До этого я был в удрученном состоянии. Не могу забыть того ужаса, когда мы переходили Амударью почти голыми, потерявшими всё. А твое письмо и деньги меня чрезвычайно обрадовали. Ведь здесь приходится за все платить, кроме одной воды. Мой сын, а твой брат, учится в узбекском училище в Кабуле и ничего, кроме одной смены платья, не имеет. Я тебя очень прошу, не забывай нас, поддерживай...»

Деньги, все просят денег... А где он на всех наберется? Не может же он раздать им последнее добро. Нет, уж если доведется, то он никак не желает переходить голым через Амударью. А платить, в самом деле, нужно за все, скоро, наверное, придется и за каждый выстрел в неверных. Какие же это повстанцы мухаммеданы, воины ислама? Паршивые наемники, а не джигиты. Все просят, всем дай... Значит, надо снова обирать дехкан, возбуждать против себя ненависть населения. Впрочем, к нему неожиданно сами приплыли деньги захваченных урусов...

– Пиши, – бросил он Джурабеку. – «Вчера из вашего кишлака Янгикурган враги сделали нападение на наше войско. Семерых превратили в великомучеников и взяли в добычу девять лошадей. Доводится вам немедленно собрать с жителей кишлака девять лошадей и три тысячи таньга. А если кто из дехкан вздумает уклониться от исполнения своего мусульманского долга, того ждет строжайшее наказание...»

Глава 22 Интересный разговор

Темной, ненастной ночью при попытке перейти границу был задержан нарушитель. При обыске у него нашли документы на имя Никитина, пистолет, шифр и пять тысяч рублей советских денег.

На допросах в Фергане Никитин назвался Цухановым, во всем признался и согласился сотрудничать с ГПУ. Он рассказал, что после гражданской войны бежал в Иран, был завербован в Мешхеде английской разведкой и после обучения направлен через границу для связи с подпольной вредительской организацией, действующей в горной промышленности Узбекистана.

Цуханова привезли в Коканд и поселили в условленном месте. Три дня пролежала записка в тайнике в городском сквере, пока ее не извлек оттуда неизвестный мужчина, в тот же вечер уехавший в Фергану. За ним установили наблюдение и выяснили, что это инженер Шиманский из управления нефтяных промыслов.

Он был известен своими связями с винным торговцем Азизовым. А за Азизовым следили с тех пор, как он появился в Фергане...

Областной отдел ГПУ находился в том же помещении, где раньше располагалась ЧК. И Смирнов, которому однажды уже довелось побывать в этом здании, с любопытством оглядел приемную. Помнится, у окна раньше высился кипятильный куб, и сотрудники, как на вокзале, бегали к нему с чайниками. А теперь вместо куба стоял бачок с питьевой водой и кружкой на цепочке. Смирнов невольно усмехнулся этой мере предосторожности.

– Гражданин Смирнов? – спросил дежурный, возвращая повестку. – Третья дверь по коридору направо...

На третьей двери по коридору направо висела табличка: «т. Подольский». Смирнов постучал, приоткрыл дверь и, услышав: «Подождите, пожалуйста!» – присел на скамейку. Как на прием к врачу, подумал он. Ну что ж, он пришел точно, как было указано в повестке. А там как хотят. Когда надо будет – позовут.

Он огляделся. На всех дверях виднелись канцелярские таблички, а раньше, помнится, обходились простыми бумажками. И вместо разнокалиберных стульев теперь стояли аккуратные скамейки. На скамейках кое где сидели люди, что придавало помещению дополнительное сходство с поликлиникой, если бы не решетка в окне в конце коридора.

На дворе стоял жаркий летний день, а здесь, за толстыми стенами старой казенной постройки, было тихо и прохладно. Однако старый инженер не верил мирному облику этого учреждения и постарался подготовиться к предстоящему разговору. Он догадывался, что речь пойдет о недавней аварии на буровой.

В восточной части промыслов Санто одна из разведочных скважин дала нефть, но сама буровая при этом чуть не сгорела от внезапно вспыхнувшего пожара. Спасти новое заграничное оборудование удалось лишь благодаря самоотверженности рабочих.

Комиссия, в которой участвовал Смирнов, пришла к выводу, что причиной пожара послужил взрыв газа, а сам газ вспыхнул, по всей вероятности, от случайной искры. Это было весьма правдоподобно, однако один из членов комиссии, молодой инженер, не согласился с таким мнением, предположив вредительство.

По правде сказать, сам Смирнов вовсе не был так уж уверен, что пожар начался от случайной искры, но согласиться с молодым инженером значило вызвать новое расследование, которое могло бы зайти бог знает как далеко. А главное, значило показать свою нелояльность к Шиманскому и всей его компании, с которыми теперь были связаны жизненные планы старого инженера.

У него в кармане как раз лежало новое письмо от дочери, которое он нашел в почтовом ящике вместе с повесткой. Елена писала, что деньги она получила и они им очень помогли, потому что Серж уже был просто в отчаянии. Далее она писала, что после всех скитаний на чужбине она не желала бы ничего лучшего, чем жить на родине рядом с отцом, но что она не может бросить мужа, который страшится возвращаться в Россию. Сейчас в эмигрантских кругах ходят упорные слухи, что скоро будет объявлена широкая амнистия бывшим участникам белого движения, и тогда, она надеется, можно будет вернуться на родину. А пока Серж наводит справки...

Серж... Смирнов помнил его довольно пустым молодым человеком и, по совести говоря, хотел бы, чтобы он провалился ко всем чертям. Он даже пожалел, что послал дочери денег: быть может, этот Серж в отчаянии застрелился бы или сломал себе голову в какой нибудь авантюре...

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился пожилой узбек, в котором Смирнов узнал мастера Раджабова с промыслов Санто. Вслед за ним в дверях появился, очевидно, сам Подольский, лысеющий мужчина с молодыми глазами. Он дружески попрощался с Раджабовым и кивнул головой Смирнову, приглашая в кабинет.

– Виктор Григорьевич, пожалуйста, прошу...

– Простите, мы разве знакомы? – спросил Смирнов, входя в кабинет.

– Нет, – улыбнулся Подольский, – но мне о вас рассказывали товарищи на промыслах. Садитесь, пожалуйста. Если ку́рите – кури́те.

Он прошел за стол, склонив голову, убрал в ящик папку с бумагами. Смирнов тем временем бегло огляделся. Непохоже было, чтобы собирались вести протокол, а значит, его вызвали не на допрос.

– А меня зовут Василий Степанович, – продолжал Подольский. – Я ведь, знаете, сам с Чимиона, еще при Нобелях начинал учеником слесаря. Потом был и бригадиром, и председателем промыслового комитета. Вы вот позже пришли, а сколько раз в первые годы после революции на нас нападали враги. Помню, Курширмат в одном из налетов захватил пятнадцать наших товарищей и всех их замучил. Но и тогда никто не покинул вышек.

– А здесь вы давно работаете? – спросил Смирнов, чтобы поддержать разговор.

– С двадцать первого года, – ответил Подольский. – Но по старой памяти слежу за промыслами, встречаюсь с нефтяниками. Вот Турсун Раджабов. В моей бригаде начинал, «шайтан машины» боялся, а сейчас на Санто мастер по добыче нефти. Так свободный труд поднимает людей.

– Ну как же, знаю, – отозвался Смирнов. – Я и то, признаться, поражаюсь, как быстро на промыслах превысили довоенный уровень добычи нефти.

– А ведь по винтику, по гаечке собирали оборудование, – подхватил Подольский. – Да и сейчас трудно. Вот жалуются товарищи, что срывают им поставки котельного железа, канатов, ремней, труб для бурения скважин и ремонта нефтепровода.

– Да, да, действительно скверно, – согласился Смирнов. – Я думаю, что нам надо налаживать централизованное снабжение всех промыслов в стране.

– Дельная мысль, – одобрительно заметил Подольский. – Ну, а с нынешним снабжением, как по вашему, нет ли здесь злого умысла?

«Начинается», – подумал Смирнов.

– Вы знаете, я лично вопросами снабжения не занимаюсь, – сказал он. – Но, по правде сказать, при нынешних трудностях и нехватках не надо никакого злого умысла, чтобы сорвать поставки.

– Уходите от ответа, Виктор Григорьевич, – покачал головой Подольский.

– Нет, просто стараюсь быть объективным, – возразил Смирнов. – Вот вам простой пример: в Самарканде, в ЦИКе, издали циркуляр. Пять дней он идет по области, трое суток путешествует из области в уезд. Там его размножают и через трое суток он прибывает в район. Из района в волость он приходит опять же спустя трое суток и столько же времени идет из волости в кишлак. Итого: семнадцать суток! Так кто же здесь виноват?

– Понятно, – сказал Подольский. – Надо строить дороги, развивать автомобильное движение, прокладывать телеграф и телефон...

– Совершенно верно, – подтвердил Смирнов.

– Полностью с вами согласен, – развел руками Подольский. – И об организации централизованного снабжения, и о развитии транспорта и связи. И все это будет, Виктор Григорьевич, не сомневайтесь. Но давайте все же вернемся к нашему случаю.

– Так этот случай как раз и является следствием нашей общей отсталости, – не сдавался Смирнов.

– Только ли? – усомнился Подольский.

Старый инженер лишь пожал плечами.

– Ну, хорошо, а пожар на буровой? – спросил Подольский.

– Вам, наверное, известно заключение комиссии? – ответил Смирнов.

– Прочитал, – заметил Подольский, раскрывая папку. – Значит, стихия?

– В таких случаях говорят: «форс мажор», обстоятельство, которое нельзя было предотвратить, – сказал Смирнов.

– И надо же, чтобы этот «форс мажор» случился именно с заграничным оборудованием, – тряхнул головой Подольский. – Вы инженер и лучше меня знаете все преимущества вращательного бурения перед ударным. Если бы буровая сгорела, когда б мы добрались до этой нефти?

– Ну, с нашими старыми станками не до глубокого бурения, – отозвался Смирнов.

– Вот видите, – отметил Подольский. – Значит, задержка была бы не менее, чем на год. А кроме того, убытки – ведь мы за эти станки золотом платим. Между прочим, есть сведения, что до революции на этой площади уже производилась разведка и одна из скважин тоже дала нефть.

– Впервые слышу, – пробормотал Смирнов.

– Да, но все документы между тем пропали, – бросил на него взгляд Подольский. – Об этом вы, наверное, слышали?

– Вы имеете в виду архив окружного горного управления? – уточнил Смирнов. – Ну, об этом все знают...

– А о том, что новые трубы заметно снизили пропускную способность нефтепровода, тоже всем известно? – спросил Подольский.

– Простите, не понял, – признался Смирнов. – Насколько я знаю, нефтепровод прокладывали еще в начале века.

– Это так, – подтвердил Подольский. – Но ремонтировали его после революции. Вот на этих то участках и установили трубы меньшего, чем требовалось, диаметра.

– Наверное, не было нужных труб? – предположил Смирнов. – Хотя для вас это, впрочем, не оправдание

– А для вас? – посмотрел на него Подольский. – Я вас спрашиваю как специалиста?

– Конечно, это безобразие, – признался Смирнов. – Но ведь с нами, специалистами, далеко не всегда считаются. Мы ведь теперь спецы, буржуазный элемент. А один молодой товарищ мне недавно сказал, что законы механики тоже должны подчиняться революции.

– Так и сказал? – рассмеялся Подольский. – Вообще то это было бы замечательно. Но, к сожалению, у механики свои законы. Однако у классовой борьбы, Виктор Григорьевич, тоже есть свои законы. Вот сами посмотрите: все отдельные случаи вроде бы вызваны разными причинами, а вместе они дают целостную картину этой самой классовой борьбы. Конкретно, вредительства.