Дороги мира и тропы души. Книга II: Путешествие к внутреннему стержню

Первый вопрос, который я задала этому месту, прозвучал не вслух — я не настолько наивна, чтобы разговаривать с камнями при других туристах, — а внутри, в той тишине, которая установилась между мной и базальтовыми колоннами.

Почему природа, которая кажется нам хаотичной, непредсказуемой, жестокой и равнодушной, здесь вдруг подчиняется строгим математическим законам, будто какой-то невидимый инженер проверяет каждый угол, каждую грань, каждое соединение?

Что за сила заставляет лаву, вырывающуюся из недр земли с температурой в тысячу градусов, остывать именно в шестиугольники, а не в квадраты, не в треугольники, не в бесформенные глыбы? Этот вопрос не был риторическим — я действительно хотела понять, какой закон, какая необходимость, какая логика стоит за этим порядком, потому что если порядок возможен в природе, значит, он возможен и во мне.

Геология даёт простой и одновременно удивительный ответ на этот вопрос. Базальтовые колонны образуются при медленном остывании лавы — когда раскалённая масса теряет температуру, она сжимается, и в ней возникают трещины, которые распространяются перпендикулярно охлаждающейся поверхности, подобно тому, как трескается грязь в пересохшей луже. Эти трещины стремятся к минимальной энергетической нагрузке, и при определённых условиях — равномерном охлаждении, однородном составе лавы, отсутствии внешних возмущений — они образуют сеть правильных шестиугольников, потому что именно шестиугольная решётка позволяет покрыть плоскость без зазоров и с минимальной суммарной длиной границ. Никто не проектировал эти колонны, никто не чертил их план, никто не следил за тем, чтобы каждая грань встала на своё место, — они выросли сами, потому что так диктовали законы физики, потому что это был самый экономный, самый эффективный, самый устойчивый из всех возможных вариантов.

Психологическая метафора, которая родилась у меня в голове в тот момент, была настолько очевидной, что я почти рассмеялась вслух. Так и психика, когда она «остывает» после периода высокой активности, стресса, перегрузки, когда спадает жар эмоций и утихает внутренний шум, стремится к структуре, к порядку, к экономии энергии, к устойчивым формам, которые требуют минимальных затрат на поддержание. Вопрос только в том, какие эти формы, каков этот порядок, какова эта структура у меня — и есть ли она вообще, или моя психика застыла в хаосе, в бесформенной глыбе, которая не может служить опорой ни для чего. Базальтовые колонны демонстрировали мне идеал, к которому можно стремиться, — не идеал красоты, а идеал эффективности, идеал устойчивости, идеал распределения нагрузки, где ни одна грань не перегружена и ни одна не бездействует.

Я смотрела на эти колонны, и мне казалось, что я вижу не камень, а чертёж — чертёж того, как может быть устроена человеческая душа, если дать ей время и не мешать остывать естественным образом, не вгрызаясь в неё, пока она ещё горячая, не пытаясь придать ей форму, которую я считаю «правильной». Лава не выбирала, какой ей стать, — она стала такой, потому что так работают законы физики. Может быть, и моя психика не нуждается в том, чтобы я насильно втискивала её в прокрустово ложе чужих представлений об «успешной личности», о «правильной жизни», о «нормальном человеке». Может быть, ей просто нужно дать время остыть и позволить трещинам распространиться туда, куда им нужно, — и тогда, возможно, внутри меня вырастет структура, столь же устойчивая, как эти базальтовые колонны, стоящие под ветром уже миллионы лет.

Чёрный песок скрипел под ногами, когда я делала шаг вперёд, к воде, которая билась о камни с равнодушной яростью, не спрашивая ничьего разрешения и не интересуясь моими чувствами. Ветер усиливался, срывал с волн белую пену и бросал её в лицо, но я не отворачивалась, потому что в этой холодной, колючей влаге было что-то живое, что-то, что напоминало мне: ты здесь, ты жива, ты чувствуешь, даже если последние годы казалось, что ты превратилась в камень. Я подошла к базальтовым колоннам почти вплотную, положила обе ладони на холодный, шершавый базальт и закрыла глаза. Миллионы лет давления, миллионы лет ветра и воды, миллионы лет, в течение которых эти колонны просто стояли, — и я стояла с ними, такая же маленькая и хрупкая, как песчинка на этом чёрном пляже, но почему-то не чувствовала себя ничтожной. Я чувствовала себя частью чего-то большего.

Когда я открыла глаза, ветер стих — не перестал дуть, нет, в Исландии ветер не стихает никогда, просто на минуту ослабел, будто давая мне передохнуть, будто признавая, что я выдержала этот первый экзамен. Я посмотрела на свои ладони — они были чёрными от базальтовой пыли, которая осталась на коже после прикосновения к камню, и этот чёрный след, который не смывался простым растиранием, казался мне чем-то вроде татуировки, которую я сделала себе здесь, в этом храме природы. Я не знала, что будет дальше, не знала, найду ли я ответы на свои вопросы, не знала, изменят ли меня эти дни в Исландии или я вернусь домой такой же, как уехала, — пустой, замёрзшей, потерянной. Но я знала одно: я сделала первый шаг. Я приехала. Я прикоснулась. Я спросила. И это уже было больше, чем я делала за последние годы.

Волна накатила на берег сильнее обычного, вода добежала почти до моих ног, и я машинально отступила на шаг назад, вспомнив предупреждения о «смертоносных волнах», которые утаскивают туристов в океан за секунду. Но в этом движении назад, в этом отступлении перед лицом стихии не было страха — было уважение, было понимание границ, было признание того, что я не всесильна, что я не могу контролировать океан так же, как не могу контролировать свою жизнь до конца. Базальтовые колонны не борются с волнами — они просто стоят, и волны разбиваются об их подножия, теряя свою силу, не в силах сдвинуть их с места. Может быть, и мне не нужно бороться с тем, что больше меня, — может быть, достаточно просто стоять и ждать, пока волны уйдут сами. Не геройствовать, не побеждать, не доказывать. Просто стоять. Просто быть. Просто оставаться собой, даже если я ещё не знаю, кто это — «собой».

Метафора шестиугольника: поиск своих опор

Я стояла у подножия базальтовых колонн, водила пальцами по их холодным, шершавым граням и вдруг поймала себя на мысли, что в каждой из этих колонн нет ничего лишнего — ни выступа, ни впадины, ни трещины, которая не была бы предусмотрена самой природой, самой геометрией, самой необходимостью выдерживать давление. Каждая грань здесь нужна, каждая работает, каждая принимает на себя часть нагрузки, передавая её соседним граням, и если бы одна из граней исчезла, вся конструкция потеряла бы устойчивость, потому что шестиугольник держится только тогда, когда все его стороны работают вместе, как единое целое. Любая шестиугольная структура — будь то пчелиные соты, снежинка или эта базальтовая скала — устойчива именно благодаря взаимной поддержке граней, их равноправию, их взаимозаменяемости, их способности распределять вес равномерно, без перекосов и перегрузок. Ни одна грань здесь не может существовать отдельно, потому что отдельно взятая грань — это просто линия, просто кусок камня, просто фрагмент, который ничего не держит и ничего не значит.

Я смотрела на эти колонны, и в моей голове сама собой родилась метафора, которая показалась мне настолько точной, что я чуть не рассмеялась вслух от неожиданности. Если базальтовая колонна — это структура, состоящая из шести граней, поддерживающих друг друга, то и моя личность, моя психика, моя способность стоять под ветром жизненных кризисов — это тоже структура, которая нуждается в опорах, в колоннах, в гранях, которые держат её, не дают рухнуть. Что является моими шестью несущими колоннами? Что держит конструкцию моей личности, не даёт ей рассыпаться под давлением внешних обстоятельств и внутренних кризисов, под тяжестью потерь и разочарований, под грузом чужих ожиданий и собственных страхов? Я перебирала в голове возможные ответы, и каждый из них казался мне одновременно и правильным, и недостаточным, потому что абстрактные понятия вроде «ценности» или «принципы» не держат — они вдохновляют, но не несут нагрузки.

В первой книге я много писала о «горах принципов» — о тех величественных, неприступных вершинах, на которые мы смотрим с надеждой и трепетом, о наших моральных устоях, о наших этических ориентирах, о том, что мы считаем правильным и неправильным, хорошим и плохим, достойным и недостойным. Горы принципов прекрасны, они возвышаются над внутренним ландшафтом, они задают направление, они напоминают нам, кто мы есть и к чему стремимся, но в повседневной жизни, когда ветер сбивает с ног, когда волны накатывают одна за другой, когда давление становится невыносимым, эти горы оказываются слишком далеко, слишком высоко, слишком отвлечённо, чтобы на них можно было опереться. Мне нужны были не горы — мне нужны были колонны. Конкретные, осязаемые, работающие здесь и сейчас, в этой минуте, в этом дыхании, в этом шаге по чёрному песку.

Базальтовые колонны, которые я держала за руки, были чёрными, шершавыми, холодными — в них не было ничего возвышенного, ничего вдохновляющего, ничего поэтического, они были просто камнями, которые выполняли свою работу: стояли, держали, не падали. Мои внутренние колонны должны быть такими же — не красивыми, не идеальными, не вдохновляющими, а работающими, надёжными, способными выдержать давление, даже если никто не аплодирует, даже если никто не замечает, даже если я сама не чувствую никакого восторга от их существования. Я начала перебирать в голове возможных кандидатов, прислушиваясь к себе, к своему телу, к своей интуиции, которая в последние годы почти замолчала, но здесь, на ветру, у чёрных скал, вдруг снова начала подавать слабые, неуверенные сигналы.

Первая колонна, которая пришла мне в голову, было моё физическое здоровье — тело, которое я последние годы эксплуатировала, не обращая внимания на его сигналы, на его усталость, на его боль, на его тихие просьбы о передышке. Тело, которое продолжало работать, даже когда душа говорила «не могу», которое продолжало двигаться, даже когда разум кричал «стоп». Тело, которое было моей самой первой, самой древней, самой надёжной опорой, потому что пока оно работает, пока оно дышит, пока бьётся сердце — есть шанс, есть время, есть возможность всё исправить. Я положила руку на грудь, чувствуя ритмичные толчки пульса, и вдруг поняла, как мало внимания я уделяла этой колонне, как много требовала от неё, как мало давала взамен. Здоровье — это не просто отсутствие болезней, это способность тела выдерживать нагрузки и восстанавливаться после них, это та самая базальтовая грань, которая держит весь дом, пока остальные колонны только строятся.

Вторая колонна — семья и близкие отношения, те люди, которые остаются рядом, даже когда я невыносима, даже когда я замыкаюсь в себе, даже когда я уезжаю на край света, не предупредив. В последние годы я часто забывала об этой колонне, принимала её как должное, считала, что она никуда не денется, и не замечала, как в ней появляются трещины — от невысказанных обид, от неотвеченных звонков, от того, что я всё время куда-то бегу и никогда не бываю здесь и сейчас. Принадлежность к кому-то, к чему-то, к племени, к роду, к кругу близких — это не просто социальная связь, это базальтовая опора, без которой личность начинает шататься, терять равновесие, крениться то в одну сторону, то в другую. Я вспомнила лица тех, кто ждал меня дома, и почувствовала, как эта колонна, которую я почти разрушила своим равнодушием, снова становится прочнее от одного только воспоминания, от одного только признания её важности.

Третья колонна — профессиональная реализация, дело, которое я делаю, то, ради чего я встаю по утрам (или не встаю, если опора дала трещину). В последние годы эта колонна стала для меня слишком важной, почти единственной, я возложила на неё весь вес своей идентичности, своего смысла, своей самооценки, и когда она начала трещать — а она начала, потому что ни одна колонна не выдерживает такого давления, — я чуть не рухнула вместе с ней. Профессия не должна быть единственной опорой, она должна быть одной из шести, равноправной, такой же важной, но не более важной, чем здоровье, чем семья, чем всё остальное. Я смотрела на базальтовые колонны и видела, как равномерно распределена нагрузка между ними — ни одна не перегружена, ни одна не бездействует, и от этого вся конструкция кажется такой надёжной, такой устойчивой, такой несокрушимой.

Четвёртая колонна — творчество, игра, хобби, то, что я делаю не ради денег, не ради признания, не ради результата, а ради самого процесса, ради радости, ради того, чтобы чувствовать себя живой. Эту колонну я убила первой — ещё в те времена, когда решила, что взрослый человек не имеет права тратить время на «бесполезные» занятия, на рисование, на музыку, на стихи, на всё, что не приносит денег и статуса. Я заменила творчество на продуктивность, игру на эффективность, радость на достижения — и теперь, стоя у базальтовых колонн, я вдруг остро, почти физически почувствовала, как мне не хватает этой грани, как шатается конструкция без неё, как пусто в том месте, где когда-то была радость. Творчество не роскошь, не привилегия избранных, не хобби для пенсионеров — это базальтовая опора, без которой личность теряет свою устойчивость, потому что в ней не остаётся места для игры, для спонтанности, для жизни.

Пятая колонна — духовные и ценностные ориентиры, то, во что я верю, что считаю правильным, что задаёт направление моим поступкам и мыслям, даже когда я этого не замечаю. Эта колонна — самая незаметная, потому что она не кричит о себе, не требует внимания, не болит, когда всё хорошо, но в моменты кризиса именно она оказывается той самой опорой, которая не даёт окончательно рухнуть в бездну отчаяния. В последние годы я редко думала о ценностях, редко спрашивала себя, что для меня действительно важно, редко сверяла свои действия с внутренним компасом, и от этого компас заржавел, стрелка застыла, а я потеряла направление. Я стояла у базальтовых колонн, чувствуя под ладонями камень, и думала о том, что мои ценностные ориентиры могут быть такими же прочными, если я буду о них помнить, если я буду к ним возвращаться, если я буду проверять свою жизнь на соответствие тому, во что я верю.

Шестая колонна — одиночество, время с собой, способность быть наедине со своими мыслями, чувствами, страхами и желаниями, не убегая от них в работу, в сериалы, в социальные сети, в бесконечную болтовню ни о чём. Эту колонну я тоже разрушила — заполнила каждую свободную минуту шумом, контентом, информацией, лишь бы не оставаться наедине с тем холодом, который поселился внутри меня после всех потерь и разочарований. Одиночество не равно изоляции, это не проклятие и не наказание — это способность быть с собой, опираться на себя, находить в себе ресурсы, когда внешние опоры шатаются или исчезают вовсе. Исландия, с её бесконечными пустошами и редкими людьми, была идеальным местом, чтобы восстановить эту колонну, чтобы снова научиться быть одной — не одинокой, а одной, с собой, с ветром, с камнями, с тишиной.

У каждого человека, который когда-нибудь прочитает эту книгу, набор колонн будет своим, уникальным, неповторимым, как отпечаток пальца, как рисунок вен на ладони, как голос, который нельзя спутать ни с каким другим. Для кого-то шестой колонной будет не одиночество, а вера в Бога, не рефлексия, а молитва, не внутренний диалог, а тишина перед святыней. Для кого-то вместо творчества будет спорт, вместо профессиональной реализации — служение другим, вместо семьи — сообщество единомышленников. Нет правильного набора, нет идеального шестиугольника, который подошёл бы всем, — есть только мой шестиугольник и ваш, каждый со своей геометрией, каждый со своей историей трещин и восстановлений, каждый со своим способом стоять под ветром.

Вопрос не в том, сколько колонн в моём шестиугольнике, и не в том, как они называются, — вопрос в том, достаточно ли их, чтобы конструкция стояла, чтобы она не рухнула при первом же порыве ветра, при первом же ударе волны, при первом же кризисе, который неизбежно случается в жизни каждого человека. Одна колонна — это не дом, это памятник, который упадёт, как только подгниёт основание. Две колонны — это уже устойчивее, но всё ещё шатко, потому что любая трещина в одной из них перегружает другую, и та трескается следом. Три колонны — лучше, но всё ещё нестабильно, потому что треугольник, в отличие от шестиугольника, не распределяет нагрузку равномерно, он перекладывает её на одну из вершин, которая рано или поздно не выдерживает. Шесть колонн — это оптимум, это та самая форма, которую выбрала природа за миллионы лет эволюции, потому что она доказала свою эффективность, свою надёжность, свою способность выдерживать давление.

Я стояла у базальтовых колонн, перебирала в голове свои шесть опор и чувствовала, как постепенно, камен за камнем, выстраивается во мне новая конструкция — не идеальная, не законченная, не блестящая, а просто устойчивая, просто способная стоять. Мои колонны были потрескавшимися, местами расколотыми, местами — наклонёнными под опасным углом, но они были, они существовали, они держали, и это было главное. Я не знала, сколько времени потребуется, чтобы восстановить каждую из них, чтобы заделать трещины, чтобы выровнять наклон, чтобы добавить новые грани, если старые окончательно разрушатся. Но я знала, что теперь у меня есть чертёж, есть план, есть понимание того, что держит меня, — и это знание уже делало меня прочнее, чем час назад, когда я только подъехала к этому чёрному пляжу и впервые увидела базальтовые колонны.

Практика «Шесть колонн»

Ветер стих настолько, насколько вообще может стихнуть ветер в Исландии, — то есть он всё ещё дул, но уже не пытался сбить меня с ног, и в этой относительной тишине я достала из рюкзака блокнот и карандаш, которые везла с собой из дома, но до сих пор не решалась открыть. Чёрный песок сыпался на страницы, ветер норовил вырвать блокнот из рук, но я прижала его локтем к базальтовой колонне и начала рисовать — не идеально ровный шестиугольник, а символический, схематичный, корявый, какой и бывает у настоящего архитектора, который делает первый набросок, а не у художника, который выводит линии по линейке. Этот шестиугольник был кривым, асимметричным, с гранями разной длины, но в нём было что-то живое, что-то настоящее, что-то, что не стыдилось своего несовершенства, потому что оно было честным. Я смотрела на этот набросок и думала о том, что сейчас впишу в его грани самое важное, что есть в моей жизни, — не абстрактные ценности, не правильные ответы, которые я должна была бы дать на психологическом тесте, а то, что реально держит меня, не даёт упасть в пропасть, когда всё идёт не так.

Я взяла карандаш и в первой грани написала «Здоровье» — не потому, что я была здорова в тот момент (честно говоря, я замёрзла, устала и хотела в туалет, что вряд ли можно назвать идеальным самочувствием), а потому, что моё тело, несмотря на все мои жалобы и недовольства, продолжало работать, дышать, стоять, идти, чувствовать. Это было моей первой, самой древней, самой надёжной опорой — тело, которое не спрашивает, хочешь ли ты сегодня вставать, а просто поднимает тебя с постели, потому что так надо, потому что так заведено, потому что у него нет права голоса в этом вопросе. Во второй грани я написала «Семья» — не идеальная семья из глянцевых журналов, а моя, реальная, со ссорами, обидами, недопониманием, но и с той глубокой, невысказанной связью, которая не рвётся даже тогда, когда кажется, что всё уже разрушено.

В третьей грани — «Дело», моя профессия, моя работа, то, ради чего я вставала по утрам даже в самые чёрные дни, когда не было ни сил, ни желания, ни надежды. В четвёртой — «Творчество», то, что я запретила себе много лет назад, назвав «бесполезным баловством», но что всё равно прорывалось наружу в виде случайных стихов, набросков на полях, неоконченных рассказов, которые я никому не показывала. В пятой — «Смысл», то самое «зачем», без которого, как учил Виктор Франкл, жизнь становится невыносимой, даже если есть всё остальное. В шестой — «Одиночество», способность быть с собой, не убегать от своих мыслей и чувств в шум, в работу, в бесконечную ленту социальных сетей.

Когда я вписала все шесть названий, я отодвинула блокнот на расстояние вытянутой руки и посмотрела на него так, будто видела впервые, — будто это был не мой рисунок, а карта чужой жизни, которую мне предстояло расшифровать. Шестиугольник получился кривым, несимметричным, грани разной длины, некоторые были едва намечены, другие, наоборот, жирно обведены, будто я боялась, что они сотрутся, если нажать на карандаш слабее. В этом рисунке не было ничего эстетичного, ничего такого, что можно было бы повесить на стену и любоваться, — но в нём была правда, та самая правда, которую я так долго от себя прятала, притворяясь, что всё в порядке, что я сильная, что я справлюсь, что мне ничего не нужно. Колонны, которые я только что назвала, были моими, настоящими, выстраданными, не взятыми из книжек по саморазвитию и не подсказанными психологом, — они выросли из моего опыта, из моих падений и подъёмов, из моих слёз и редких улыбок, из всего того, что составляло мою жизнь последние годы.

Но самое важное предупреждение, которое я должна сделать сейчас, читая эти строки вам, — это предупреждение о том, что ваши колонны не должны быть теми, которые вы «должны» иметь, и не теми, которые «принято» считать опорами в вашем кругу, в вашей культуре, в вашей семье. Я могла бы написать в своей шестой грани «Вера в Бога» — это было бы правильно, социально одобряемо, это вызвало бы уважение у многих читателей, но это было бы ложью, потому что веры в Бога у меня нет, и пытаться сделать её своей колонной — значит построить дом на песке, который размоет первой же волной. Ваши колонны — это не то, что вы хотите иметь, не то, что вы должны иметь, не то, что другие считают важным, — это то, что реально работает в вашей жизни сегодня, прямо сейчас, в эту минуту, когда вы читаете эти строки и держите в руках карандаш. Проверьте каждую колонну телесным откликом: если при мысли о ней у вас теплеет в груди, расслабляются плечи, становится легче дышать — это ваша колонна, оставляйте её. Если при мысли о ней вы чувствуете напряжение, сомнение, желание придумать что-то другое, более «правильное» — уберите её, она не ваша, она краденая, чужая, взятая напрокат у того, кем вы не являетесь.

Я смотрела на свой шестиугольник, и в голову мне лезли сомнения, которые я не могла игнорировать, потому что они были честными — такими же честными, как этот корявый рисунок на коленке. «Здоровье» — но разве я забочусь о своём здоровье? Разве я не игнорирую сигналы тела, не работаю до изнеможения, не сплю по четыре часа в сутки, не питаюсь чем попало? Имею ли я право называть здоровье своей колонной, если я обращаюсь с ним как с врагом, которого нужно победить, а не как с опорой, которую нужно беречь? «Семья» — но разве я не отдалилась от них за последние годы? Разве я не пропускаю звонки, не отменяю встречи, не отвечаю односложно на их вопросы о моей жизни? Разве семья — это опора, если я сама от неё отталкиваюсь, боясь, что она увидит мою слабость, мою усталость, моё отчаяние? «Творчество» — но разве я что-то создала за последние годы? Разве я не убила в себе эту колонну, когда решила, что взрослые люди не рисуют, не пишут стихов, не поют в пустой квартире? Сомнения эти были острыми, как базальтовые осколки, они впивались в кожу, заставляли меня сомневаться в самом праве называть эти колонны своими.

И всё же я оставила их все — не потому, что они были идеальными, а потому, что они были моими, и признание их существования было первым шагом к тому, чтобы укрепить их, починить, вернуть им прочность, которую я сама же и разрушила своим невниманием, своей усталостью, своей верой в то, что «я справлюсь одна». Потрескавшаяся колонна — это всё равно колонна, она всё ещё держит, даже если держит не так хорошо, как когда-то, даже если в её трещинах застрял чёрный песок, даже если её верхушка наклонена под опасным углом. Я смотрела на свой шестиугольник и видела, какие колонны выглядят прочными, почти невредимыми, — это были «Дело» и «Смысл», те самые, на которые я возложила весь вес в последние годы, те самые, которые работали на износ, не получая поддержки от остальных, те самые, которые рано или поздно должны были треснуть под этой непосильной нагрузкой. И я видела, какие колонны выглядят потрескавшимися, сколотыми, готовыми рассыпаться при первом же давлении, — это были «Творчество», которое я почти убила, и «Одиночество», которого я боялась как огня, и даже «Здоровье», которое я эксплуатировала безжалостно, не давая ему ни отдыха, ни восстановления.