Дороги мира и тропы души. Книга II: Путешествие к внутреннему стержню

Вечером, в палатке, при свете налобного фонарика, я снова перечитала эту запись и добавила ещё одну строчку: «Что это говорит о распределении сил в моей жизни?». И ответила себе честно, без прикрас, без попытки сделать вид, что всё не так страшно, как кажется: это говорит о том, что я перегружена, что я несу ответственность не только за себя, но и за то, что должны были бы нести другие, что я заменила собой другие колонны, потому что они показались мне ненадёжными, слабыми, недостойными доверия. Но замена — это не решение, это отсрочка катастрофы. Настоящее решение — это укрепить другие колонны, чтобы они могли взять на себя часть нагрузки, чтобы «Смысл» перестал быть единственным, на ком держится всё, чтобы он стал просто одной из шести граней, важной, необходимой, но не незаменимой.

Я смотрю на свой шестиугольник, на эту кривую, корявую, нарисованную на коленке фигуру, и вижу, какая колонна у меня краеугольная. Я знаю теперь, что это опасно, что это неправильно, что это не то распределение нагрузки, о котором мечтала природа, создавая свои базальтовые колонны. Но я знаю ещё кое-что: знание — это первый шаг к изменению, а незнание — это гарантия того, что всё останется как есть, будет трещать, гнуться, но не меняться, потому что для изменения нужно сначала увидеть, что именно нужно менять. Теперь я вижу. И теперь, глядя на свой шестиугольник, я начинаю понимать, куда прикладывать усилия, какие колонны требуют срочного укрепления, какие — бережного ухода, а какие, может быть, стоит вообще заменить на другие, более подходящие для нынешнего этапа жизни.

Запишите в свой дневник: какая колонна оказалась эпицентром? Было ли это ожидаемо для вас или открытие стало полной неожиданностью, как удар током, от которого перехватывает дыхание? Что это открытие говорит о распределении сил в вашей жизни — о том, как вы живёте, на что опираетесь, чего боитесь, что считаете главным, а что — второстепенным, что готовы потерять, а без чего жизнь теряет смысл? Не бойтесь честных ответов, даже если они будут горькими, даже если они заставят вас плакать, даже если они покажутся вам доказательством вашей слабости, вашей неправильности, вашей неспособности построить устойчивую конструкцию. Слабость — это не знать. Сила — это узнать и продолжать строить, даже после того, как узнали. Я сижу у базальтовых колонн, и ветер дует в лицо, и я знаю, что моя конструкция шатается, но я не падаю. Я стою. И этого достаточно, чтобы начать строить заново.

Разрушение и восстановление: когда колонны трескаются

Я обошла базальтовые колонны с другой стороны и увидела то, чего не было видно с первого взгляда, — многие из них были далеки от идеала, который так восхищал меня минуту назад. Одни были расколоты почти пополам, и в трещинах застрял чёрный песок, наносимый ветром с пляжа, другие наклонены под опасным углом, будто собираются упасть, но всё ещё стоят, третьи частично обрушены в море, где волны доедают их каменную плоть, превращая в гальку, которая когда-нибудь станет песком. Природа, которая создала эти колонны, не требовала от них вечной красоты, не настаивала на том, чтобы каждая грань оставалась нетронутой, не оценивала их по шкале «идеально — неидеально». Ей нужно было только одно: чтобы они просто были. Стояли. Держали. Выполняли свою работу, даже потрескавшиеся, даже наклонённые, даже наполовину обрушенные в ледяную воду Северного Атлантического океана.

Я смотрела на эти расколотые колонны и вдруг почувствовала странное облегчение — не потому, что чужие страдания меня утешали, а потому, что эти камни были живым доказательством того, что трещины не отменяют устойчивости. Если бы я приехала в Исландию и увидела только идеальные, нетронутые колонны, я бы, наверное, почувствовала себя ещё более ничтожной, ещё более сломанной, ещё более далёкой от той совершенной конструкции, которую, как мне казалось, должна представлять собой здоровая личность. Но я увидела трещины. Я увидела сколы. Я увидела колонны, которые, казалось бы, должны были уже рухнуть, но стояли — и стояли не одну неделю, не один год, а тысячелетия, доказывая, что устойчивость и идеальность — это не одно и то же, что можно быть потрескавшимся, но стоять, можно быть наклонённым, но держать.

Наши внутренние опоры, которые мы с таким трудом пытаемся выстроить, укрепить, защитить от любых повреждений, редко бывают безупречными — и это нормально, это не ошибка, это не наша вина, это просто свойство любой живой конструкции, любого материала, который подвергается давлению. Брак, который треснул под тяжестью обид и невысказанных слов. Увольнение, которое раскололо колонну профессиональной идентичности, заставив сомневаться во всём, чему ты научился за годы работы. Болезнь, которая наклонила колонну здоровья под опасным углом, изменив не только тело, но и отношение к жизни, к времени, к тому, что действительно важно. Смерть близкого, которая обрушила целую грань шестиугольника, и теперь на её месте зияет пустота, которую, кажется, ничем не заполнить.

Вопрос, который встаёт перед нами в этот момент, — не как избежать трещин, потому что избежать их невозможно, это всё равно что просить океан не биться о берег. Вопрос в том, как конструкция ведёт себя после того, как трещина появилась, — рассыпается ли она в прах или находит в себе силы стоять дальше, перераспределив нагрузку, изменив форму, но сохранив главное — способность держать.

Алексей Николаевич Леонтьев, один из основателей отечественной психологической школы, в своей теории деятельности утверждал, что личность не статична, не застывает раз и навсегда в какой-то идеальной форме, а перестраивается каждый раз, когда старые способы действия перестают работать, когда привычные стратегии оказываются бесполезными, когда мир предъявляет новые требования, на которые у нас нет готовых ответов6. Трещина в колонне — это как раз такой момент, когда старый способ перестал работать, когда опора, которая раньше держала, теперь трещит и грозит рухнуть, когда нельзя продолжать делать то, что делал раньше, потому что это уже не работает, не спасает, не держит. Леонтьев не говорил, что трещины — это хорошо, он не призывал радоваться кризисам и благодарить судьбу за удары. Он говорил, что личность жива до тех пор, пока она способна перестраиваться, пока в ней есть ресурс для изменений, пока она не закостенела в своей идеальной, но мёртвой форме.

Практика, которую я придумала для себя, сидя у этих расколотых колонн, называется «Реставрация» — не замена, не ампутация, не попытка сделать вид, что трещины не было, а именно реставрация, бережное, уважительное восстановление того, что когда-то было целым, а теперь изменилось, обрело новую форму, новую историю, новую ценность. Выберите одну колонну из своего шестиугольника, которая дала трещину в последние годы, — ту, о которой вы вспоминаете с болью, ту, которую вы привыкли считать «сломанной», ту, на которую вы боитесь опираться, потому что не уверены, что она выдержит. И опишите её — не как «сломанную», не как «разрушенную», не как «уничтоженную», а как изменившуюся, ставшую другой, принявшую новую форму, которую вы, возможно, ещё не научились видеть, потому что слишком заняты оплакиванием старой.

Не торопитесь, не пытайтесь угадать «правильный» ответ, не подгоняйте себя под чьи-то ожидания. Просто сядьте с блокнотом, вспомните ту колонну, которая треснула, и честно, без прикрас, без попытки сделать вид, что ничего не случилось, опишите, как именно она изменилась. Может быть, ваша колонна «Семья» треснула после развода, но в трещине этой, в этой пустоте, которая образовалась на месте привычного, вдруг проросло что-то новое — например, способность быть одной, не умирая от одиночества, или умение выбирать людей, а не соглашаться на тех, кто просто оказался рядом. Может быть, ваша колонна «Дело» раскололась после увольнения, и вы вдруг обнаружили, что ваша профессиональная идентичность — это не только должность в конкретной компании, не только строчка в резюме, а навыки, знания, опыт, которые остаются с вами, даже когда работодатель говорит «мы больше не нуждаемся в ваших услугах».

Я смотрела на свою колонну «Здоровье», которая треснула несколько лет назад, когда я вдруг перестала быть «вечно здоровым человеком», который не помнит, когда в последний раз брал больничный, и превратилась в того, кто вынужден считаться с телом, слушать его сигналы, отказываться от того, что раньше казалось необходимым, потому что тело сказало «нет». Тогда, в тот момент, я воспринимала эту трещину как катастрофу — казалось, что жизнь кончена, что я больше никогда не буду такой энергичной, такой продуктивной, такой неутомимой, какой была раньше. Но теперь, стоя у базальтовых колонн и глядя на их трещины, я вижу, что эта колонна не сломалась — она изменилась, стала другой, приняла новую форму, и в этой новой форме есть свои преимущества, о которых я раньше не подозревала. Я научилась отдыхать, чего не умела делать совсем. Я научилась говорить «нет» тому, что меня разрушает. Я научилась ценить каждый день, когда ничего не болит, как подарок, а не как норму, не заслуживающую внимания.

Посмотрите на свою треснувшую колонну — не как на поражение, не как на доказательство вашей слабости, не как на приговор, который выносит вам жизнь за какие-то неведомые грехи. Посмотрите на неё как на часть вашей уникальной геологии, как на след давления, которое вы выдержали, как на доказательство того, что вы не рассыпались, когда должны были, по всем законам физики, рассыпаться. Что изменилось в этой колонне? Какие новые свойства, качества, возможности у неё появились после того, как она треснула? Может быть, она стала более гибкой, более чуткой, более способной к состраданию — к себе и к другим. Может быть, трещина открыла доступ к чему-то, что было скрыто за идеально гладкой поверхностью, — к глубине, к сложности, к той самой многомерности, которой так не хватало, когда всё было гладко и правильно. Может быть, без этой трещины вы бы так и не узнали, на что способны, когда опора, на которую вы привыкли опираться, вдруг исчезает и вам приходится стоять на своих ногах, даже если они дрожат.

Вот и я, глядя на свои колонны, вдруг поняла, что трещина в «Смысле» — та самая трещина, которую я обнаружила, когда поняла, что моя краеугольная опора перегружена и вот-вот рухнет, — это не конец, а приглашение. Приглашение к перестройке, к ревизии, к тому, чтобы наконец перестать возлагать на одну колонну вес, который должны были бы нести шесть, и начать укреплять другие грани, чтобы они могли взять на себя часть нагрузки. Трещина — это не сигнал «бросай всё, спасайся кто может», это сигнал «остановись, посмотри, перераспредели». Это не катастрофа, это диагностика. Это не смертельный диагноз, это результаты обследования, которые показывают, какие органы работают на износ и требуют срочного внимания, а какие, наоборот, бездействуют и могут быть приведены в чувство, чтобы взять на себя часть работы.

Леонтьев утверждал, что личность перестраивается — и это перестройка никогда не бывает лёгкой, никогда не бывает безболезненной, никогда не обходится без потери чего-то привычного, уютного, знакомого. Но если личность не перестраивается, если она цепляется за старые формы, которые уже не работают, — она умирает, не физически, конечно, а психологически, превращаясь в музейный экспонат, в идеально сохранившийся, но давно мёртвый образец того, кем она когда-то была. Трещина — это не смерть, это возможность. Возможность стать другой. Возможность обрести новую форму, которая, возможно, окажется более устойчивой, чем старая, идеальная, нетронутая, но хрупкая, как стекло, которое разбивается от одного неосторожного прикосновения. Потрескавшийся базальт прочнее гладкого. Потрескавшаяся психика — устойчивее той, которая никогда не знала ударов.

Я вспомнила одну колонну, которая треснула у меня несколько лет назад, — колонну «Вера в справедливость мира», которую я даже не вписала в свой шестиугольник, потому что она рухнула полностью, не оставив после себя ничего, кроме груды обломков и горького привкуса во рту. Я долго оплакивала эту потерю, носила траур по наивной девчонке, которая верила, что если ты хороший, то и мир к тебе будет добрым, что труд всегда вознаграждается, а предательство обязательно наказывается. А потом, когда траур кончился, я вдруг поняла, что на месте этой рухнувшей колонны выросла новая — не такая красивая, не такая оптимистичная, не такая удобная, зато настоящая, зато честная, зато способная выдерживать удары, от которых старая рассыпалась бы в пыль. Новая колонна называлась «Я могу опираться на себя, даже если мир несправедлив». И она оказалась прочнее старой во много раз.

Трещина — не конец опоры, не приговор, не доказательство того, что вы всё делали неправильно, что вы недостаточно старались, что вы заслужили эту боль. Трещина — это приглашение к перестройке, к тому, чтобы посмотреть на свою конструкцию свежим взглядом и понять, что можно укрепить, что можно заменить, что можно оставить как есть, потому что даже потрескавшееся может быть достаточно прочным, если нагрузка распределена правильно. Иногда колонна, которая треснула, становится только сильнее, если её правильно «залить» новым опытом и смыслом, — не склеить обратно, делая вид, что трещины не было, а принять эту трещину как часть новой геометрии, как новую грань, которой раньше не существовало. Я смотрела на базальтовые колонны, на их трещины, на их сколы, на их наклоны, и видела не разрушение, а историю. Историю давления, которое они выдержали. Историю времени, которое они пережили. Историю жизни, которая продолжается, даже когда кажется, что всё кончено. Мои трещины — это не уродство. Мои трещины — это моя карта. Карта того, через что я прошла. И я не хочу её заклеивать. Я хочу научиться на неё опираться.

Диалог с базальтовыми колоннами

Ветер стих настолько, насколько вообще может стихнуть ветер в Исландии, — то есть он всё ещё дул, но уже не пытался сбить меня с ног, и в этой относительной тишине я села прямо на чёрный песок, прислонившись спиной к базальтовой колонне, и закрыла глаза. Я чувствовала холод камня даже через куртку, чувствовала его шершавую поверхность, которая когда-то была гладкой, но ветер и вода сделали своё дело, превратив лаву в пористый, потрескавшийся, но всё ещё твёрдый материал. Я сидела так несколько минут, просто дыша, просто слушая, как океан бьётся о берег, просто чувствуя под собой чёрный песок, который скрипел при каждом моём движении, будто жаловался на моё присутствие. А потом я начала говорить — не вслух, конечно, я не настолько наивна, чтобы разговаривать с камнями при других туристах, которые бродили неподалёку, щёлкая затворами фотоаппаратов, а про себя, в той тишине, которая установилась между мной и базальтовыми колоннами.

Я задала им вопросы, которые накопились за месяцы внутреннего хаоса, за годы поисков ответов, которые ускользали от меня, как вода сквозь пальцы, — вопросы о том, как стоять, когда всё внутри кричит, что пора упасть, и даже не видит смысла в том, чтобы продолжать держаться. «Как вы не рассыпаетесь под собственной тяжестью?» — спросила я, и в этом вопросе был не только интерес к геологии, но и отчаянная просьба о помощи, которую я не могла адресовать ни одному живому человеку, потому что боялась показаться слабой, боялась обременить, боялась, что меня не поймут. «Чему вы научились за миллионы лет стояния под этим ветром, который не стихает никогда, не делает скидку на усталость, не спрашивает, готовы ли вы к очередному удару?» — продолжала я, чувствуя, как холод камня проникает сквозь куртку, сквозь кожу, сквозь мышцы, добирается до костей, до того самого места, где, как мне казалось, хранится моя сила. «Что бы вы посоветовали мне, чьи опоры трещат по швам, чей шестиугольник кривой и асимметричный, чья краеугольная колонна перегружена до предела и вот-вот рухнет?» — спросила я, и в этом вопросе была вся я — уставшая, замёрзшая, сомневающаяся, но всё ещё живая, всё ещё способная задавать вопросы, даже когда ответов нет.

Методика, которую я использовала, не имеет никакого отношения к эзотерике, к мистике, к вере в то, что камни умеют говорить голосом, который можно услышать ушами. Это чистая психология проекции — механизм, который Карл Густав Юнг описал ещё в начале прошлого века, когда говорил о том, что мы проецируем своё бессознательное содержание на внешние объекты, а потом удивляемся, почему мир кажется нам таким враждебным или, наоборот, дружелюбным. Когда я задаю вопросы базальтовым колоннам, я на самом деле задаю их себе, но через посредника, который не вызовет у меня сопротивления, не заставит защищаться, не включит те самые внутренние голоса, которые шепчут «не смей», «не надо», «это опасно». Камень нейтрален. Камень не осудит. Камень просто будет стоять и слушать, и в этом молчаливом присутствии, в этой абсолютной, ничем не обусловленной готовности быть рядом, и скрыта целительная сила диалога с местом.

Ответы, которые я получила, не были голосами свыше, не были откровениями, записанными под диктовку неведомых сил, — они были образами, ощущениями, внезапными мыслями, которые приходили в голову, когда я сидела в тишине и смотрела на камень, не пытаясь анализировать, не пытаясь интерпретировать, не пытаясь отделить «важное» от «неважного». Первый ответ пришёл не сразу — я уже хотела открыть глаза и признать эксперимент неудачным, как вдруг в голове возник образ не колонны, а человека, который стоит под дождём и не пытается укрыться, не бежит, не ищет защиты, а просто стоит, подставив лицо каплям, и в этом стоянии нет ни героизма, ни отчаяния, а есть только принятие того, что дождь идёт, и это не хорошо и не плохо, это просто факт. «Мы не рассыпаемся под собственной тяжестью, — сказал мне этот образ, — потому что мы не пытаемся быть легче, чем мы есть. Мы принимаем свою тяжесть. Мы принимаем, что давление — это часть нас, а не что-то внешнее, с чем нужно бороться».

Второй ответ пришёл в виде ощущения — вдруг, ни с того ни с сего, мои плечи расслабились, будто кто-то снял с них груз, который я несла так долго, что уже забыла, каково это — стоять без этой тяжести. Я не поняла, что произошло, не смогла объяснить, почему вдруг стало легче дышать, почему напряжение, которое жило в шее и плечах последние годы, вдруг отпустило, но я почувствовала это всем телом — всем, каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервным окончанием. «Чему мы научились за миллионы лет стояния под ветром? — спросил меня этот образ, и голос его был не громким, не властным, а тихим, почти шёпотом, как будто он боялся меня спугнуть. — Мы научились не бороться с ветром. Мы научились не ждать, когда он стихнет. Мы научились стоять в нём, даже когда он сбивает с ног, даже когда кажется, что ещё секунда — и мы упадём. Мы научились, что падение — это не конец, если ты готов встать снова».

Третий ответ, самый важный, самый болезненный, самый освобождающий, пришёл в виде мысли, которая сформировалась в голове так внезапно, будто кто-то включил свет в тёмной комнате, где я блуждала годами, натыкаясь на стены и спотыкаясь о мебель. «Что бы вы посоветовали мне, чьи опоры трещат по швам?» — спросила я, и ответ пришёл не в виде слов, а в виде образа: треснутая колонна, в трещину которой кто-то заливает не цемент, который должен склеить её обратно, сделать вид, что ничего не случилось, а золото, которое заполняет трещину, превращает её в узор, в украшение, в то, что делает колонну не слабее, а прочнее и красивее одновременно. Я вспомнила японское искусство кинцуги — реставрация разбитой керамики золотым лаком, когда трещины не прячут, а подчёркивают, превращая историю разрушения в историю восстановления, в произведение искусства, которое ценится даже выше, чем целый, ни разу не битый предмет. «Мы не выбираем давление, которое нас формирует, — сказал мне этот образ. — Мы не выбираем, где и когда появится трещина, не выбираем силу удара, не выбираем, какой именно камень отколется и упадёт в море. Но мы выбираем, как остыть. Мы выбираем, чем заполнить трещины. Мы выбираем, станут ли они разломами, которые разрушат конструкцию, или узорами, которые сделают её уникальной».

Инсайт, который пришёл ко мне в тот момент, был настолько простым и одновременно настолько глубоким, что я несколько минут просто сидела с открытыми глазами, глядя на океан, но ничего не видя, переваривая то, что только что услышала — не от камней, конечно, а от самой себя, но через камни, через эту древнюю, молчаливую, выверенную геометрию, которая стала для меня зеркалом. Я не выбирала давление, которое сформировало мои колонны — не выбирала потери, разочарования, страхи, унижения, болезни, всё то, что трескало меня, сжимало, заставляло меняться, принимать новую форму, которую я так долго не могла принять. Но я могу выбирать, как остыть — в спешке, панике, отчаянии, цепляясь за старую форму, которая уже не работает, или медленно, терпеливо, с уважением к тому, что происходит, с доверием к процессу, который не обязан быть быстрым, комфортным и понятным. Я могу выбирать, станут ли мои трещины разломами, которые разрушат конструкцию, или узорами, которые сделают её уникальной, неповторимой, моей.

Вечером, в палатке, при свете налобного фонарика, я открыла дневник и записала этот диалог — не как литературное произведение, не как откровение, достойное публикации, а как рабочий материал, как черновик, как свидетельство того, что в этом месте, в этот момент, между мной и базальтовыми колоннами что-то произошло, что-то, чего я не могу объяснить, но что изменило меня, пусть совсем немного, пусть едва заметно, но изменило. Я записала вопросы, которые задавала, и ответы, которые получила — не голосами свыше, а образами, ощущениями, внезапными мыслями, которые пришли в голову, когда я сидела в тишине и смотрела на камень. Я не знаю, сработает ли эта методика для кого-то ещё, не знаю, смогу ли я повторить её в другом месте, с другим ландшафтом, в другое время, но в тот момент, у чёрных скал, под холодным ветром, она сработала — и это было главное. Я не искала универсального рецепта. Я искала то, что работает для меня.

А теперь, читая эти строки там, где вы находитесь, попробуйте сделать то же самое — не обязательно с базальтовыми колоннами, потому что, скорее всего, их нет в вашем городе, не обязательно в Исландии, потому что билеты туда стоят дорого, а времени на поездку у вас, возможно, нет. Попробуйте найти своё место — скалу, дерево, огромный валун в парке, старое здание с толстыми стенами, мост, который стоит уже сотню лет, любой природный или рукотворный объект, который кажется вам устойчивым, который вызывает у вас чувство, что он был здесь задолго до вас и останется здесь после того, как вас не станет. Сядьте рядом с ним, прислонитесь, если это уместно, или просто встаньте напротив, закройте глаза, подышите, успокойте внутренний диалог, который, как назойливый продавец, пытается впарить вам очередную порцию тревоги и сомнений. И задайте этому месту свои вопросы — те самые, которые вы боитесь задать себе, те, на которые нет ответа в учебниках и гугле, те, которые жгут изнутри, когда вы остаётесь наедине с собой в три часа ночи и не можете уснуть, перебирая в голове все свои ошибки и неудачи.

«Как ты стоишь под этим ветром?», «Чему ты научился за годы своего молчания?», «Что бы ты посоветовал мне, чьи опоры трещат?», «Как мне не рассыпаться, когда кажется, что сил уже не осталось?», «Есть ли смысл продолжать строить, если всё, что я построила, уже треснуло?». Не ждите ответов в виде голосов свыше — их не будет, а если будут, это повод обратиться к психиатру, а не к психогеографии. Ждите образов, ощущений, внезапных мыслей, которые приходят в голову, когда вы перестаёте их контролировать, когда вы отпускаете контроль, когда вы просто сидите и смотрите, не пытаясь ничего анализировать, не пытаясь отделить «важное» от «неважного», не пытаясь записать ответы до того, как они успели родиться. И когда что-то придёт — образ, слово, ощущение, мысль, — не отвергайте его, не говорите «это ерунда», «это я сам придумал», «это не считается». Запишите. Запишите всё, что пришло, не редактируя, не цензурируя, не оценивая. Это ваш диалог, ваш разговор с местом, которое стало зеркалом для вашей души.

Запишите в дневник этот диалог — вопросы и ответы, образы и ощущения, инсайты, которые, возможно, покажутся вам смешными, наивными, несерьёзными, недостойными называться «откровениями». Не судите себя. Не сравнивайте свои ответы с моими или с чьими-то ещё. У каждого места свой голос, у каждой души свой язык, у каждого диалога своя правда, которую нельзя измерить, взвесить, оценить по шкале «глубоко — неглубоко». Важно только одно: что вы сделали это. Что вы сели, закрыли глаза, задали вопросы и услышали — не голос камня, а свой собственный голос, но такой, каким вы его никогда не слышали, потому что всегда заглушали его шумом, суетой, чужими мнениями, бесконечными «надо» и «должна». Вы услышали себя. И это — главное, что может дать диалог с местом. Не ответы. Не инсайты. Не исцеление. А просто — встречу с собой. Встречу, которая, возможно, изменит вас больше, чем любой готовый ответ, любой умный совет, любая правильная инструкция. Потому что в этой встрече вы перестаёте быть туристом, потребителем, учеником, пациентом — вы становитесь собеседником. Равным. Живым. Настоящим.